Нулевой Субъект

Боб наблюдает три дня. Три дня Джон проводит в Архиве, уничтожая данные выборочно, как хирург — метастазы. Иногда его пальцы задерживаются на одних файлах, иногда безжалостно стирают другие. Боб понимает логику: Джон оставляет всё, что касается физиологии Субъектов, и уничтожает всё, что связывает конкретно их. Иногда в голове повторяется вопрос: что чувствует человек, нажимающий Delete. Всё то, что имело смысл, оказывается под натиском всего одной кнопки. В первый день Джон стирается файл «Нейрохимические корреляции боли и эмпатии». Это — 7 лет наблюдений. 342 испытуемых. Данные, которые могли бы переписать учебники по психофизиологии. Джон старается не смотреть на свои руки, когда выполняет работу. И на Боба он не смотрит тоже (сложно чувствует перед ним свою вину). Боб пытается поговорить, но Джон отправляет его в своё крыло. Во второй день Джон добирается до визуальных записей. Видео первой сессии с Бобом. Тот смотрит на него с вызовом, а потом с ухмылкой спрашивает, будут ли его тут бить. И Джон отвечает, что и бить будут тоже. Джон удаляет файл. Он реагирует на это сухостью во рту, повышенным давлением и желанием захлопнуть перед Бобом дверь, если тот выдаст вербально своё присутствие. В третий день Джон стоит перед выбором сохранить или уничтожить все наработки Лемара по инъекции «Часовой». Это не меньше 15-ти лет работы. Это не меньше, чем смерть. Джон чувствует себя предателем, выбирая слово на «у». Три дня Боб наблюдает за Джоном в Архиве. Решение он принимает задолго до того, как файл с пометкой «окситоциновая зависимость Оператора J-1» оказывается тоже стёрт. На рубеже дней он стучит в спальню Джона и просит с ним поговорить. Джон хмурится и пропускает его внутрь. Свобода, которую Валентина даёт Субъекту, больше напоминает минное поле: она ждёт, когда он подорвётся, сделав неправильный шаг. И Боб шагает прямо в спальню Джона. И Боб говорит: — Двенадцатой сессии не будет? Он утверждает, его вопрос — чистая неумирающая надежда, что он сможет ощутить руки Джона на себе ещё раз. Джон говорит, что всё так. И что уже завтра он сядет писать фиктивный отчёт о последней сессии, в результате которой единственный выживший из двадцати Субъектов будет направлен в другое крыло. Под другое наблюдение. Как факт: нет у них других специалистов, нет других лабораторий. Но Джон говорит, что всё будет в относительном порядке. Он уже знает, что нужно написать, чтобы взять удар на себя, и оказаться единственным списанным с конвейера — дефектным продуктом в системе, которая не терпит коррективов. — Я устал, — говорит внезапно Боб. — Я бы хотел принять душ и лечь спать. Ты ведь тоже? Джон почти кивает на дверь, но Боб предлагает вместо сессии провести вместе ночь. И Джон, недолго думая, кивает, хотя знает, что правильно было бы отказаться. Шаги до душевой Боб считает вслух. Джон раздражённо просит его перестать, на «один, два, три» он представляет удары ремнём. Он всегда требует от Субъектов покорности и понимания ситуации. Вот сейчас будет свист, потом боль, потом наступит один, и так пока кожа не станет красной. Восстановление у Боба быстрое, они оба это знают. Джон негромко говорит о том, что не любит горячий душ, и Боб отвечает, что ему плевать на температуру. Если Джон не забыл, его кожа чувствует события настоящего просто как факт. Джон фыркает, включая воду и подставляя ладонь под струю, чтобы проверить температуру. Пар медленно наполняет тесное пространство, скрывая неровности плитки и следы мыла в углах. — Если собираешься спать в моей кровати, то тебе нужно уйти до того, как охрана начнёт пересменку, — Джон напоминает о том, что Боб уже знает, а потом подталкивает его в душевую кабину. Тёплая вода накрывает его сверху вниз. Боб прикрывает глаза. Джон забирается к нему, и рукой проводит по груди и животу. Так, если бы с этих мест нужно было стереть следы. Взгляд задерживается на каждом сантиметре кожи. — Иногда я понимаю ход твоих мыслей, — делится Боб, наклоняя голову, чтобы взглянуть Джону в глаза. — Но иногда ты ставишь меня в тупик. Джон говорит «вот как». Если что, говорит он, это полностью взаимно. И его руки опускаются ниже, скользя по бёдрам. Он сжимает ягодицы уверенно, потому что это тот случай, когда он понимает, о чём думает Боб. — Ты знаешь, что у меня сейчас в голове? — Боб приподнимает бровь. Джон говорит, что да, он знает. Боб улыбается, потому что это не так, но он подыгрывает Джону, возвращая ему некогда украденный контроль. — Покажи мне, о чём я думаю. Джон раздвигает ягодицы, и проводит между ними пальцами. Там уже давно нет следов засохшей спермы, но он ведёт подушечками смело, без намёка на смущение. Он сконцентрирован. Боб