Нулевой Субъект

Кабинет заперт на два оборота. Табличка «Архив» — значит не больше, чем просьба пройти мимо. Джон находится внутри, вместе с записями, инструментами и бумажными заметками из личного блокнота (второго по счёту за проект «Часовой», и сотого по счёту за время работы на Валентину). Мысли «о ней» пригвождают его к стулу. Он как сейчас помнит дословно её слова. «Твоя собачонка, подобранная с улицы, до сих пор не научилась выполнять команды». «Он реагирует только на тебя», говорила она. «Это забавно, Джон. Я дала тебе шанс воспитать бродяжку, а ты взял и привязал его к себе». Приручение работает не так, но Валентина, знающая слабые места, била точно в них. Она говорила: «ты должен был сделать его контролируемым, и ты с этим не справился». Но значит это другое. Это значит, что Джон должен сам понимать, что ему найдут замену. Может, не такую хорошую, но достаточно компетентную, чтобы не стирать рабочие отношения. Про «стирания». Валентина сама отправила его в Архив. Она упивалась его удивлением, спрашивая, неужели он ожидал другого исхода. — Двенадцать сессий, я помню, — говорила Валентина трёхдневной давности. — Осталась последняя. Развлекайся. Но значило это «оставайся на виду, пока я ищу тебе замену». Она говорила в своём кабинете с ним настолько пренебрежительно, что ему впервые было жаль, что он не носит с собой оружие. И вот. Теперь он сидит на стуле. Они все знают, что двенадцатая сессия ничего не даст, но ждут и её начало, и её конец. Валентина тянет время, видимо, решая, что делать дальше. Почему-то Джону всё ещё кажется, что от него не избавятся, а просто отправят в Заполярск, в филиал Института прикладной биофизики, где изучают влияние полярной ночи на поведение плесени. Просто блеск. Джон сортирует файлы. В коробку «для передачи» попадают только поверхностные данные. Графики болевого порога. Отчёты о физиологических реакциях. Ничего о привязанности. Ничего о Лемаре. Записи, показывающие аномальную выработку окситоцина, он удаляет без возможности восстановления. Он ни за что не будет архивировать ВСЁ. Некоторые истины не должны становиться данными. Джон прячет некоторые отчёты, как секреты из личного дневника. Когда в дверь стучат, Джон подозрительно озирается, а потом подходит к замку и щёлкает им два раза. — Боб? — удивляется Джон. — А ты ждал кого-то другого? — он улыбается, проходя в Архив без разрешения (и без спроса). — Тебе не разрешено находиться в этом крыле без сопровождения. — Ошибаешься, — Боб достаёт из-под футболки ключ-карту на шнурке. — Валентина разрешила осмотреться. — С чего бы? — Ну как же. Я без одной сессии свободный гражданин, — Боб невесело усмехается. Он поглядывает на Джона, ожидая его реакцию. Не один ведь он огорчён? Джон знает Валентину, поэтому думает совсем о другом. Ничего хорошего в её «свободе» нет. — Тогда ступай дальше, — предлагает Джон. Боб игнорирует его слова. Он подходит к столу с отчётами и снимками. И задумчиво так говорит: — Видеть себя со стороны… и жить в собственной шкуре, такие разные вещи. Джон останавливается за его спиной. Из-за плеча он видит собственную проделанную работу. Он бы назвал её «колоссальной», если бы только она дала результат. Но она даёт ему ИНОГДА послушного Роберта Рейнольдса. — Ты знаешь, куда тебя переведут дальше? — осторожно интересуется Боб. Джон качает головой, потом произносит «нет». — Забавно, что и никто не знает, — Боб не улыбается, хотя какой-то из этих фактов его якобы забавляет. Почему никому не смешно, если это всё так похоже на шутку? Они оба догадываются, что это значит. В местах, где способны стирать имена, запрещено быть слишком заметным. — Интересовался за меня у других? — Джон едва глаза не закатывает. Вздыхает устало и за плечо отодвигает Боба от стола. Он некоторые папки складывает в коробки, а на компьютере загрузочная полоса показывает 56% форматирования. — Мне не хватало данных для вывода, — Боб подбирает слова, чтобы звучать как Джон. Это раздражает. Джон дёргает плечом. — А теперь? Какой