Нулевой Субъект

Джон не видит перед собой ничего, кроме стен. В голове какой-то шум, и он заменяет ему образы, но не сами мысли. Он вспоминает — но не как набор картинок, — слова из чужого досье. Тогда он прочитал эти слова и забыл (потому что они не имели отношения к первой сессии). А слова были следующие: «Субъект подвергался систематическому насилию в детстве со стороны отца-алкоголика». Дальше шли строчки про побеги из дома с 12 лет. Первая передозировка в 16. Никто не мог доказать, что это была попытка суицида. Никому было не интересно знать его мотивы. Даже Джон со скукой перелистывал страницы, и задерживал взгляд только на фото. Он видел, как Боб взрослел по фотографиям из полицейской базы. Сколько там было приводов? Снова цифры. Снова статистика. Снова нули. Для Джона это лишь объяснение высокого болевого порога. Но если перевести взгляд со стен на картину в целом — факты складываются некрасиво. Жестоко. Джон не испытывает к людям большого сочувствия, но даже ему жаль, что кто-то мог быть избит в свои десять лет. И теперь этот кто-то испытывает гипертрофированную выработку эндорфинов как защитный механизм. Джон думает: наркотики были лишь заменой естественных анальгетиков искусственными. Боб не терпит боль — он её ищет. Мозг, сформированный в насилии, воспринимает это чувство, как норму. А отсутствие боли — как опасность. Эта гениальная и ужасная адаптация заставляет Джона стучать пальцами по столу. Нервный смешок — его адаптация к тому, что другие бы люди сочли грустным. Джон не такой. Боб не такой. И они сидят, изменённые, в одном медицинском центре… И? Страницы чужого досье затёрты на сгибах. Джон не находит те ответы, которые бы сделали ситуацию проще. Но кое-что его взгляд всё же цепляет. «…отмечается связь между болевыми стимулами и попытками привлечения внимания.» Джон откидывается на спинку кресла. Все прошлые годы он видел в подобных историях лишь факторы риска. Теперь же он видит брешь в собственных протоколах и искажениях. Он так много и часто обезличивал людей, что и себя уже за человека не воспринимал. Он мог разложить своё тело или состояние на биологические факты и заключения, и любого другого мог бы так препарировать. Но… Какие теперь «но» его останавливают? Джон со смешком закрывает глаза. Страх перед смертью есть даже у статистических данных. Например, 6 футов и 1 дюйм закалённой уверенности в своей правоте и 6 литров отфильтрованной до кристальной чистоты крови, совсем не хотят умирать. Даже в стерильных условиях. Джон проходит мимо своей спальни. У него есть доступ к общежитию другой части центра, и он пользуется своей привилегией, чтобы остановиться у тринадцатой по счёту комнаты. Он стучит в дверь, как кто? Оператор? Доктор? Человек? Боб говорит «открыто», но Джон знает это и так: Субъектам запрещено пользоваться замками. — Джон? — Боб видит его на пороге, и с удивлением приподнимает бровь. Джон молча заходит внутрь. — Что, сессия не по расписанию? — Нет, — Джон морщится от упоминания работы. Его мысли всегда связаны с ней, но он не любит говорить об этом. — Я пришёл задать несколько вопросов. — Слушаю, — Боб забирается на свою постель с ногами и тут же поджимает их к груди. С такого ракурса он выглядит напуганным, но Джон знает: этот человек не боится других людей. Теперь нет. — Это я — слушаю, — Джон подходит ближе и молча тянет руку. Он берёт Боба за запястье — выше того места, где обычно затягивал ремень. Пальцы автоматически находят пульс. 118 ударов. Выше нормы. Волнение? Но явно не страх. Боб напрягается. — Что я должен сказать? — спрашивает он. А Джон не знает. Он пришёл без списка, без цели, без знания того, за что ему стоит взяться. Он только нашёл оправдание, но сейчас этого будто бы недостаточно. Тихий гул в висках, похожий на шум МРТ, становится только громче. — Я перечитывал твоё досье, — Джон видит, как Боб сглатывает после этих слов. Они звучат, как старая рана. Он видит нервный тик около глаза. Пульс подскакивает до 125. Данные складываются в картину, которую раньше Уокер отказывался видеть. — Сочувствую? Не самое интересное чтиво. Боб жмёт плечами, а