Нулевой Субъект

Кабинет Валентины де Фонтейн напоминает перевёрнутый стакан — везде стеклянные поверхности, холодный отражённый свет, и ни одного лишнего предмета. В воздухе пахнет стерильностью и дорогим кофе. Джон стоит по стойке смирно, хотя его уже давно не заставляют этого делать. Старая привычка. Валентина поднимает глаза от монитора. Её взгляд острее скальпеля, и он останавливается на Джоне, с хирургической точностью срезая первый слой кожи, за которым, должно быть, скрывается ложь, а не мышцы. — Джон, — улыбается она холодно. — Как прогресс с Субъектом Ч-13? Недопитый эспрессо и нетронутый стакан с водой. Её стол выглядит, как копия его стола. Она говорит вопросы, но все они звучат, как утверждения. — Сколько сессий уже прошло? Десять? Ожидала утром увидеть отчёт по одиннадцатой. Опаздываешь? Джон чувствует, как мышцы спины напрягаются сами собой. Контроль. Полный контроль. — У нас есть прогресс. Но он… нетипичный, — Уокер выбирает слова тщательнее, чем наркоманы — свои дозировки. — Боб не подчиняется стандартным протоколам. Его реакции выходят за рамки прогнозируемых. Валентина медленно качает головой. Её улыбка — демонстрация острых зубов, которыми она вопьётся ему в горло, если он ещё раз покажет свою слабость. Соберись, Джон. — Нетипичный? — смеётся Валентина. — Милый, я дала тебе шанс работать с ним после первой сессии именно потому, что он нетипичный. Помнишь? Методика не предполагала таких поворотов. Я просила тебя проверить его физические возможности, а ты убедил меня, что есть потенциал. Что нужны ещё тесты. Я доверилась твоему профессиональному взгляду, не заставляй меня пожалеть о принятом решении. Джон кивает. Конечно, нет. Он не подведёт. Что за глупость. — Я хотел проверить его долгосрочные реакции, — объясняет Джон. Эта ложь липнет к нёбу, как нуга. Такая же сладкая и противная. И её не проглотить без воды. Он прочищает горло. — Не надо, — перебивает Валентина. — Я разрешила продолжить, потому что тоже видела потенциал. Не только в нём. В вас двоих. Она встаёт из-за стола. Её медленный шаг рассекает кабинет до панорамного окна. Главный признак её власти заключается в том, что она совсем не боится стоять к нему (и к кому-либо ещё) спиной. — Все мои агенты, прошедшие через твои руки, подчиняются мне и приказам, — она оборачивается, и Джон видит её взгляд: лёгкий довольный прищур, каждая морщинка напоминает улыбку. — Что касается Боба, то единственный, кого он готов слушать… это ты. Почему же так выходит? Джон чувствует вкус крови во рту. Он так сильно изнутри кусает щеку, что становится больно. Нейрохимия. Клеточная память. Лемар. Слова, которые он не может сейчас произнести. — Его психика повреждена наркотиками. Он формирует патологическую привязанность к источнику боли. Джон говорит научно, а, значит, говорит безопасно. И отчасти он даже не врёт. Валентина изучает его. Её глаза сканируют каждое микродвижение лицевых мышц. — Интересно, — она хмыкает тихо и скрещивает руки на груди. Её пальцы постукивают по собственному плечу. — И дело совсем не в составе сыворотка, которую он получил? Джон пожимает плечами. Он чувствует: она с ним играет. Утечка данных никогда не проходит бесследно. Она пытается узнать, замешан ли он в этом. Знает ли он больше, чем должен знать. — У инъекции «Часовой» была стандартная формула, — он хмурится, словно доказывая то, что они оба знают. — Конечно, — Валентина медленно возвращается к столу, успевает провести пальцем по поверхности, прежде чем продолжить мысль: — Стандартная. Как и та, что была введена в кровь твоего напарника… напомни, как его звали? — Лемар, — выдавливает Джон. И он делает вид, что его сознание не цепляется за формулировки. «Была введена», а не «которую он ввёл себе сам». — Точно, Лемар, — Валентина улыбается шире. — Гений своего дела. Нам его очень не хватает. Тишина на время становится густой, как сироп. Джон не дышит. Он знает, что стабильная формула выведена из крови его друга. Мир сужается до точки ярости в груди. Но Джон молчит. — Жаль, что он не дожил до этого момента, — Валентина качает головой. — Проект «Часовой» работает. Тебе бы тоже не помешало… поработать. — Есть вероятность, что даже после двенадцатой сессии… Боб не станет подчиняться по протоколу. — Я знаю, — она вздыхает. Это первая искренняя эмоция за весь разговор. — Но если он не будет подчиняться, то он станет угрозой. А угрозы мы ликвидируем. Она смотрит на него, и взгляд у неё снова острый — только теперь как лезвие гильотины. Это не просто разговор — это предупреждение. И Джон кивает серьёзно, потому что знает протокол наизусть. Потому что без правил не существует систем. — После финальной сессии я буду ждать отчёт. Работы много и, скажу тебе честно, я совсем не хочу искать замену Роберту. Или тебе. Джон кивает. Он поворачивается к выходу. Когда его пальцы уже касаются ручки двери, её голос звучит ему в спину. — И, Джон. — Да? — Не пытайся его спасти. Дверь закрывается, и Джон остаётся один в стерильном коридоре стерильного здания в стерильном мире, где есть подпункты всех действий и мыслей. Пальцы сжаты в кулаки, и ногти впиваются в ладони так сильно, что оставляют следы. Между протоколом и человеком, Джон бы, не задумываясь, выбрал протокол. Это его творение, его контролируемый мир. А беспорядок приносит только головную боль. И эта боль теперь имеет имя.