Кричи, пока ничего не останется

      Полноценное ощущение земли приходит к Эмме только у порога Стива, когда Стю ставит её около ступеней и она, неловко шаркая старыми кроссовками, взбирается к двери, держась за выкрашенные в серый перила. Половину дороги, минут одиннадцать из двадцати, что они добирались от Райли до Орта, Мэйхер нёс её на плече. Давал Бэрримор избавиться от давящего ощущения из-за его плеча, врезающегося ей в живот и будто приминающего все органы к позвоночнику, но через пару метров снова подхватывал на руки. И так легко, словно она ничего не весила.       Эмма сопротивлялась лишь для виду. Сплетая возмущения со смехом, шлёпала ладонью Стю по плечу, тот отвечал словесно или подкидывал её, заставляя невольно вскрикнуть и собрать в пальцах его бежевый свитер. Сидни и Тэйтум всё это время шли немного позади. Из-за этого создавалась некая иллюзия уединения, словно кроме них с Мэйхером на вечерней пустующей улице не было абсолютно никого, и всё происходящее отдавало приятным романтическим флёром. Тем самым, который Эмма так любила: лёгким и весёлым. Флирт без обязательств — вот как она это называла. Без перехода границ.       И было приятно осознавать, что Стю, вечно нарушающий её границы и в принципе стремящийся стереть их в пыль, придерживался подобного отношения — у него была возможность шлёпнуть её по заднице, пока она висела на его плече в совершенно уязвимом положении, но он ею не воспользовался. Эмма усмехается: благородства в ней было куда меньше, потому что за последние двадцать минут она неоднократно ловила себя на мысли, что вот-вот и точно припечатает ладонь к заднему карману его штанов; ловила себя и за секунду до свершения, одёргивая руку под откровенно глумливым взглядом подруг. Этот вечер они ей ещё припомнят. В особенности Тэйт, имевшая привычку подвергать каждое её высказывание о Мэйхере сомнению и сводить всё к намёкам на их обоюдную симпатию.       Эмма готова была признать, что эта симпатия реальна и существовала не только в голове Райли, но на этом — всё. Да, они откровенно флиртовали, да, Стю пробуждал в ней желание вгрызться в его тонкие губы, — а порою и в артерию на шее, когда бессовестно её доставал, — и их тела тянулись друг к другу, как магнитом, но в глобальном смысле это ничего не значило и ничего между ними не меняло. В конце концов, рано или поздно они потеряют друг к другу интерес. И через пару недель Стю оставит догорать в ней лёгкое сожаление с гадким душком разложившейся надежды.       И в ней снова не останется ничего, кроме скуки и раздражения. Так было всегда. Эмма не сомневалась, что в этот раз всё повторится.       — Я думал, вы заблудились, — дверь им открывает не хозяин вечеринки, а Рэнди Микс с пластиковым стаканчиком пунша в руках. Или пива. Эмма, входя в дом и по пути отцепляя от своей талии крепкие пальцы Стю, будто приклеившиеся к её майке, не успевает разглядеть, что там было.       — Шли медленно, — пожимает плечами Райли. — У нас было очень занимательное цирковое шоу.       Сидни смеётся, а Эмма закатывает глаза, хотя губы её дрожат от сдерживаемой улыбки. Им со Стю светит либо цирк, либо психушка. Второе — если он когда-нибудь её всё-таки доведёт, и она оседлает его с целью придушить, а не...       Бэрримор одёргивает себя. Ещё пару часов назад она вообще не собиралась его седлать.       Это всё пагубное воздействие духоты, облепившей её сразу, как только Рэнди закрыл за ними двери, и витающего в воздухе лёгкого запаха алкоголя. По крайней мере, Эмма предпочитает скинуть всё на внешние факторы и просто ни о чём не думать. Она пришла сюда расслабиться, а не рефлексировать.       — Здарово, Стю! — в гостиной их встречает вся сборная школьной футбольной команды. Они, столпившиеся возле дивана с початыми бутылками пива, бросаются в глаза первыми. Стив Орт отделяется от компании, чтобы оформить приветствие Мэйхера крепким рукопожатием, а потом, опустив на замерших рядом девушек весёлый взгляд, приветливо улыбнуться.       — Приветствую, дамы! Пива?       — Я лучше выпью пунш, — качает головой Тэйт и отводит в сторону руку Стива с дружелюбно протянутой ей бутылкой. — Он на кухне?       — Да. Проводить?       — Я помню, где твоя кухня.       — Я всё равно провожу. Сидни, Эмма, вы с нами?       — Конечно с нами, — отвечает за них Райли и для надёжности задевает локтем стоящую рядом Пресскот, чтобы она и не думала отказываться от веселья. Пусть это будет один стакан пунша, но зато он поможет расслабиться. А ещё их присутствие не даст Райли остаться со Стивом наедине — его девушка Элайза Уиттл бесилась всякий раз, когда замечала рядом с ним других девчонок. Говорили, что она держала его на коротком поводке.       Только Стив всё равно смотрел налево и в её контроле не было абсолютно никакого смысла. Но Райли не хотелось цапаться с Элайзой и портить себе и подругам настроение.       — Я отойду ненадолго. И сразу к вам, — качает головой Бэрримор. — Стив, где у тебя телефон?       — На комоде, вон там, за парнями.       — Кому собираешься звонить? — интересуется Стю, чуть нахмурив брови. С таким выражением лица он напомнил Эмме брошенного щенка, и она улыбнулась, осознавая, что эти милейшие блики в его светлых глазах были довольно обманчивы.       — Брату. А что?       — Ничего. Просто боюсь, что ты без меня потеряешься.       Бэрримор смеётся, а потом оставляет Мэйхера здороваться с остальными знакомыми парнями, вбивающими в пространстве громкое весёлое «э-эй», «чувак», «дружище» с глухими хлопками рукопожатий. Она пробирается сквозь небольшую толпу знакомых людей к домашнему телефону, берёт его и выходит из гостиной, чтобы в коридоре на первой этаже найти более укромное место для спокойного разговора.       Прижавшись спиной к двери комнаты, Эмма набирает домашний номер. Знакомый голос мгновенно обрывает гудки.       — Да?       — Фредди, привет. Я уже у Стива. Сидни и Тэйтум со мной.       — Хорошо, — мягкий баритон затапливает динамик, и Бэрримор от этого простого «хорошо» становится как-то невообразимо тепло на душе. На несколько секунд она даже жалеет, что променяла возможность провести вечер в компании брата на попойку с одноклассниками. До его отъезда в колледж осталось не так много времени. — Во сколько примерно домой вернёшься?       — Не знаю. Утром, наверное.       — Уложишься к пяти?       — Постараюсь.       — Хорошо. Помнишь, что я тебе говорил?       Эмма весело улыбается, поднимая голову вверх и елозя затылком по стене. Конечно она помнила. Она помнила каждый пункт из списка брата по безопасности и могла рассказать их в любое время дня и ночи, хотя в действительности не всегда их соблюдала. Фред это знал, но всё равно неизменно напоминал о них каждый раз. Из обилия всего, что Бэрримор зарубила себе на носу, была необходимость отзвониться сразу, как только она дошла до знакомого, чтобы брат знал, где она.       Всё это смахивало на паранойю и... по сути ей и являлось. Была она и у родителей. Небезосновательно. Но в то время как паранойю Фреда Эмма воспринимала как акт заботы, родительская отдавала гнетущей манией контроля. А Бэрримор терпеть не могла, когда её в чём-то ограничивали и контролировали.       — Помню. У меня ещё нет Альцгеймера.       — Ладно, — Фред громко зевает в трубку, а потом, по-видимому, принимается шуршать пачкой хлопьев. — Веселись, Эмми. А я пойду кормить мелкого.       — Смотри, чтобы он не откусил тебе руку.       — Тогда я снова заставлю его собирать тысячный пазл.       — Он и прошлый-то не закончил.       — Тем более. А если он будет меня бесить, я закину его за диван.       Бэрримор смеётся, вспоминая, как Фред закидывал младшего брата в щель между угловым диваном и стеной за проступки, а тот бесился, плакал и стонал, чтобы его выпустили. Сейчас Роби стукнуло восемь, и он уже вылезал сам, хотя беситься с этого не переставал. А иногда специально добивался того, чтобы Фред его туда засунул — довести старшего брата до кондиции было третьим в списке его любимых развлечений. Оно шло сразу после пунктов «выбесить Эмму» и «подраться с братьями». Дрались они всегда несерьёзно и младший их не боялся, а вот её подзатыльников побаивался — рука у неё была тяжёлая.       