Нулевой Субъект

Лабораторный журнал валяется под столом, раскрытый на странице с размазанными чернилами. На столе теперь есть: полупустая бутылка виски (дешёвый сорт, но с характерным послевкусием железа, Джон всё же не выдержал ночью). Разорванный ремень (не по протоколу, а от резкого движения). Фонендоскоп (мембрана всё ещё тёплая от прикосновений к голой коже). Что же должно было быть? Ну, конечно же, тест на болевую толерантность с применением термостимуляции. А ещё формирование условного рефлекса на звук метронома. По возможности замер времени восстановления после кризиса. Но вместо этого происходит следующее. В 17:15 Джон прижимает ладонь к груди Боба — не для замера пульса, а чтобы почувствовать, как под рёбрами бьётся сердце. Лишнее доказательство, что они оба живы. — Ты читал отчёты с флешки? — его голос срывается на «о», и это уже не голос учёного. Боб первое время не отвечает. Он кусает Джона за запястье — не сильно, ровно настолько, чтобы остался полумесяц от клыков. (В протоколе нет пункта «кусы». В протоколе вообще ничего про это нет.) — Читал, — признаётся Боб. — И? — И? — Боб приподнимает брови, но видя на себе серьёзный взгляд Джона, поясняет честно. — Я мало что понимаю во всех этих графиках и анализах. Но был уверен, что поймёшь ты. И если это были засекреченные данные, то ты точно должен их знать. — Почему? Боб снова говорит «не знаю», просто ему показалось, что Джон любит знания. — Я хотел тебе сделать подарок, — говорит Боб. И в текущий условиях это единственное, что он мог. Просто быть сильнее без последствий. Просто быть внимательным и просто никому не доверять. — Тебе понравилось? Джону НЕ понравилось, но это не значит, что это не было важным. Было. Очень. В какой-то степени, это важно и для самого Субъекта Ч-13. Боб заметно начинает скучать. Он рукой Джона ведёт по своей груди и животу. Ему мало контакта. Ему постоянно мало. И Джон знает, что должен вырвать руку, но позволяет Бобу зайти дальше. Интересно, сколько он себе позволит, если не говорить ему «стоп». Боб совсем немного теряется, когда Джон не тянет запястье к себе. И минует ширинку, прикусив губу. Явно с разочарованием. Но зато с наслаждением дает Джону сжать внутреннюю сторону своего бедра. В 17:23 Джон роняет стетоскоп. Металлический диск гулко бьётся об пол. Джон должен поднять его, продезинфицировать и продолжить сеанс. Но вместо этого он хватает Боба за подбородок и тянет наверх. Он целует его голодно и зло. Словно это Боб виноват, что проект поначалу стал провальным, а потом — успешным. Это Боб виноват, что у него такие красные губы. Это Боб виноват, что от кофе трясутся руки. Это Боб… Он на вкус как физраствор и дешёвая мята. Джон делает мысленную заметку: Субъект использует зубную пасту с алюминиевой упаковкой. Дешёвый бренд. В 17:40 по местному времени они валятся на кушетку вдвоём. Джон не фиксирует Боба, он прижимает его, как будто опасается, что тот растворится в воздухе. Чисто для понимания: смертность от инъекции была слишком высокой. Джон видел, как за 72 часа от людей не оставалось ничего. Даже кожи. Боб смеётся хрипло, с надрывом. — Ты же должен научить меня подчинению. Джон огрызается, просит его заткнуться. — Это тоже подчинение, — говорит он. Но это ложь. Это капитуляция. Это рука не на шее, а в длине вьющихся волос. Пальцы дрожат, и Джон на пробу тянет у корней. Получается держать себя в руках. Боб со стоном жмурится и просит: — Сильнее. Им нужен новый цвет, который скажет «этого мало». Джон основательно запускает пальцы в волосы Рейнольдса, захватывая большую часть густоты. Небольшое натяжение сменяется без рывков на сильное. Боль оттесняет все остальные ощущения. Боб запрокидывает голову. Говорит «идеально», и Джон целует его в шею. Как ни странно, но ему тоже становится хорошо. В 17:46 движения становятся непроизвольными. Джон путается в своих же показаниях в голове. Он думает о Лемаре, когда Боб начинает чаще дышать. Потом думает о себе, когда осознаёт, что сам притирается эрекцией к бедру Боба. Они это уже проходили. Он знает, как с помощью инструментов довести до оргазма. Он умеет не задействовать своих рук без строгой на это необходимости. Но зачем?.. Джон не видит причин, по которым должен остановиться. Он прикрывает глаза, носом вжимаясь в открытую шею. Боб обнимает его ногами, руками цепляется за спину, полосуя закрытые участки кожи через больничный халат и хлопковую футболку. Маленький прямоугольник холодит кожу рёбер. Боб потом осознаёт, что это его любимый бейдж с выведенным «доктор Джон Уокер, J-1». Боб снимает его через голову, и Джон без опознавательных знаков чувствует себя непозволительно голым. — Зачем? — сухо спрашивает Уокер. — Холодно, — отвечает Боб. А руки у Джона тёплые, и они точно могут его согреть. Он прижимает его ладонь к животу. Там, внутри, Джон бы мог его согревать и греться сам. Но Джон выбирает джинсовую ткань, хлопок и синтетику. Ох, Джон… Боб открывает для него шею. Часть красных следов начинает уже бледнеть. Джон замирает, его пальцы всё ещё прижаты ладонью Боба к животу. И он чувствует под кожей напряжённые мышцы (готовность к удару или объятию). Он чувствует горячую кожу (температура на 1,2 градуса выше нормы — признак стресса или возбуждения). Джон скрывает собственное желание за научным