Нулевой Субъект

Джон чувствует, как под его пальцами, лежащими на сонной артерии, учащается чужой пульс. Ритмичные, сильные удары — как барабанная дробь под тонкой кожей — стучат ему прямо в ладонь и эхом отдаются в костяшках. — Так и будешь стоять? — спрашивает Джон, будто бы не просто ждёт, а требует от Боба сопротивления. Но тот стоит. И даже отражению в зеркале понятно, что картинка не изменится. Джон делает вид, что его собственное дыхание не становится глубже. Он давит внутри себя слабость, желающую просочиться наружу вместе с обещанием остаться хотя бы на этот раз. На отсутствие лица Джон натягивает маску учёного, который всё ещё наблюдает в стерильных условиях за реакцией Субъекта. Но это — чистый самообман. Год разлуки и бегства напоминают Джону о том, чего стоит жизнь. На самом деле он за неё не отдал бы и цента в кармане, но раз такое дело — он сполна забирает у Боба всё то, чего ему не хватало. Он медленно скользит большим пальцем по наряжённому горлу, ощущая под кожей хрящ трахеи. Он чувствует, как Боб сглатывается — это такое судорожное и влажное движение. Рука сжимается. Не резко, но неумолимо, как тиски гидравлического пресса, перекрывая дыхание ровно настолько, чтобы Боб почувствовал прилив адреналина, но не паники. Головокружение от нехватки воздуха наступает спустя несколько секунд. И вместе с этим чувством внутри растекается тёмная, только ему знакомая покорность. Душат Боба, но сходит с ума лишь Джон. Он фиксирует: у Боба расширяются зрачки и приоткрываются губы. Воздух обрывается на полуслове, и мир, должно быть, сужается до точки ответного взгляда. Невыраженное «смотри на меня» фиксируется в памяти Боба, как запись в бумажном журнале, только не ручкой, а подушечкой пальца. Смотри. Боб подходит ближе, и давление на его шею становится сильнее. Ему перекрывают кровоток. Держат до красноты на лице, а потом разжимают пальцы. И Джон медленно скользит большим по напряжённому горлу, ощущая как под кожей проходит спазм (Боб сглатывает и морщится от лёгкой боли). Воздух с шипением врывается в его лёгкие. Что ж, он может записать, что он может дышать. Джон считает про себя несколько секунд, а потом сдаётся, отступая в глубь номера. — Я смотрел сводки, — признаётся Уокер. Голос у него низкий, но твёрдый. В нём звучит власть, оточенная за годы руководства проектом. — Из десяти упоминаний о поджогах, только три принадлежат тебе. Это то, что я могу доказать. Например, Сэитл, 14 марта. Лаборатория в промышленном районе. Например, Альбукерке, 2 июня. Мобильный исследовательский комплекс. Например, Феникс, 18 сентября. Под прикрытием клиники репродукции. — Везде одинаковые следы, — говорит Джон. И он опускается на кровать, как на трон — властно и уверенно, и смотрит на Боба с невысказанным вопросом, скучал ли тот по нему или случал по его контролю. Ведь даже сейчас он ведёт себя так, словно этот номер — его. И постель его. И мебель его. И люди рядом — они тоже принадлежат ему. Джон продолжает: — Везде одинаковые следы. Перегрев серверов и химические реагенты. Я анализировал отчёты о пожарах. Поиск паттернов всегда даёт результат, вот, что хочет сказать Джон. Но Боб слышит другое, Боб слышит «я тебя искал». — Ты знаешь про лабораторию в Денвере? — вопрос заставляет заземлиться. И Боб медленно кивает. В ответ он спрашивает: — А ты знаешь про ту, что в Атланте? Джон хмыкает, конечно, он знает. — Подойди, — Джон указывает на пространство между своими ногами. — Сюда. Боб тут же готовится заранее считать шаги. Он опускает взгляд на расставленные ноги Джона. Красиво. Три шага. Даже не само положение так цепляет, как уверенность, от которой у Боба в груди всё сжимается и горит. Он делает ещё два шага к кровати и останавливается, чтобы полюбоваться редкой картиной того, как он возвышается над человеком, что так и норовит его поставить на колени. Приходится следить, чтобы дыхание было ровным. Это не карикатура на подчинение, но точно что-то похожее на искусство. Тело на секунду наливается медью. Ещё шаг. Расстояние между ними становится меньше приличного в несколько раз. Джон кивает на пол без лишних слов. Он просит не просто упасть, он требует опуститься