может не бояться, что его мысли читают. Кажется, что сейчас Валентина поняла бы его больше, чем Джон. — Это правильный ход, — задумчиво делится Боб. — Я знаю, — Джон произносит это ровно, глядя Субъекту в глаза, в то время как его пальцы скользят внутрь, работая с мягкими мышцами, как во время массажа. Сначала давление плавное, потом сильнее. Боб с присвистом вбирает в себя воздух и на ощупь уменьшает напор воды. — Кого ты видишь перед собой? — вдруг спрашивает Джон. — Тебя. — Нет. Повторяю вопрос: кого ты видишь перед собой? — Джон с методичной точностью проталкивает пальцы внутрь, он делает это так, что для смущения не остаётся места. Всё пространство занимают движения и взгляд. Боб сейчас только видит, насколько у Джона голубые глаза. Там нет даже оттенка зелёного. — Оператора? — спрашивает Боб. — Оператора, — кивает Джон. — И как оператор я прекрасно вижу, что в твоей голове что-то не то. Если ты придумал что-то до ужаса глупое, то лучше скажи мне об этом сейчас. Боб медленно растягивает губы в улыбке. Не отрывая глаз от Джона, он произносит: — У нас разные категории риска. Ты, — Боб замолкает, подбирая нужно слово, — ты делаешь вещи куда опаснее. Надежда — вот, какое чувство стоило бы искоренить, чтобы получить послушание. Боб прожжён одиночеством, но не отчаянием — это и есть причина, по которой он пускал вдоль вен скорость, а не лезвие. — И почему же? — Джон заинтересован. Пальца пытаются найти ответ в анатомии, а тем временем, ответ уже перед глазами. Боб улыбается шире. — Ты видишь происходящее, как долгую цепочку, составляешь уравнения, решаешь в процентах вероятность исхода каких-то событий. Ты рискуешь. Постоянно. Но тебе, кажется, этот риск нравится, — Боб сжимает пальцы на его предплечье, и тогда Джон останавливается. Ну, просто чтобы перевести дыхание. Подумать. Представить. Боб говорит: — Я бы на твоём месте избавлялся от всего. Чтобы у них ничего не осталось. Ни на тебя, ни на других. — Потому что ты не думаешь наперёд, — Джон хмыкает неодобрительно. — Ты даже не представляешь, сколько трудов стоило разработать стабильную инъекцию, сколько людей отдали на это жизни. Ох, Джон. Боб ни разу не верит, что Джона волнуют жертвы и то, что всё будет бессмысленным, если сгорит живьём. — И много ты слёз пролил по этим жизням? — Боб смотрит в глаза, и Джону приходится смотреть в ответ. Кровь закипает в его жилах, а Боб продолжает: — Тебе больно за собственную жизнь и за собственные труды. Они смотрят друг на друга сквозь пар. Джон знает: в синапсах вечность. Боб знает: он бьёт по больному. Пар затягивает пространство густой пеленой, стирая грани между телами и прозрачным стеклом. Вода бежит тонкими струями по спине Боба, смывая с кожи всё, кроме чужого взгляда. Он знает: Джону больно не за науку, а за своё отражение в этих данных. — Ну и что ты видишь, гениальный психолог с дипломом уличного наркомана? — Джон говорит с вызовом. Он вынимает пальцы. Вода внезапно кажется ему ледяной. — Я вижу человека, который никогда не хотел быть, как другие: ни как эти военные, упивающиеся насилием, ни как Валентина, знающая только язык власти, ни как собственная семья, впустую потратившая жизнь во благо вещей, о которых ничего не понимала, ни как друг, который шагнул вперёд тебя и всё равно оказался обманут, — Боб не моргает, перечисляя людей, которые были для Джона важны. — И теперь этот человек — ты, уничтожаешь всё, что доказывало обратное. Джон возражает: он не бьёт людей ради власти, но изучает боль ради знаний. Боб одним своим взглядом говорит, что не верит ему. Он шагает вперёд, прижимая Джона к мокрой стене. — Ты знаешь только один язык, и теряешься, когда с тобой на нём и говорят? Джон хмурится. Он сжимает кулаки. Он может сейчас ударить, он должен ударить, но вместо этого отвечает вопросом на вопрос. — А ты, Боб? Ищешь боль, потому что это единственное, что заставляет тебя чувствовать связь с миром и людьми? Ты меня не удивишь тем, что взломал систему безопасности и отыскал моё досье. Я твоё тоже знаю. И вижу тебя без прикрас. — Это мне и нравится, — Боб дёргает уголком губ. — Ты знаешь, куда бить, чтобы мне стало больнее. И когда ты этого не делаешь… это то, что заставляет меня возвращаться к тебе. Больная привязанность, которая подразумевает уязвимость. Боб не знает, как в науке называют такие отношения, но он знает, что чувствует. И ему плевать «почему». В отличие от Джона, ему действительно плевать. Джон ненадолго прикрывает глаза. Он отдал этому месту всё, что только знал. Он разработал для них целую методологию. И теперь он может видеть подобные лаборатории по всему миру. Он может видеть новых Лемаров. Новых Бобов. Бесконечную вереницу