Джон спрашивает себя: если бы это была улица, если бы у них был нож, кто стал бы резать яблоки, а кто — вены? — Ты много, где был, — говорит Джон. — Колесил по штатам в поисках дешёвой наркоты, — Боб поворачивается к Джону с лёгкой улыбкой. — Этот проект, чем бы он ни был на самом деле, мне представлялся, как возможность стать кем-то другим. Побороть зависимость. Найти… какое-то дело… место... людей… Улыбка у Боба не становится шире, и так и не достигает глаз. То, как он выглядит и то, как он говорит, между собой не вяжется. Джон продолжает автоматически отслеживать пульс. Боб говорит: — Но одна зависимость просто сменилась на другую. Боб смотрит на руку Джона, сжимающую его запястье. И шумно сглатывает. Он же… чёрт… он же не имеет в виду его?... Джон насчитывает пульс 118. Он записывает это, как признак искренности. — Боль, — говорит он позднее. — Она не должна быть заменой заботе. — А что должна? — Боб смотрит с вызовом. — Может, слова? Объятия? Но ты ведь и сам не знаешь, что это такое. Джон молчит, потому что Боб прав. Вся его жизнь — это графики, дозировки, контроль. Нежность никогда не входила в его протокол. И то, что он сейчас чувствует болезненный зажим в груди — он тоже идёт не по протоколу. Зато теперь он знает: он явно пришёл сюда, чтобы нарушить пару правил. Уокер отпускает запястье Боба. На коже остаются белые отпечатки пальцев, которые быстро исчезают. — После двенадцатой сессии, — он говорит то, что вовсе не собирался. — Есть вероятность, что тебя могут перевести в другой корпус. Слова звучат нейтрально. Джон сохраняет своё лицо, даже когда между строк звучит «попрощайся со мной». — Понятно, — Боб отводит взгляд. Джон тоже пользуется моментом, чтобы рассмотреть голые стены. Тут ни личных вещей, ни следов жизни. Только кровать, шкаф и он. — Я буду скучать по твоим профессиональным приёмам. У меня будет новый Оператор? — Данных пока что нет, — врёт Джон. Никаких других Операторов нет. — Всё зависит от результатов последних двух сессий. Бобу даже интересно, что от него ждут. Но Джон не ответит на этот вопрос, чтобы не влиять на результат, чтобы не манипулировать данными. Чистота эксперимента — Боб помнит эти термины. — Не хочу нового Оператора. — Ладно, — Джон кивает, соглашаясь вот так просто. Это он даже может пообещать, ведь в центре нет никого с номером 2. По крайней мере, в его области точно. — Его не будет. — А кто будет? Джон смотрит на отключенную камеру в углу комнаты, а потом уже на Боба. — Узнаешь. Агенты. Военные. Наёмники. Валентина, — последнее он почти выплёвывает. — И в чём разница? — Боб всё задаёт и задаёт свои детские вопросы. Джон с раздражением выдыхает. Разница в том, что он может представить отчёты о ликвидации прямо сейчас. Разница в том, что он видит цифру 13 на внутренней стороне век, когда закрывает глаза. Разница в том, что его пальцы помнят тепло кожи Боба лучше, чем текстуру любого ремня. — Я пойду, — говорит Джон. Боб подрывается, просит Джона задержаться здесь. Говорит, что знает, что это против правил, но они уже их нарушают, и могут нарушить ещё. Немного. Недолго. Боб кое-что понимает: — Если никого не устроят результаты последних сессий… у тебя будут проблемы? Джон сначала думает уйти от ответа, а потом медленно кивает. Без пояснений — он просто наклоняет голову вниз, а потом возвращает её в исходное положение. Глаза у Боба загораются злостью, как огнём. Или огнём, как злостью. — Никто тебе не навредит, — обещает Боб. Джон смеётся, не сразу, а когда осознаёт, что Рейнольдс не шутит. — Последняя сессия, — говорит он, — должна дать такой результат, чтобы ни одно моё слово или действие не заставляло тебя говорить такие глупости. На лице Боба снова появляется то выражение, с которым он уходит из его кабинета, если Джон его прогоняет. Снова та болезненная гримаса. Смесь агонии, отчаяния и злости. Глупости, конечно. — Теперь мне точно пора, — говорит Джон. И Боб не останавливает его. Хотя и хочет, чтобы хотя бы на пороге Джон обернулся и снова на него взглянул. Но Джон лишь плотно закрывает дверь и… кажется, действительно уходит? И как Бобу его защищать?