Нулевой Субъект

Джон не может назвать свой кабинет стерильным. На столе среди инструментов находится пустая бутылка из-под виски (и использовалась она точно не для дезинфекции). Джон не пьёт кофе. Он просто разглядывает синяк на своём предплечье — круглый, точный, как от укуса. Его укуса. Сессия, начинающаяся в 19:00 (по местному времени) проходит без протокола. Боб появляется будто бы из темноты коридора. Что должно происходить? Ну, во-первых, измерение базовых показателей. Во-вторых, тест на остаточную чувствительность. В-третьих, что самое главное, восстановление рабочих границ. Но по факту они не имеют на столе нужных вещей. В стаканах — лёд. В движениях — закаменелость. Между ними ровно 83 сантиметра личного пространства. Джон, конечно же, не измерял, но у него глаз заточен на цифры. — Я ожидал чего-то другого, — говорит Боб. Он переставляет стакан Джона на след от горелки. (И расстояние между ними сокращается почти что до нуля). Спустя три секунды Джон фиксирует дрожь в чужих пальцах. Спустя пять секунд — расширение зрачков. Спустя семь — Джон сам переступает через себя, подхватывая Боба под бёдра и усаживая его на стол. Для подопытного Боб слишком много болтает. Для учёного Джон слишком сильно напивается. Его дыхание пахнет виски и злостью. И на вкус он, как только что открытая бутылка. — Ремень или наручники? — Джон делает вид, что даёт выбор. Боб задумывается, пока их дыхание смешивается в один ритм. Нужно запомнить: каждые десять ударов сердца они делают вдох, потом через десять ударов выдох. Десять — вдох. Десять — выдох. Боб раскрывает губы, чтобы получить поцелуй, но Джон ждёт от него ответ. Боб говорит: — Я выбираю твои руки. Джон цокает — Субъект снова нарушает правила. Но… плевать? Он снимает с него футболку. Пальцы скользят по коже с редкими шрамами. Новые раны затягиваются без последствий, только очень старые напоминают, что когда-то Боб был человеком. — Это дилер из Финикса, — говорит Боб, когда замечает, что пальцы Джона останавливаются у тонкой белой линии под рёбрами. — Я читал твоё досье, — Джон хмыкает. Он знает, где Боб задерживался дольше, чем на неделю. И он знает имена его прошлых дилеров. И он даже знает, сколько из них получили пулю, пытаясь найти Роберта Рейнольдса, внезапно пропавшего с радаров. Джон отстраняется, чтобы перевернуть Боба и уложить его грудью на стол. Он грубо прижимает его лицо к холодному стеклу. Боб выбрал руки, ну и бог с ним. Джон перехватывает его запястья и фиксирует их за спиной своими пальцами. Так обычно копы прижимают к капоту преступников. Для Боба, должно быть, это привычное положение. Карманы наружу. Это не кофе на вынос — у него ничего с собой нет. Но даже если и так, то нечего бродить по наркопритонам. Сотрудники до хруста могли выкрутить запястья. Джон вполне нежен с ним, поэтому Боб даже не дёргается, хотя дрожь в его теле заметка, когда Джон скользит ладонью по позвоночнику. Боб не дышит, когда на его поясницу давит ладонь. Боб не видит, но чувствует, к чему всё идёт. Он пытается помочь стащить с себя штаны, ведя бёдрами, то к руке, то от неё. Джон хмыкает тихо (с оттенком одобрения и понимания — на вкус это как ментол). Джон достаёт масло (то самое, с запахом сандала), и пока льёт его на пальцы одной руки, чтобы согреть, говорит Бобу «расслабиться». Командует: «дыши». — Мне ждать массаж? — глухо смеётся Боб. Он пытается шутить, но голос срывается, когда пальцы Джона касаются внутренней стороны бедра. Его ягодицы раздвигают медленно, с нарастающим давлением. — В каком-то смысле — да, — задумчиво тянет Джон. У него есть методика, по которой он думает, что действует правильно. Методика включает касание к