красиво. Один коленный сустав за другим. Боб плавно сгибает ногу. Одну… другую… Ему хватает смелости медленно опуститься вниз. Пол жёсткий, но Боб старается думать только о том, что Джон к нему достаточно близко, чтобы задеть… Пока только ворс дешёвого ковра с выцветшим узором впивается в ноги, но Боб предвкушает, что это чувство перебьётся тёплой рукой. Джон говорит, Джон приказывает: — Ладони на бёдра. Плечи расправь. Голос становится тише, но чётче, будто режет стекло. И Боб знает, что за этим должно последовать. Послушание. Чистое «я сделаю для тебя всё». Даже будучи сверхчеловеком, рядом с Джоном он ведёт себя, как сомнамбула. Голод по тому, чтобы им руководили, устанавливает границы для его нового тела. Он изменён. Чудовищно изменён инъекциями, сессиями и наркотой. Не было ни для, чтобы Боб был собой — чистым, настоящим, не искажённым под эндорфиновым голодом или кетаминовым туманом. Его «я» было и есть лишь временной конфигурацией молекул в синапсах. Джон медленно проводит языком по внутренней стороне зубов, оценивая каждое движение Боба: подрагивание в его пальцах, нервный смешок, неуверенность, с которой он ждёт стоящего приказа. Во взгляде Джона появляется что-то почти ласковое (если бы ласка могла быть стальной). Он говорит: — Считай вслух. И Боб, что год скрывался тенью, начинает считать один. Начинает считать два. Начинает считать три. Здесь, на коленях перед Джоном, он снова чувствует себя цельным. Он считает четыре. Он считает пять. Он считает себя реальным и настоящим. В конце концов, Джон всё же проводит пальцами по его щеке. Он смотрит на него сверху вниз. Под масками доктора Уокера никогда не бывает лиц, но во взгляде у него сейчас если не ад, то липкая необходимость быть рядом. Это чувство завелось в нём, как паразит под кожей, ещё в стерильных условиях лаборатории, и это чувство не отпустило его до сих пор. Боб считает до двадцати. Боб считает до двадцати пяти. — Как ты думаешь, сколько ударов ремнём ты можешь выдержать теперь? Боб сглатывает, он честно отвечает «не знаю», а потом будто бы с вызовом бросает «проверь». Если нужно — то хоть сейчас. Джон мягко смеётся, проводя пальцем по уголку его губ. — Нет, — говорит он, — сейчас я не хочу проверять, насколько сильнее ты стал. Если честно, он больше не хочет проверять людей на прочность. Он не хочет ни ломать, ни чинить. Он просто… — На какой цифре ты остановился? Боб считает около тридцати? Пятидесяти? Он качает головой, потому что сбился, и потому что Джон совсем плохо, просто ужасно за ним следит. — Начать заново? — спрашивает Боб. На его удивление, Джон снова говорит «нет». Он медленно, почти театрально, расстёгивает свою пряжку. Потом ширинку. Всё его существо сосредоточено на лице боба, на том, как заостряются его черты, как взгляд прилипает к рукам. Боб шумно сглатывает. А Джон говорит (и теперь Боб понимает, что он попросту тянет время): — Даже не знаю, что с тобой сделать, — он тянет эту мысль, и она ножевой болью проходит в нутро. Боб просто знает, что ему не разрешат наклониться к колену, прижаться к бедру. — За то, что не слушал меня. За то, что сжёг все данные в моей лаборатории. За то, что продолжаешь уничтожать исследования, которые могли бы изменить мир. Джон цокает языком, будто бы действительно разочарован. Боб ухмыляется. Он на такое не поведётся, но ему правда больно, что он вынужден держать дистанцию и ощущать прохладу комнаты и свои напряжённые бёдра. — А я знаю, — Боб быстро проводит языком по губам, чтобы этот жест остался незамеченным. — Ты можешь меня поощрить… можешь меня похвалить… можешь мне позволить сделать тебе приятно. Джон с шумом выдыхает. Он бы рад хвалить, но он терпеть не может беспорядок, огонь и кнопку Delete. А Боб говорит: — У меня будет для тебя подарок. Джон приподнимает брови. Прошлый подарок Боба принёс ему только проблемы. Правда не всегда бывает так хороша. Неведение истинное благо. Джон был не против обманывать столько лет и видеть свою жизнь свободной и контролируемой только им одним. Неприглядно быть пешкой в руках других пешек. Задумчиво поглаживая Боба по щеке, Джон говорит, что ему нужно подумать. И время снова растягивается на секунды, которые