подопытных, проходящих через жернова его методов. — Не так я рассчитывал отдыхать, — устало выдыхает Джон. Боб медленно проводит рукой по чужим мокрым волосам. Это тот жест нежности, который Джон ему никогда не позволял. — Они убьют нас, — говорит Джон. — Они это сделают в любом случае, — Боб пожимает плечами. — И им бы не стоило медлить. Джон не спрашивает почему, потому что Боб гладит его лицо. И по кончиках пальцев будто бы покалывают слова «я не позволю им тебе навредить». — Что ты задумал? — Джон возвращается к тому, с чего начал. Как Оператор. Даже тон голоса становится другим. Он возвращает себе контроль, который Боб так сильно не хочет ему отдавать. Он руки Джона снова направляет к своему телу. — Я думал о том, что системы вентиляции в этом крыле никогда не чистили как следует, — Боб говорит почти мечтательно. — Думаю, что горелая изоляция пахнет новыми возможностями. Боб говорит несуразные вещи, но Джон начинает видеть в них смысл. Он хмурится, пригвождая Боба взглядом к месту. Боб просит: — Не останавливайся сейчас. Руки Джона гладит кожу бёдер. Боб плавится от того, как большие пальцы ласкают кожу. Он просит: — Не останавливай меня. Джон ничего не может обещать, но губами касается уголка губ. Он подумает. Говорит, что подумает. Хотя на деле он должен просто понять. Ему даль столь подсказок, что хватит на новую научную работу. Боб раскрывает губы от пальцев внутри. Снова стонет открыто. Он вновь как Субъект. Как пластилин, который можно согнуть в любую форму. Боб скользит пальцами по плечам Джона, и цепляется за него сильнее, когда он переходит с кожи снаружи на мышцы внутри. Для удобства он закидывает ногу на бедро Джона, и тот ловит его, прижимая ещё ближе к себе. Вода льёт по ним, смывая напряжение и то глубокое, животе тепло, что появляется каждый раз, когда не остаётся ни единого сантиметра между их телами. — Вот здесь, — шепчет Джон в подставленное плечо. Боб издаёт особенно глубокий стон, когда пальцы задерживаются на нужном месте, оказывая лёгкое, но уверенное давление. Он поворачивает Боба лицом к стеклу, не вынимая пальцев, а лишь глубже погружая их в тело. Он прижимается к нему, так, чтобы Боб почувствовал его возбуждение. И этого мало, поэтому Джон свободной рукой обхватывает Боба за талию, притягивая вплотную, кожа к коже, в то время как другая рука продолжает работать внутри. Горячее дыхание на мокрой коже заставляет тело дрожать. Боб жмурится, со стоном представляя, как Джон выглядит именно сейчас, в эту минуту, в эту секунду, в это движение. Три пальца погружаются с хлюпаньем, заполняя внутри так, что воздух из лёгких Боба выходит коротким, перехваченным вздохом, уходящим куда-то в скулёж. Пальцы на ногах поджимаются. Джон действует почти как во время сессий, только позволяет себе больше контакта. Больше поцелуев. Больше тяжёлого дыхания, которое выдаёт и его эмоции тоже. Он ускоряется. Его движения пальцев становятся более настойчивыми, требующими столько отдачи, будто он пытается не просто входить, а впечатываться в саму плоть и память клеток. Так хорошо, что Джон держит его, прижимая с одной стороны к стеклу, а другой — к себе. Жар и холод смешивается в одно. И этот контраст только сильнее делает ощущения. Джон старается. И продолжает его удерживать, даже когда тело Боба сильнее начинает дрожать.  Он кончает, слушая тяжёлое дыхание у уха. На секунду становится свободно и хорошо. Он думает опуститься на колени перед Джоном, но тот удерживает его рукой и не даёт пошевелиться лишний раз. Странно, думает Боб. Может быть, он и хорошо его знает, и понимает, но в некоторые моменты, как в этот, он понятия не имеет, что движет Уокером. А потом наступает ночь. Ровно в 02:14 Боб стоит в серверной комнате и наблюдает за температурными датчиками. Его план прост и элегантен: он отключает системы охлаждения, ожидая, когда случится перегрев серверов (температура поднимается до 120). За этим следует короткое замыкание. Искра в химической лаборатории (пары этанола, плюс перегретые процессоры, равно детонация). Цепная реакция. И как следствие — уничтожение всех материальных доказательств. Он не уничтожает науку, как говорит Джон. Только тюрьму, построенную вокруг неё. Когда первый взрыв потрясает здание, Джон инстинктивно тянет руку к пустой половине кровати. Потом смотрит на время. И потом начинает понимать, что выход у него примерно один. Либо в огонь, либо в вентиляционную шахту. И ему не плевать, что утром лаборатория будет напоминать пепелище. И что Валентина будет думать, что это ЕГО рук дело. Ведь спустя 72 часа Джон будет сидеть в дешёвом отеле в Чикаго и смотреть новости о «трагическом возгорании в частной исследовательской лаборатории».