анусу, круговые движения по нему для адаптации рецепторов. Джон пытается анализировать то, что не поддаётся привычным паттернам собственного поведения. Он цепляется за привычное, чтобы не видеть новое — то, что пока не поддаётся его контролю. Он может правильно дышать, правильно пережёвывать пищу, правильно моргать, правильно засыпать, правильно составлять уравнения, но он не может заставить себя чувствовать одни эмоции вместо других (по крайней мере, без введения веществ и стимулов, а эти вещи предназначены только для контролируемых Субъектов). Сам для себя Джон не может стать ни подопытным, ни врачом. А, может, он просто не хочет, потому что Боб очаровательно дрожит. Джон проверяет его готовность через лёгкое давление, а потом медленно вводит в него один палец (ровно до второго сустава). Боб выдыхает: его тело принимает вторжение. И пусть он пытается сжать мышцы, Джон всё равно совершает круговые движения, расширяя пространство. — Хорошо, — оценивает Джон, чувствуя, что тело адаптируется, нутро тянется, впуская в себя и второй его палец. — Даже слишком хорошо. Джон не спрашивает, сколько было у Боба практики, и растягивал ли тот себя самостоятельно. Эти переменные некуда записывать, а потому и неважно, что Субъект делает в душе 43 минуты, когда предписание контрастного душа идёт ровно на 15. Снова цифры. У Джона профдеформация скоро заменит личность. Боб чувствует, как его руки затекают, и он дёргает запястьем, чтобы дать понять, что это уже ПОЧТИ «жёлтый». Джон отпускает его, и Боб медленно вытягивает руки над своей головой. Он цепляется за стол для надёжности, но, очевидно, что это не несёт практической пользы. У Джона скользкие от масла пальцы, и они довольно легко находят простату. Тело Боба тут же выгибается, а Джон останавливается, только потому что чувствует, как сфинктер начинает пульсировать и сжиматься. Джон не спешит. Он разводит пальцы в разные стороны, и почти тут же добавляет третий. Движения становятся плавнее, он то и дело находит нужную точку, так как знает правильный угол, потому что чувствует, когда Боб пытается двигаться ему навстречу. — Тебе этого мало? — спрашивает Джон. Боб отвечает незамедлительно «да». — Хочу их глубже, — Боб задыхается на гласных, — твои пальцы. Хочу больше и глубже. Джон цокает. Он наклоняется к плечу, кусает светлую кожу. У него зубы не хуже калибровочного инструмента, а язык не хуже датчика температуры. Каждый стон Боба записывается не в блокнот, а прямо в мышечную память. Отброшенный протокол Джону говорит держать лицо. И Джон цедит в ухо: — Не так. Проси меня правильно. Боб сжимает зубы, но подчиняется. — Пожалуйста, — просит он. И Джон ускоряет движения. Его пальцы входят глубоко, с каждым движениям задевая простату. Это вызывает серию судорог у Боба, но… это правильнее графиков и формул. Джон чувствует, как мышцы Боба сжимаются сильнее вокруг его пальцев, а потом расслабляются будто волнами. Пульсируют в ритме приближающегося оргазма. Как танец, почему-то думает Джон. И едва не упускает момент. К счастью, Боб никогда не падает быстро. И, видимо, не ждёт подвоха. Он откровенно скулит, когда Джон вынимает пальцы. — Нет, нет, нет, — шепчет Боб, пытаясь прижаться обратно. Но сколько он не елозит своими бёдрами, он не может насадиться на пальцы. Он их больше не чувствует. — Красный. Красный!... Чёрт… Бардовый? Боб пытается вспомнить палитру цветов. Идёт красный, бардовый… венозная кровь?... — Терпение, — Джон помогает ему перевернуться. Боб, морщась, садится на стол, а не остаётся на нём лежать. — Я умею терпеть, — вздыхает Боб. — Но иногда меня тянет убивать. Джон смеётся. — Если навредишь мне, то и вовсе не кончишь. Боб хмыкает: — Вот, что тебя спасает. Но на деле Джона спасает другое: чужая жизнь, продолжающаяся на клеточном уровне. Знакомые нейротрансмиттеры в поте. Уже знакомый паттерн дыхания при стрессе. Боб наклоняет голову к плечу. — Ты данные записывать не будешь? Джон отрицательно качает головой. Всё, что он уже знает про Боба — он внёс в систему давно; всё, что он узнал дополнительно — не имеет важности для таблиц. — Тогда для чего это всё? — Боб приподнимает бровь. Джон вспоминает, почему всегда предпочитает интенсивные сессии — тогда никто не задаёт свои тупые вопросы. Фокус внимания смещается. Джон оглядывает Боба, фиксируя в голове: он всё ещё возбуждён, он всё ещё неровно дышит, он пытается быть наглее, чем он есть на самом деле. — Вставай на колени, — говорит Джон. Боб всё ещё смотрит с вопросом, не понимая, как приказ и вопрос идут параллельно. — На колени, — строго повторяет Джон. И Боб опускается на пол с покорностью, которую никогда не показывал во время официальных сессий. Правда в том, Боб, что Джон не знает, для чего происходят некоторые вещи. Людям там жизнь свою живут, а до сих пор не знают, почему хлорофилл окрашивают листву в зелёный цвет. Джон вплетает левую руку в волосы Боба, и тот вдруг поднимает глаза. — А ты? — Что «я»? — Ты когда-нибудь становился на колени ради кого-то? Джон сжимает челюсти. Ему не нравится ни вопрос, ни тон чужого голоса. Ясно же, что никогда. Никогда. Его власть — это экзоскелет сросшийся с позвоночником. Что Боб себе позволяет? — Нет. — И даже не хотел? — Боб с интересом заглядывает ему в глаза. В ответ Джон только отрицательно мотает головой. Боб продолжает сыпать вопросами. — А обессиленный… уставший… не падал на колени? Может, тебе было настолько хорошо, что ноги становились ватными? И ты сам не замечал, что спускаешься ниже и ниже. Пока не оказываешься на коленях. Джон недоверчиво щурится, а Боб лишь жмёт плечом. — Я просто спрашиваю, — говорит он. Совершено бесстыдно в невинности, которую разыгрывает перед ним. — Может, — Боб приоткрывает губы, его дыхание горячим потоком касается ширинки, — это будет твой первый раз, Джей-один? Джон сжимает пальцы в чужих волосах сильнее, он должен оттолкнуть и влепить звонкую пощёчину (и, наверное, самому себе), но вместо этого направляет Боба ближе. «Разрешает» ему расстегнуть молнию с таким сухим звуком, словно кто-то наступил на хворост. — Открой рот, — говорит Уокер. Это всё звучит как молитва и единственно возможный исход. — Ни единого касания зубами. Понял? Боб кивает, улыбка в уголках его губ значит что-то среднее между «можешь на меня положиться» и «я не буду кусаться, потому что сам не хочу». Джон видит всё это, но убеждает себя, что Боб подчиняется, потому что охотно хочет ему услужить. Потому что внутри его головы всё ещё действуют выученные механизмы. Как же люди ошибаются, когда говорят, что знают себя. Боб подчиняется — он приспускает с Джона бельё, и его язык скользит по всей длине, тёплый и влажный, он изучает форму, текстуру, пульсацию вен. Джон не отрывает от него взгляд. Хочется запрокинуть голову, но он не может не контролировать каждый миллиметр, который Боб вбирает в свой рот. — Медленнее, — командует Джон, когда Боб пытается ускоренно пропустить член в горло. — Ты не на улице. Это не сделка. Ты делаешь то, что говорю тебе я. Боб замирает, затем начинает снова. Он не пытается ничего сказать, хотя слова на секунду больно задевают нутро. Не зря ведь говорят, что ты не зависим, пока не отсасываешь кому-то за дозу. Боб был уверен, что до такого никогда не дойдёт, но вот он здесь — он на коленях и этого унизительного признания ему достаточно, чтобы эйфория пронзила мозг, как ты самая