Боб считает вслух. Ожидание — это ад. Круг, который Данте упустил, пока разбирал загробную жизнь по кусочкам. Каждому — да по его греху. Боб сглатывает, он уверен, что его зрачки теперь до ужаса большие, что они заполнили всю радужку, как Джон заполнил собой его личное пространство. Нравится ли Бобу ожидание? Да никогда. Но сейчас эта пытка похожа на восточную сладость. Может, поэтому у него так сводит скулы. Поэтому он не может отстраниться, представляя, как рука снова сожмёт горло или как Джон откинется на кровать и разрешит ему действовать. — Рот, — коротко командует Джон. Он обнажает себя, и всё будто приходит в действие. — Из всех подарков, которые я хочу получить, это твой язык. И ни слова про зубы, потому что это факт — Джон ненавидит укусы ниже пояса. Джон терпеть не может заигрывания, которые переходят в напряжение и борьбу за собственную безопасность. Джона совсем не возбуждает, когда кто-то пытается сделать его слабее. Джона совсем не возбуждает (если только самую малость), когда кто-то собирается им руководить. Джон никому (или почти никому) не отдаст это право. Боб опускает взгляд вниз. Боб наклоняется вперёд. Его дыхание — горячее и влажное, — касается кожи прежде, чем его губы. Мягкие — фиксирует Джон. Первое прикосновение — это нежный, почти невесомый поцелуй у основания члена. Потом язык — плоский, широкий, — проводит медленную и влажную линию снизу вверх, заставляя всё тело напрячься в судороге. Как сладко. Джон издаёт тихий и протяжный стон. Он закидывает голову назад, смотрит в потолок с трещинами, и пытается ухватиться за остатки научной отстранённости, но Боб кончиком языка касается уздечки… Боб гладит внутреннюю сторону его бедра…, и Джон находит для себя только тяжесть внизу живота. Крепкий узел, в который скручивается желудок, когда по пищеводу вместе со слюной течёт что-то густое, тёмное и липкое, как смола. Пожалуй, это отравление. Или что-то вроде того. Год разлуки превратил весь его научный интерес в одержимость, а подчинение — в единственную форму любви, которую он мог признать. Джон опускает взгляд с потолка на Боба. Тот берёт его член полностью в рот, даже без намёка на рвотный рефлекс. Его горло расслабленное и податливое настолько, что полностью принимает длину. Вау. Джон тянет руку вперёд, запутывает пальцы в тёмные и вьющиеся волосы, и только после этого позволяет себе снова издать низкий и хриплый стон. Между пальцев пряди скользят, как шёлковые ленты. Джон вспоминает, как фиксировал ими чужие запястья, и эта мысль отдаётся в паху ноющей болью. Пожалуй, ему этого не хватало — каких-то привычных действий, контролируемых положений. Боб сейчас сам по себе — делает что хочет и как хочет. Джон не таскает его за волосы, и даже не дёргает, просто держит ладонь на его затылке, чувствуя, как мышцы, которые не так-то просто было бы разрезать ножом, сейчас полностью расслаблены под его прикосновением. — Тебе это нравится? — спрашивает Джон. Боб в ответ только тихо мычит. Он позволяет почувствовать каждую точку контакта: влажное тепло, ласкающий язык и — против приказа — лёгкое давление зубов. Джон пытается найти упору, пальцами впиваясь в покрывало, но нарастающая волна мягко покачивает его на тёплом выдохе сквозь зубы. — Да, вот так, — шепчет Джон. Его голос срывается, и он не думает о том, как казаться не сломленным. Это отчасти освобождает. Не даёт лишний раз подумать «не о том». Боб работает ртом с откровенным, почти клиническим знанием дела, словно изучил каждую реакцию его тела за время разлуки по памяти. Его язык скользит по уздечке, заставляя Джона выгнуться. Пальцы впиваются в бёдра. Боб оставляет белые отпечатки на его коже, приковывая к одному месту. К его кровати. Временной, но всё же ЕГО кровати. Когда пальцы перестают так сильно сжимать, Джон начинает двигать бёдрами — мелко, податливо, чувствуя, как Боб принимает этот ритм. Его язык совершает точные, выверенные движения — он ласкает уздечку, давит на самый чувствительный участок под головкой. И Джон стонет. Он, чёрт возьми, не может удержать в себе ни единого звука. Под ласками его тело реагирует само, оно не спрашивает у сознательной части мозга разрешения. Оно