вывод сделал? — с преувеличенным спокойствием интересуется он. — Сделал вывод, что соскучился. О, Боб снова улыбается — Джон чувствует это затылком. На кожу приходится тёплый поцелуй. Джон пытается вспомнить, закрыл ли за Субъектом дверь на замок. Боб носом зарывается в волосы у него на затылке, и жадно вдыхает в себя запах геля, шампуня, чего-то синтетического. Он больше не двигается, будто застыв в борьбе между желанием отойти и потребностью прижаться ближе (в месте, где ему не положено быть). — Мне нужно работать, — говорит Джон, его голос сохраняет твёрдость, но за этим не скрывается приказа отступить. — Работай, — Боб щекой прижимается к его лопатке, — я не мешаю. Но Боб мешает. Каждым прикосновение. Каждым вздохом. Особенно тем, как на ощупь пытается отыскать пуговицы на рубашке, чтобы их расстегнуть. Боб так открыто действует, потому что не знает и не понимает, что каждый их контакт оставляет молекулярные следы. Джон пытается сосредоточиться на форматировании диска. И что он видит? Сраных 67%. Слишком медленно. В отличие от пальцев Боба, что ныряют под одежду и гладят кожу. — Раньше мои руки всегда были холодными, — тихо делится Боб. Инъекция меняет работу организма. Регенерация ускоряется, повышается активность теломеразы, замедляется клеточное старение, метаболизм сдвигается в сторону более эффективного аэробного гликолиза, значительно увеличивая порог усталости. Деление клеток называется пролиферацией. Джон применяет это слово к своим мыслям — они в его голове делятся, делятся, делятся, ускоряя мыслительный процесс и толкая его к выводу сжать пальцы Боба в своих и убедиться лично в высокой температуре его тела. — Теперь они будут всегда такими, — Джон не подбирает слов, просто немного подвисает, пока гладит тыльную сторону ладони. — Тёплыми. Вообще-то — идеально тёплыми. Боб разворачивает его к себе. Глаза горят тем же теплом — солнечным, летним, хорошим. Профессиональная дисциплина растворяется в этом взгляде, как таблетка в воде — с тихим шипением и невозможностью остановить запущенный процесс. — Я почти перестал обращаться внимание на температуры. Я могу понять, когда холодно, а когда тепло. Но мне будто бы плевать, буду я находиться на морозе или под палящим солнцем, — Боб расправляет на Джоне расстёгнутую рубашку. Задумчиво он пальцами скользит от ключиц к животу. — Это нормально, — говорит Джон. Научная часть мозга фиксирует реакции: пульс 130, расширение зрачков, выброс адреналина и норадреналина. — Подумал, может, эти данные буду важны, — Боб жмёт плечом. Никогда ещё в работе Джона «нет, это не важно» не звучало настолько жестоко. Да, твои чувства и ощущения не так важны, как ты думаешь, родной. И Боб смотрит на себя со стороны, не желая быть в шкуре того, кто является только набором цифр. Он доходит пальцами до пояса штанов. Джон уже знает, с каким звуком расстёгивается ширинка. Сухо. Раздражающе. Быстро. В архиве стоит небольшой узкий диван. Боб тянет Джона именно к нему, пока на мониторе строка загрузки говорит 79%. Джон издаёт низкий, гортанный звук: что-то среднее между рычание и стоном. Он падает на диван и тянет Боба на свои бёдра сам. Ему нужен был только толчок, чтобы перестроиться и сменить фокус внимания с объектов на Субъект. — Что будет через три дня? — Боб с интересом заглядывает Джону в глаза. Ох, точно, двенадцатая сессия. Джон о ней не думал, потому что смысла в ней никакого нет. Он не верит в волшебные пилюли, которые могут избавить человечество от всех болезней. Нет всего одного урока, который бы всех научил чему-то правильному. Закрепляющая, последняя сессия должна была быть лишь проверкой выученных паттернов поведения. Но… Джон даже сейчас не может предугадать, будет Боб послушно подставляться или будет упрашивать дать ему больше. — Ты ждёшь обычную сессию? Боб охотно кивает, по взгляду видно, как ему не хватает стимулов. Джон сжимает его бедро до боли, и стон звучит как подтверждение всем догадкам. — Хочу, чтобы были инструменты, ты… все эти приказы, проверки, — Боб