наблюдением. Боб смотрит в ответ, и снова двигает рукой Джона ниже, ровно по траектории старого шрама. Джон чувствует под пальцами грубую ткань джинсов, тёплую кожу под ней и лёгкую дрожь, которую Боб пытается подавить. — Тебе нравится меня изучать? — голос Субъекта звучит непривычно тихо. Джон медленно выдыхает, его ум уже анализирует: Субъект демонстрирует потребность в тактильном контакте даже без непосредственного обнажения. Вероятно, это сломанный механизм привязанности. Собственный пульс ускоряется на 18% — аномальная реакция на подобный стимул. Джон не знает, что ответить. Он просто наклоняется ближе, его губы касаются ушной раковины. Он кусает за хрящик, а потом оставляет на нём влажный след от языка. — Ты хочешь мне понравиться? — спрашивает Джон. — Или хочешь, чтобы я тебя коснулся? Вот здесь? Джон сам ладонью прижимается к натянутой ткани. Эрекция болезненная, и Джон давит с силой, ощущая собственным телом, как Боба пробивает озноб. Его пальцы цепляются за ткань халата. Джон со смешком говорит: — Одежду снимать нельзя. Боб кивает согласно. Кажется, сейчас он готов согласиться на любое условие. И Джон снова давит ладонью на член. Научно выверенное давление — достаточное, чтобы вызвать реакцию, но не сменить её болезненным стоном. — Зачем так усложнять? — Боб открывает глаза. Что-то среднее между стоном и смешком вырывается у него из уст. Джон парирует: — Это называется методологией. И его пальцы расстегивают джинсы на Субъекте, но не снимают их. Он работает через ткань — методично, точно, как проводил бы любой другой эксперимент. Ладонь для общего давления. Пальцы для точечного воздействия. Основание руки — для ритмичного нажима. Боб дышит прерывисто, его спина выгибается. Он пытается прижать Джона ближе, но тот удерживает дистанцию — ровно на длину своего предплечья. — Не двигайся, — приказывает Джон. Но звучит это почти как просьба. Боб остаётся на месте, но каких же это стоит ему трудов… Джон чувствует, как ткань становится влажной под его пальцами. Собственное дыхание сбивается совсем ненаучно и уж точно не профессионально. Он добавляет давление, меняет угол. И Боб стонет уже открыто, его пальцы впиваются в плечи Джона, сминая некогда идеально выглаженный халат. — Джон… Имя звучит как стоп-слово и как пароль одновременно. Джон ускоряет движения, его собственная эрекция ищет выхода через заданный ритм. Он чувствует, как закипает где-то глубоко внутри не научный интерес, а самая натуральная одержимость. Что-то более примитивное, чем профессионализм. Боб кончает от его рук с тихим выдохом, который похож на облегчение больше, чем на экстаз. Его тело обмякает, но Джон не останавливается, продолжая поглаживающие движения вверх-вниз по мокрой от спермы ткани. Собственное напряжение у Джона не находит разрядки. Он останавливается, когда Боб находит его взгляд. Они оба замирают — дышат неровно, оба покрыты слоем одежды и пота. Вся эта ткань между ними кажется непреодолимым барьером. Но… Джон первым нарушает тишину. — Интересно, — бормочет он. — Нейрохимическая реакция сохраняется даже при опосредованном контакте. Боб смеётся. Чёрт. Иногда человек перед ним просто невыносим. Иногда он и вовсе как не-человек. — Я могу? — Боб нервно облизывает губы. Он дрожащей от волнения рукой скользит по напряжённому животу Джона, и останавливается прямо на ширинке его штанов. — Пожалуйста. Джон знает, что должен сказать «нет», внести данные хотя бы в блокнот и отпустить Боба в общежитие на девятнадцать пустых комнат. Но он едва кивает, и Боб тут же давит основанием ладони на его член. Глаза загораются. Боб приходит в восторг? Джон пытается считать его эмоции через мимику, через лицевые мышцы, но глаза так трудно держать открытыми. Как же трудно… Боб тянет его на себя, проталкивает бедро между ног, и он ладонью его ласкает, позволяя и толкаться, и тереться, если вдруг Джону будет нужно. Если вдруг он тоже захочет больше тепла и контакта. Боб целует его шею сбоку, целует закрытое одеждой плечо. На ткани остаётся влажный след. У Боба перестают дрожать руки после первого протяжного стона. И он увереннее и сильнее давит на ширинку. Он прощупывает пальцами член, и старается пройтись по возможности по всей длине. И оказывается, нужно больше трения и скорости, чтобы Джон кончил в своё бельё и остановил сессию до того, как Боб захочет его снова поцеловать. Последствия нужны не для протокола, а для проснувшейся совести. Данные утеряны, оборудование повреждено, и что хуже всего — время реакции Джона, как оператора, снижены на 40%. Он помнит вкус Боба (pH 7.4, с примесью адреналина, всё, как он любит). Джон может чувствовать чужой пульс без приборов. Он пишет в журнале «сессия провалена», но стирает это и пишет заново «сессия изменена». Боб узнаёт о нём новые детали. Плохо ли это? Наверное, нет. Уж знание того, что у Джона есть родинка на плече, если чуть оттянуть футболку вбок, никак ему не навредит. Как и самому Бобу не навредит тот факт, что Джон в курсе, что он поёт под душем после сессии, и частота звука 230 Герц — верный показатель эйфории. Джон стирает запись и пения, и их сессии. Причина — человеческий фактор. Остаётся только закрыть глаза и на время считать собственное дыхание, чтобы общий пульс в 128 ударов в минуту опустился хотя бы до 100.