просто… он просто… Чёрт. Он видит, как веки Боба закрываются от наслаждения, как его пальцы сжимаются в кулаки на собственных бёдрах, словно ему приходится сдерживать себя, чтобы не взять больше, чем ему позволено. Он и так не просто прикоснулся к Джону без разрешения, он оставил на нём следы. И эти следы ощутимы даже сейчас. Будто Джона всё ещё пытаются держать, будто на его бёдрах всё ещё есть сжатые до побеления пальцы. Эта внутренняя борьба, наряду с абсолютной властью над невероятной силой, немного Джона пьянит. Как пятничный вечер, когда лучшим другом становится марка шотландского виски с его именем. Купаж класса «де люкс» — сраный Джонни Уокер Блэк Лейбл — выслушивает мысли доктора Джона Ф. Уокера. И нихрена в ответ не говорит. Не зря он всегда считал, что лучший слушатель тот, кто не может тебе ответить. Джон чувствует, как подкатывает оргазм. Горячий и неумолимый. Но Джон не хочет заканчивать это здесь. В этой возвышающей позе, пока у Боба ноют колени. Он хочет большего. Он хочет ВСЕГО. — Стой, — Джон знает, что его голос совсем не похож на приказной тон, но он оттягивает Рейнольдса на волосы, заставляя выпустить член с до ужаса влажным звуком. Боб облизывает свои губы. Они всё ещё блестят от слюны. Он тяжело дышит, но смотрит на Джона вопросительно. Без всякого рода протеста, просто ждёт, что тот скажет дальше. Ждёт команды. Как служебный пёс. — Ложись на кровать, — Джон отползает от края кровати, его руки дрожат, когда он рывками стягивает с себя брюки и швыряет их на пол. — На спину. Боб повинуется молча, перекатываясь ближе к Джону. Пружины кровати скрипят под его весом. Но… нормально. Боб чувствует себя нормально. Его тело напрягается, мускулы играют под бледной кожей, и он думает о том, что отсутствие холодной кушетки и тонкой пелёнки под спиной, их близость делают более непредсказуемой, но зато настоящей. Джон, должно быть, делает то, что хочет, а не то, что должен. — Держи руки над головой, но сперва, — Джон замолкает, секунду он возится рукой рядом с постелью, а потом бросает Бобу на грудь маленький, серебряный пакетик. — Натяни это. Боб подхватывает пальцами упаковку, не отрывая взгляда от Джона, он неуклюже рвёт фольгу. Его руки, те самые, что крушили стены лабораторий, теперь натягивают презерватив на его член с таким сосредоточенным видом, что у Джона сводит скулы от желания улыбнуться. Будто это важнейшая часть протокола, он ведёт пальцами по резинке. На подушечках остаются следы смазки. Он тихо хмыкает, и после поднимает руки, пока запястья не упираются в резную спинку кровати. Вторую упаковку Джон открывает сам, раскатывая презерватив по своим пальцам. Боб смотрит на него внимательно. Как и положено, руками он сжимает изголовье крепко. Избыточная сила заставляет дерево тихо поскрипывать. — Если честно, — Боб смотрит за тем, как Джон стаскивает с него одежду. — Я представлял себе это иначе. Джон негромко интересуется, что именно Боб представлял. — Ты столько раз останавливал меня, что теперь мне не верится, что ты… вот так просто в одной постели со мной. — Когда всему придаёшь слишком много значения, это заставляет терять суть. Думаешь уже не о том, что тебе нравится, а о том, как оно должно быть, чтобы понравиться. Анализируешь не свои чувства, а то, какими они должны быть. И несоответствия выводят. Джон пытается сказать, что нет и не будет идеального момента, чтобы с кем-то сблизиться. Ты просто готов или просто не готов, вот, что произносит Джон ровно в 23:48 по местному времени. Он фиксирует состояние Боба: обнажён, податлив. Следствие простое: от этого положения — он в десятки раз опаснее и притягательнее. Джон давит ему ладонями на внутреннюю часть бёдер, заставляет ноги согнуть в коленях, и потом говорит: — Расслабься. Пальцы, вокруг которых натянута резинка, скользят между ягодиц, и всё это время взгляд Джона прикован к чужому лицу. Он бы мог записать: болевой порог выше среднего. Способность принимать ещё не изучена до конца. Наверное, Боб просыпался от кошмаров, где вся его свобода была лишь затянувшимся тестом. Первые пальцы проходят туго. Боб резко вдыхает через нос, его глаза на секунду закатываются, но он всё равно не