Стю про это тоже говорил. Но Стю было шестнадцать, а не восемь.       Ещё немного поговорив с братом ни о чём, Бэрримор возвращается в гостиную. За те несколько минут, что её не было, ничего особо не поменялось, разве что музыка стала играть чуть громче, и раздражение, залёгшее в глазах Тэйтум, обнаруженной на кухне в компании Сидни и Стива, стало больше.       — …нет, так не пойдёт. Ты либо смотрела, либо нет. А если нет, то кто я такой, чтобы не сводить тебя в кино на этот фильм?       — На последний ряд? — иронично уточняет Тэйт, вскидывая тонкие брови.       — Ну, а почему бы и нет...       — Что, Стив, Элайзу на последние ряды уже не зовёшь? — Эмма врывается в разговор с той же наглостью, с которой оттесняет массивную фигуру Орта плечом и наливает в прихваченный стаканчик пунш. Тэйт, разделённая теперь со Стивом не только несколькими шагами, но и человеком, улыбается шире.       — Элайза занята.       — А у тебя, значит, много свободного времени?       — Типа того.       Эмму откровенно забавляет его скомканный ответ и то, как он тушуется под её вопросами и прямым колким взглядом. Стив никогда ей не нравился. Он не был типичным тупым качком, но был бабником и изменщиком. А предателей Бэрримор не любила.       — Тогда займи его чем-то более приятным.       — А что, ты хочешь мне что-то предложить? — Орт улыбается, мажет по её фигуре маслянистым взглядом, и Эмме кажется, что ещё немного и он готов будет запачкать её декольте своими слюнями, накопленными ещё при общении с Тэйтум.       Улыбаясь в ответ, Бэрримор слегка затягивает паузу.       — Да. Провериться на венерические болячки, например. Всегда приятно знать, что ты здоров.       Райли смеётся, Прескотт тоже, прикрывая широкую улыбку стаканчиком.       — Из своего опыта советуешь? — слегка ощетинившись, но не сдавая позиции, отвечает Стив. Эмма не реагирует на его намёк и легко пожимает плечами, не соглашаясь, но и не отрицая. Любой ответ послужил бы дальнейшему развитию беседы, а ей она уже наскучила.       — Это не Элайза там? — Сидни указывает кивком головы в сторону гостиной, где сквозь толпу к ним пробирается облачённая в гнев Уиттл. Нарядная, с раскрасневшимся от ревности лицом, она стремительно приближалась к ним, едва ли не сметая всё на своём пути, словно ураган Катрина — того и гляди, в сторону полетит всё: бутылки, люди, стаканчики с пуншем и клочки их с Тэйт и Прескотт волос.       Кто-то явно шепнул, что Стив зависает на кухне с Райли. А Райли, находящаяся рядом с Ортом, была для неё как красная тряпка для быка.       Эмма находила такую реакцию забавной. Особенно с учётом того, что в глазах Элайзы они с Тэйт оставались шлюхами. Хотя если кто и был здесь шлюхой, то только Стив Орт.       — О-о, мы тогда пойдём! — Тэйтум с особым энтузиазмом подхватывает под руки подруг и тянет их к выходу из кухни. — Удачного тебе вечера, Стив!       Наблюдая за тем, как Уиттл подскакивает к своему парню и шипит ему прямо в лицо, Бэрримор думает, что вечер у Стива будет очень весёлым.       — Хорошо, что Элайза появилась. Теперь Стив и близко ко мне не подойдёт.       — Думаю, близко он ни к кому сегодня не подойдёт.       — И это замечательно, Сид. Не хватало, чтобы он ещё к тебе прицепился. А у нас с тобой охранников нет.       — Говоришь так, будто у меня есть.       — А разве нет? — улыбается Райли, наблюдая, как Эмма показательно страдальчески вздыхает, понимая, к чему она ведёт. — Ой, ты не проймёшь нас своим недовольным лицом! И не говори, что тебе всё это не нравится, мы с Сидни видели всё своими глазами!       — Отрицать бессмысленно, Эм! У вас всё на лбу написано.       — Тогда пойду напишу Стю на лбу «собственность Эммы», — смеётся Бэрримор. Отрицать что-либо было действительно бессмысленно, и чем больше она упиралась, тем больше раззадоривала подруг и провоцировала их развивать тему. — У кого-нибудь есть маркер?       — Только водостойкий.       — В самый раз!       