облизывает жадно губы. Джон кивает ему в знаке «я услышал», а не в обещании «всё так и будет». Тревожный мозг ищет успокаивающей предсказуемости. Что ж, это тоже довольно прогнозируемо. — Снимай одежду, — Джон пальцами едва касается хлопковой футболки на Субъекте. Боб поспешно стягивает одежду выше пояса, потом — расстёгивает свои штаны. Он приподнимается, чтобы приспустить их, а Джон говорит «нет» и тянет их с ног полностью. Туда же он тянет и бельё. Боб снова оказывается полностью обнажён, пока Джон закрыт одеждой. Хорошо только, что рубашка на нём расстёгнута и можно прильнуть к небольшому островку кожи. И пусть механика движений понятна, вечно у них всё идёт слишком быстро или слишком медленно. Боб опускается на бёдра Джона всем своим весом. Дарит жар. А Джон в ответ запускает руку в его волосы, тянет назад и накрывает губы своими. Стон рот в рот звучит приглушённо, только боль остаётся той же. Джон не спешит. Его ладони скользят по спине Боба, фиксируя каждую реакцию: учащение дыхания, напряжение плечевых мышц, непроизвольное движение таза, когда Джон сжимает его ягодицы. — Терпение, — шепчет Джон, хотя его пульс уже давно за 120 ударов в минуту. Он расстёгивает свои брюки, но даже не думает их снимать — только освобождает член. И этого уже достаточно, чтобы у Боба начали дрожать пальцы. Видно, что он хочет коснуться сам. И Джон кивает ему, давая разрешение. Пальцы обхватывают основание члена. Боб направляет его в себя. Не внутрь, а по ложбинке между ягодиц. Боб краснеет не всем лицом, а только шеей. Идёт пятнами, за которыми физически под кожей скрывается смущение. Странно видеть его таким, но Джону нравится. Боб оттягивает ягодицу, позволяя члену Джона скользит между, задевать чувствительный и сжавшийся вход, но в последний момент менять направление, и двигаться мимо. — Даже пальцев не попросишь? — шепчет Джон. Боб качает головой, тихо стонет и заводит руку за спину. Он на сухую обхватывает член Джона. Приятно, когда тот пытается толкаться сам. Тяжело, но правда приятно. Неудобно, но хорошо. Бобу приходится потереть под головкой, чтобы собрать на ладонь приличное количество смазки, и растереть её между ягодиц для лучшего скольжения. Джон наблюдает за лицом Боба — за тем, как его губы приоткрываются, как веки дрожат, как капли пота стекают по вискам. Он знает каждую реакцию этого тела, каждую точку, которая заставляет Боба выгибаться. И прямо сейчас он не использует ни одно из своих знаний, потому что… Боб сам двигается в такт. Сам находит угол, при котором трение становится почти невыносимым. Его член так удачно прижимается к животу Джона, оставляя на коже влажные следы. Остаётся только тяжело дышать и плавно работать бёдрами. Джон целует его в шею раз, другой. Через минуту поцелуй заканчивается укусом. Боб стонет громче. Чужое дыхание будто бы оставляет на коже ожоги. Горит всё. Но горит приятно. — Джон, — зовёт Боб. Его голос срывается, когда головка раз за разом задевает напряжённый вход. Уже влажный, скользкий, будто бы даже готовый растянуться до размера чужого члена. Боб не стал бы возражать, если бы Джон сжал его бёдра и плотно усадил его на себя… …что это вообще за мысли… Джон снова губами задевает шею. На укусе Боб срывается в крик, а потом на контрасте шёпотом зовёт его имя. — Пообещай, — шепчет Боб. — Пообещай, что не оставишь меня. Джон замирает на миг, его ответные движения прерываются, будто слова Боба пронзают остриём глубже, чем любое физическое оружие. — Не проси меня об этом, — Джон выдыхает горячо, и слова его звучат до ужаса резко. Он держит Боба за бёдра, не давая ему пошевелиться. Пальцы белеют, и по ощущениям пытаются оставить отметины на костях, а не на тонкой коже. Боб… Ох, Боб… — Я не могу давать тебе такие обещания, — признаётся Джон. — Проси чего-то реального. Чего-то, что я действительно способен тебе дать. Джон начинает двигаться. С медленных толчков ощущения идут только глубже. — Проси, чтобы я трахнул тебя, — говорит Джон. Боб пытается его поцеловать, но