издаёт ни звука. Его бёдра неподвижны. Он совершенный, думает Джон, совершенный и послушный материал. Лучший из тех, кто Джону доводилось видеть. Он вставляет пальцы по костяшки и ждёт, когда нутро перестанет его так плотно обхватывать. — Говори, если будет больно, — бормочет Джон. Но это — ритуальная фраза. Часть привычной формальности. Они оба знают — Боб не скажет. Это не его роль. Его роль — это терпеть. И наслаждаться этим. Джон ведёт пальцами обратно, растягивает презерватив и добавляет третий палец. Боб не шевелится, когда его снова заполнят до краёв. Он тяжело дышит, но заставляет нутро не пульсировать и не сжиматься. Пальцы медленно начинают продавливать нутро. Расталкивать непривыкшие к наполнению мышцы. Собственное возбуждение у Джона начинает ныть. Он внизу слишком тяжёлый, налитый. И это почти что больно. Грешным делом, Джон даже немного жалеет, что не кончил Бобу на язык. Отвлекаясь от собственных ощущений, он смотрит на то, как мышцы чужого пресса вздрагивают. Челюсть у Боба сжата, но в глазах — лихорадочное, почти экстатическое ожидание продолжения. Джон наклоняется к нему, и в самые губы шепчет: — В стерильных условиях я бы так никогда не сделал. Боб кивает: он это прекрасно знает. Но он не знает почему. И ему страшно спросить. А Джон продолжает: — Но иногда хотелось. — Только иногда? — Боб выглядит жалко, когда задаёт этот вопрос. По крайней мере, в своих глазах он представляет, насколько это унизительно требовать любви и тепла от того, кто холоднее мембраны стетоскопа. Он пытается выставить это за провокацию, но Джон тихо смеётся, качая головой. — Может быть, даже чаще, чем иногда. Боб рад, правда рад, но… он облизывает губы. Не знает, что сказать. Ему проще услышать приказ, а не голос, похожий на грязный и низкий шёпот. — Ты готов? Боб кивает, хотя его нутро ещё туго впускает пальцы. Но Джон продолжает свою работу, входя и выходя с мерзко-влажным звуком. Боб скулит. Коротко, глухо, как собака. Его пальцы белеют на спинке кровати. — Да, — повторяет Боб. Звук, что он издаёт, больше поход на скрип ржавой двери. Но, чёрт возьми, да. Он готов. Он хочет. Он думает, что сойдёт с ума, если не получит Джона ближе. — Пожалуйста. Эта просьба добивает. Джон вынимает пальцы. Он смотрит Бобу в глаза, пока тот непроизвольно дёргается вперёд, в поисках утраченного давления. Пустота гудит. Джон приподнимается на коленях, направляя себя к подготовленному, влажному входу. Стискивая зубы, он проталкивается внутрь, натягивает Боба на себя до самых яиц и замирает, чтобы дать им двоим время. В условиях своего рабочего кабинета Джон бы просто считал цифры — пять секунд передышки, одно движение назад, одно вперёд, ещё пять секунд, пока между этими показателями не останется единицы на всё — и на вдох, и на толчок. Но в условиях номера 317, Джон позволяет себе не думать. Он прикусывает мочку чужого уха: зубы на мгновение впиваются в мягкую плоть до лёгкой боли, а потом Джон губами сползает по шее, оставляя влажный след, который тут же холодеет на воздухе. Боль. Напряжение. Горячая, невероятная теснота. Боб издаёт сдавленный, хриплый звук, его тело выгибается дугой от первого толчка, но он не отталкивает Джона. Наоборот. Его ноги обвиваются вокруг поясницы Джона, притягивая глубже, принимая всю длину. Джон снова не шевелится, давая привыкнуть к тому, как ощущается член внутри. Собственное тело дрожит от усилия сдержаться. Он ждёт какое-то время, целуя шею и грудь, а потом начинает двигаться. Сначала медленно, почти нежно, выверяя каждый толчок. Потом быстрее. От горячего тепла внизу, Боб совершенно не может сложить слова в цельные предложения. Иногда он хрипло произносит имя, иногда заканчивает только на «Джей». Он тянет «о», но так и не может полностью протянуть «один». Джон уже даже не помнит ощущение бейджа на шее: удивительно, как такие долгие, важные вещи, стираются из памяти всего лишь на 365 дней. Стены отражают звук их шлепков, а постель впитывает запах разгорячённых тел. Джон натурально любуется тем, как его толчка заставляют Боба сжиматься. Он ладонью оттягивает его ягодицу, массирует, пока точными движениями пытается загнать член глубже. Прицельно. Он точно