первая, долгожданная доза. В точном ритме, который диктуется рукой в волосах, Боб губами скользит вверх-вниз, он заглатывает половину длины, потом чуть больше. С лёгким давлением в основании, с проходом до самой глубины, его горло начинает смыкаться рефлекторно на крупной головке, и это награждается тихим, но настоящим стоном от Джона. Неподдельным звуком, после которого пальцы перестают оттягивать волосы с болью. Джон наблюдает за работой мышц на чужой шее. За тем, как кадык дёргается под натянутой кожей. Джон чувствует каждое движение изнутри — спазмы, тепло, податливость. — Руки за спину, — негромко приказывает Джон. Боб немедленно убирает ладони, которые инстинктивно искали опору на его бёдрах. Зря. Теперь Боб полностью по власти того, кто держит его за волосы. Джон меняет угол, глубже входя в подставленное горло. Боб давится, слёзы выступают на глазах, но он не останавливается (и руки продолжает держать со своей спиной). — Дыши через нос, — инструктирует Джон, и одобрительно хмыкает, когда ноздри у Боба расширяются. Значит, он дышит. По крайней мере он пытается. Точно. — Расслабь гортань. Боб мычит в ответ, невольно передавая вибрацию от горла по члену. Джон ощутимо вздрагивают, но они оба делают вид, что этого не было. Боб берёт себя в руки, следует приказам, и вскоре Джон чувствует, как мышцы глотки подчиняются движениям, обволакивая его член плотнее. Это идеально. Особенно с осознанием, что подчинение не вымученное, а добровольное, почти что творческое. Боб его не боится, и это не новая мысль, но сейчас она кажется приятной. Джон ускоряет ритм, его бёдра начинают двигаться навстречу. Он видит, как краснеют уши Боба, как наливаются кровью его губы. Они такие красные, что их хочется поцеловать. Ясно, что не сейчас, но… Джон может представить, как это будет приятно потом. Язык скользит по уздечке, а потом прижимается к нижней части ствола. Боб втягивает щеки. С технической стороны это очень верно — действия вызывают яркую реакцию. Но… слишком. Это слишком. — Не так. Давай медленнее, — выдыхает Джон. Его голос больше не пропитан сталью. — Начинай заново. Пять секунд вниз. Три — пауза. Пять — вверх. Боб едва кивает. Он закрывает глаза и всё внимание уделяет секундам в своей голове. Сосредоточенно опускается на член, задерживается и повторяет обратное движение. Слюна стекает по его подбородку. Несколько капель оказываются на полу. Для себя Джон фиксирует: напряжение шейных мышц, вздутие вен на собственном члене, тихие звуки, которые издаёт Боб, когда вбирает в себя всю длину. — Ускоряйся, — разрешает Джон. И Боб тут же сокращает секунды. Он полностью убирает паузы из своих движений. Джон чувствует от этого знакомое тепло внизу живота. Иногда он дёргает за волосы, задавая правильный ритм. Странно, но Субъект Ч-13 его понимает. Джон проводит большим пальцем по его щеке, смахивая каплю слюны. Это простое действие, и Джон бы не придал ему никакого значение, если бы не одно «но» — Боб начинает дрожать от лишнего контакта. В мозгу будто бы щёлкает тот самый чек, будто ему только что ввели стограммовый куб скорости. У Боба расширяются зрачки. Очень заметно на фоне глаз, которые умеют становиться светлее. Джон понимает, что пора остановиться. — Хватит, — он легко похлопывает Боба по щеке, чтобы тот пришёл в себя и услышал его. Боб выдыхает, обживая кожу разочарованным вопросом «почему». — Тебе не понравилось? — Боб смотрит снизу вверх. Иногда Джон врёт, чтобы сделать больно, у него даже есть пункт в таблице «показания к боли», и сейчас, к сожалению, ситуация не отвечает ни одному из пяти критериев. Он качает головой с лёгкой ухмылкой. — Ты молодец, — хвалит Джон. И Боб заметно