сталкивается зубами. Открывает рот, чтобы трахнули хотя бы языком. На большее Боб не рассчитывает, хотя Джон продолжает говорить ему в губы: — проси, чтобы я оставил синяки. Чтобы руку на шею уложил. Проси, чтобы вжал лицом в обивку. Проси, чтобы кончал только внутрь. Проси. И просто знай, что в этом слове никогда не будет буквы т. Боб жмурится, глотая всю «инструкцию» за раз. Джон рукой скользит между их тел, и вскоре обхватывает член Боба твёрдо и без предупреждения. Он начинает его ласкать в такт своим толчкам. — Прости вот этого, — говорит Джон. — Это единственное, что я могу тебе дать сейчас. И, скорее всего, никакого потом не будет. Боб жмурится. Ему хочется ощутить физическую боль, чтобы перекрыть все другие ощущения. Но Джон пытается сделать ему хорошо, и Боб готов его за это ненавидеть. Потому что «трахни меня» куда выполнимее, чем «полюби меня». Боб протягивает руку и сжимает не плечо Джона, а диванную обивку. Она и становится спасением, помогающим держаться в стороне и не растворяться в Джоне. Уж лучше диван, чем Оператор. Уж лучше диван, переживший три переезда, собаку и чужую депрессию, чем человек, имеющий вместо чувств — журналы и таблицы. Чёрт. Джон всё равно приподнимает его выше, прижимается плотнее. Его движения неравномерные и резкие — он явно не контролирует ритм, — но Боб каждый раз вздрагивает, когда ощущает правильное давление на анус. Пунцовая головка пачкает его в смазке и проходит мимо. Это становится таким влажным... Боб не держит свои ягодицы намеренно, чтобы Джон мог сам регулировать давление на свой член. Чтобы он сам мог сжимать или раскрывать его. Чтобы он сам… Дыхание срывается на каждом толчке — грубом, неидеальном, но настоящем. Джон вдавливает себя между ягодиц. Его член скользит по чувствительной и покрасневшей коде. Раз за разом он задевает напряжённое кольцо мышц, и раз за разом не проникает внутрь. И Боб почему-то не просит переступить черту. Джону приходится ему дрочить, чтобы поддерживать ощущения на одном уровне. Ведь он не понимает, почему Боб молчит. А Боб просто принимает и пятиминутную ласку, если она от Джона. Он рад был бы и минутному вниманию, если оно взаимно. Джон толкается тазом вперёд. Резче. Он представляет, что вбивает себя в него, снова и снова, будто и вправду пытается достичь самой глубины через плоть. С той самой солдатской жадностью, которая не терпит полумер, он берёт Боба в том смысле, который только возможен в рамках постоянных ограничений. Движения не внутрь, а вдоль. Нервы натянуты до предела. А мышцы сокращаются от давления, которого только дразнит и дразнит. Как протянутая рука, которую так и не пожимают, хотя тянутся к пальцам, говорят «вот сейчас, сейчас». Боб кусает губы, с трудом не смещаясь вбок, чтобы головка хоть на пару сантиметров оказалась внутри. Яйца поджимаются каждый раз, когда давление оказывается сильным. Тело пробирает стразом и желанием «вот сейчас», и Джон по привычной траектории проталкивается дальше, наружу. Его тело напрягается, и Боб тоже сжимает мускулы ягодиц, копируя все его реакции, вплоть до первой волны спазмов. Джон кончает первым, прямо между ягодиц Боба, его сперма липкими полосами растекается по коже, и только потом Рейнольдс следует за ним. Просто за этим ощущением, когда тело бьёт судорогами, и последнее наслаждение не кажется таким уж мелким и незначительным. Боб прижимается к Джону, но рукой всё ещё держится за диван. Это потом, одеваясь, можно не думать о произнесённых словах и следах под одеждой. Хотя Боб думает. Не его привилегия делать вид, что всё в порядке и под контролем. — Ты заархивировал не всё, — говорит Боб, поддевая пальцами пуговицы на чужой рубашке. Там, под хлопком — его следы. Джон хмурится и качает головой. То, что он не выставляет его за дверь и не прогоняет, слишком сильно бьёт по тревожности. Где предсказуемая грубость? Где привычная боль? Боб хмурится в ответ и отступает. В архиве ещё много бумаг, которые необходимо уничтожить. А ещё и живые люди. При какой же температуре горят они?