знает, что Боб сможет выдержать больше, потому что его тело готово к битвам насмерть. А разум уже расколот достаточно, чтобы не бояться его сломать. Боб просто идеальный человек для всего нездорового, больного и пошлого. И Джон, понимая это на всех уровнях, просто пытается сделать ему хорошо. Стимуляция простаты даёт результат — Боб вздрагивает, а потом и сам пытается насадиться, точно повторив ту самую глубину и угол… Ему горит, как нужно ощутить Джона в себе. Желательно, под кожей. И со всеми вытекающими словами, как он им хоть немного дорожит. Кровать бьётся о стену, выбивая сухой, деревянный стук. Воздух наполняется их тяжёлым дыханием. Потом наполняется сдавленными стонами. — Не сдерживайся, — Джон вбивает в него эту мысль вместе с очередным глубоким толчком, от которого у Боба перехватывает дыхание. Его рука сжимается на бедре, оставляя красные отметины. Боб жмурится, а когда открывает глаза, они меняют свой цвет на жёлтый. Лицо искажается гримасой на стыке боли и наслаждения. Правда в том, что он сходит с ума. И потому будет ещё больше сходить, если Джон продолжит или внезапно остановится. Боб заведомо в проигрышном и зависимом положении. Говорят, что бывших наркоманов не существует. Так вот — не врут. У Боба новая зависимость от чужих рук. От одобрения Джона. От его взгляда, который задерживается на нём дольше, чем на десять секунд. Боб стонет громче, его пальцы скользят по спинке, не в силах удержаться. Истощенное удовольствием тело никак не может выразить все ощущения через оргазм, но Боб так близко к этому. И он чувствует — ещё немного, ещё малость Джона внутри, и мир станет менее громким, но точно ярким. На время Боб теряется в том, где он находится. Его тело нагревается, и припечатывается к кровати только руками Джона. Тот пытается поймать взгляд, но Боб совершенно расфокусирован. Он пульсирует на члене почти безостановочно, и кончает первым, продолжая податься навстречу толчкам. Он насаживается и насаживается. Его движения сбивчивые, жадные. И безостановочные. Вкупе с тем, как крепко начинает сжиматься его нутро, Джон просто не может терпеть. Его заставляют кончить так быстро, вырывая оргазм из самой глубины. Из-под всех слоёв сдержанности и приказов. С тихим, сдавленным рыком, он входит глубоко, и заливает презерватив горячей пульсацией. Его тело обмякает, он падает на Боба, чувствуя, как тот всё ещё содрогается в мелких, остаточный конвульсиях. Так проходит несколько минут. Тишина нарушается только их выравнивающимся дыханием и мерным гулом холодильника за стеной. Джон отстраняется, не глядя на обнажённое тело, из которого плавно выскальзывает. Он снимает и выбрасывает презерватив в мусорное ведро. Когда Боб тихо стонет, потому что переворачивается на бок, Джон всё же задерживает взгляд на его лице. Оно абсолютно спокойное, блестящее от пота. Оно такое, каким, наверное, и должно быть после обычной близости. Джон на самом деле может зафиксировать такие данные: Субъект показал исключительную выносливость и полную психологическую податливость. Протокол завершён. Результат — положительный. Но Джон не знает, как зафиксировать другие данные: Боб чувствует себя хорошо, потому что Джон возвращается в постель, потому что он не один и потому что эту близость, в отличие от первых сессий, он действительно хотел. Оператор в Джоне говорит остановиться. Но человек в нём просто проводит рукой по мокрым волосам Боба, в чьей жизни добровольность занимала последние места. Он будто бы сидел на трибуне, пока жизнь играла с его судьбой в футбол. Джон, пожалуй, рад, что Боб сильнее, чем кажется. Он накрывает ладонью его глаза и с тихим смешком говорит «спи». Боб улыбается. Говорит: конечно. Говорит: сейчас. Говорит: ты тоже спи. Хотя его так и не оставляет лёгкое чувство отката: как после чего-то очень хорошего, когда приходит запоздалое осознание, что оно (это хорошее) не будет длиться вечно. Только вот Бобу вечность и не нужна. Ему бы просто знать, что хорошее ещё будет. Его только после стаффа так размазывало. А тут от Джона. Боб просто не представляет, как смог провести без него год. И почему казалось, что это было так легко, когда на самом деле… чёрт его знает.