расслабляется. — Тогда почему…? — Даю тебе перевести дыхание. Это всё, — Джон обводит кабинет, хотя имеет в виду их физическую близость, — оно нужно для тебя. Боб хмыкает, даже он, не до конца понимающий это место, знает, что ЭТО нихрена не сессия. — Ладно, — Боб облизывает припухшие губы. — Что от меня требуется? Приказывай, доктор Уокер. — Руки на ягодицы, — командует Джон. — Держи себя открытым. Боб послушно прижимает ладони к себе, раздвигая ягодицы, обнажая анус — всё ещё влажный от предыдущей «фазы» сессии. Унизительно. Прекрасно. Джон смотрит на него сверху вниз — на покрасневшее лицо, на затуманенные глаза. Спустя секунды губы Боба снова становятся растянутыми вокруг его члена. Движения головой медленные и глубокие, с долгими паузами, чтобы хорошо ощущать время. Боб стонет, его тело напряжено до предела, но он продолжает быть открытым и сверху, и снизу. И… он так пуст и так полон. Глаза слезятся. Джон вынимает себя из тёплого рта, с удовлетворением наблюдая, как бессознательно Боб тянется к нему обратно. — Не двигайся, — говорит Джон. Боб шумно выдыхает, кивает и просто стоит на коленях. Покорный, ожидающий. Его. Джон впервые за всю жизнь опускается вниз, чтобы оказаться лицом к лицу. Он никогда не опишет это действие как «встать на колени». Он опишет это как «быть на одном уровне». Да, глаза в глаза. Джон берёт чужой член в руку. — Смотри на меня, — приказывает он. Их взгляды встречаются в эту же секунду, и Джон начинает двигать рукой медленно и точно. Все его движения, как хирургическая процедура. Другой рукой Джон касается растянутого входа. Он вводит два пальца внутрь, и Боб стонет протяжно, отчаянно. Он сам себе делает больно, впиваясь в ягодицы до побелевших костяшек. Джон считает пять движений внутрь и три движения рукой по члену, а потом добавляет ещё два пальца. Все четыре двигаются тяжело и туго. Боб почти что плачет от перегрузки, но Джон знает, что это не предел. Джон знает, что может повернуть запястьем, прокручивая пальцы внутри. Может приласкать головку, вытягивая большой. Он движется в ритме, который не прописан ни в одном руководстве. И Боб кончает, как только Джон нажимает ему на простату. Тело бьётся в конвульсиях, сперма пачкает пол. Ничего. Джон ждёт ещё несколько секунд, а потом медленно извлекает пальцы. Смотрит на то, как Боб дёргается в последних судорогах, и целует его в лоб. Это, собственно, тоже не по протоколу. Но… — Хороший мальчик, — хвалит Джон. Тон его голоса не поддаётся классификации. Но Бобу кажется, это звучит нежно. Он хочет потянуться к Джону ближе, тоже обхватить его член рукой, но Джон не позволяет. Он потом уходит в душ, но это «потом». А в моменте он даже разрешает себя обнять. Это длится ровно 79 секунд, но это так хорошо, что Боб обещает быть послушным, правильным, точным, умеренным, тихим, громким — слово любым, только бы Джон ещё раз… пожалуйста?... — Если у тебя будет новый Оператор, — пытается начать Джон, но Боб с ужасом напрягается. — Я, клянусь, я его убью, — шепчет Боб. И даже пальцы у него подрагивают от злости и обиды. Джон накрывает его руку своей и сжимает. — Нельзя. — Ладно, — Боб облизывает губы. — Зачем мне другой оператор? — Я почти закончил с тобой работу. Дальше тебя должны перенаправить к Валентине. Ты должен понимать своё положение и следовать инструкциям от других людей. Ты будешь это делать? Наверное, если придётся, если вариантов мало, если будет погода, настроение… Боб что-то бормочет ещё, целый список нюансов, которых быть у него не должно. Джон тяжело вздыхает. Он же просто попытался. Даже если не сессия, эксперимент сам по себе оказался точным. Жаль только, что он никогда не попадёт в отчёт.