Представлять Мэйхера с подобной кричащей надписью на лбу было очень занимательно, и они начали накидывать другие варианты, пока не остановились на том, что «собственность Эммы Бэрримор, сдаётся в аренду за десять долларов в час» самый оптимальный и выгодный. Сидни пыталась отстоять его честь, предлагая повысить ценовую категорию, но Эмма чётко дала понять, что тут нужно быть хитрее: сдавать за малые деньги и брать большие за то, чтобы забрать обратно. Была уверена, что за Стю с его талантом вывести из себя любого, при возврате ещё бы доплачивали — лишь бы поскорее избавиться, пока он не толкнул их на грех.       И в этом Бэрримор прекрасно бы их поняла. С Мэйхером она постоянно была на грани греха, хотя в любом случае получала от этого только удовольствие.       Пунш был хорош, но Эмма не заметила, в какой момент заменила его пивом и как в её руке оказалась бутылка. Вероятнее всего, её ей вручил Билли, пока она подвисла на его красивых тёмно-карих глазах и боролась с желанием смахнуть упавшие на его лоб пряди волос. Не для того, чтобы придать его лицу более эстетичный вид, — куда уж больше, Эмма не знала, и эти рассыпанные прядки охренительно ему шли, — но из банального желания прикоснуться.       Почему-то рядом с Мэйхером и Лумисом она становилась какой-то особенно тактильной, хотя не замечала в себе такой тенденции с другими парнями. Или...       Бэрримор опускает взгляд на влажное горлышко бутылки, которое заманчиво блестит в тусклом свете, и мажет языком по нёбу, ощущая привкус пива во рту.       Или это было просто пагубное воздействие алкоголя, развязывающего узелки самоконтроля и делающего её мягкой и податливой. Хотя выпила она совсем немного — на язык попало не большой трёх стаканов пунша. Этого было достаточно, чтобы расслабиться, но недостаточно, чтобы голову заволокло пеленой пьяного тумана.       Эмма прекрасно осознавала, к чьему боку сейчас прижимается плечом, и что её прямой внимательный взгляд нельзя было списать на банальное любопытство.       Она не любопытствовала, разглядывая красивые черты лица Лумиса, она любовалась. И маскировала это под задумчивым взглядом, под тонкой тенью между нахмуренных бровей, создающей иллюзию того, что она внимательно слушает Билли и полностью погружена в его рассказ о том, как миссис Томпсон заблудилась вчера между стеллажей в библиотеке.       Эта суббота была отведена под вечеринку Орта, вчера Эмма не смогла прийти на их пятничные занятия в школьной библиотеке по семейным обстоятельствам, и Билли был вынужден отдуваться за двоих. Бэрримор было неловко, но они договорились наверстать пропущенное время на следующей неделе, а сегодня просто забить на всё и веселиться.       И веселиться получалось. Хотя, казалось, Стю делал это за них двоих: играя в шот-понг, он опрокидывал в себя рюмки с ликёром, но пьяным не выглядел до сих пор. Алкоголь добавлял привлекательного блеска его глазам, движениям — свободу и расхлябистость, но по наблюдениям Бэрримор пьяный Мэйхер от себя трезвого отличался не сильно.       Билли, к слову, тоже. Хотя она не была уверена, что бутылка в руках Лумиса за последние полтора часа вообще менялась. От него даже не пахло алкоголем, только парфюмом, горько-сладким, как крепкий кофе с растаявшей плиткой тёмного шоколада. Эмма внезапно поймала себя на мысли, что хотела бы прямо сейчас скомкать в ладонях воротник его рубашки и вжаться лицом в мужскую шею, чтобы до отказа наполнить лёгкие тёплым ароматом тёмнообжаренных кофейных зёрен.       Пунш, видимо, был сегодня особенно забористым.       Хотя не сказать, что без него она об этом никогда не думала. Эти мысли курсировали в голове всякий раз, когда они с Билли оставались наедине, но здравый рассудок не позволял воплотить их в реальность. Флирт для них был привычным делом, но вряд ли их общение когда-либо перетечёт в ту плоскость, где Эмма будет самозабвенно упиваться ароматом парфюма с его шеи. Но думать об этом всё равно было приятно.       — Через месяц «Каспер» выходит в прокат. Как думаешь, фильм будет интересным?       Бэрримор растерянно хлопает ресницами.       — Что?       Лумис смеётся и смотрит на неё с откровенным лукавством. Искры в его тёмно-карих глазах завораживают, и Эмме приходится заставить себя отодрать взгляд от его лица, чтобы окончательно в них не пропасть.       — Извини, я прослушала, — Бэрримор неловко ведёт плечом и делает глоток пива. — Задумалась. О своём.       — Да, я так и понял.       Слегка поджав губы, Билли кивает, но выражение его глаз остаётся таким же весёлым, что и несколько секунд назад. Он давно заметил внимательный взгляд Эммы на себе и видел, как её зрачки то задерживаются на его лице, то соскальзывают к шее, и просто этим наслаждался, разбавляя тишину между ними курьёзными историями из вчерашнего дня. Бэрримор перестала слушать его уже на второй. По крайней мере, тогда она притихла и с её губ не срывались даже дежурные слова.       Смущённая намёком, Эмма легонько тычет локтем ему под рёбра.       — Я просто пыталась понять, насколько твоё лицо удобное.       — Удобное?       Их взгляды сталкиваются на несколько секунд. Её — светлый и прямой, и его — тёмный, тёплый, с залёгшей на дне зрачков беззлобной усмешкой. Поняв, что сболтнула, Эмма вспыхивает смущением пуще прежнего и, смесь, прикрывает глаза ладонью. Билли тоже смеётся, не без удовольствия наблюдая за тем, как трясутся обнажённые женские плечи.       Когда первая волна смущения сходит, Бэрримор прикладывает бутылку пива к своей румяной щеке в надежде остудить горящую кожу, но нагрето её пальцами стекло было тёплым и совершенно не спасало.       — Я оговорилась. Забудем?       Она смотрит на него с надеждой, распахнув голубые глаза с густо накрашенными ресницами, но Билли только улыбается. Дразнить Бэрримор ему нравилось — смущалась она не часто, но очень мило.       — Только после того, как ты скажешь, насколько удобным считаешь моё лицо.       — Если ты хочешь знать наверняка, то спроси у Беверли. Она очень много о тебе рассказывала. И очень красочно.       Беверли Палмер любила поделиться пикантными подробностями своей личной жизни в надежде вывести кого-нибудь на зависть, и, говоря об одном и том же, пока не надоест, не чуралась приукрашивать действительность. Эмма помнила, как недели две назад Палмер восторженно рассказывала про секс с Лумисом. Из-за её горящих обожанием глаз Тэйтум шутила, что она возведёт ему алтарь в своём шкафчике, но всё это больше походило на искреннюю надежду завести с Билли серьёзные отношения.       Абсолютно пустую надежду, потому что Лумис всерьёз никем не интересовался и секс без обязательств его вполне устраивал.       — Мне интересно твоё мнение.       И, замечая с его стороны подобные откровенные высказывания, Эмма не заблуждалась на свой счёт. Они друг для друга такие же очередные и временные.       — Я не могу ничего сказать, — Бэрримор легко пожимает плечами и улыбается, мягко и хитро. — Я же не проверяла.       Направленный на неё взгляд Билли с этой затаённой усмешкой кажется Эмме каким-то многообещающим, но пошлого «не хочешь это исправить?» не вырывается из его рта, и от этого проникшее в тишину томное напряжение ощущается ещё острее. Она спешит сменить тему, чтобы не забивать голову, и без того заполненную мыслями неприличного, но очень волнующего характера, лишними фантазиями.       — А на «Каспера», кстати, я бы хотела сходить. Не хочу ждать, пока его завезут к нам в салон — наверняка это произойдёт только к середине осени.       — В кинотеатрах он появится в конце мая. Не хочешь вместе сходить?       — Давай. Только нам заранее надо откладывать на три билета.       — На три?       — Для тебя, для меня, и для...       — Меня, — Стю вклинивается в их разговор без тени смущения. Кладёт свои длинные руки на спинку дивана и свешивает одну, чтобы пальцами щипнуть Эмму за румяную щёку. Его улыбчивое лицо с поплывшим взглядом оказывается между их головами, и Билли приходится немного отклониться назад, чтобы не столкнуться с другом щеками.       Бэрримор закатывает глаза. Больше из недовольства, что её перебили и не дали закончить шутку про раздутое эго Лумиса, чем из искреннего раздражения от присутствия Мэйхера.       — Тебя никто не приглашал.       — Но никто мне и не отказывал, — парирует Стю и уводит взгляд к подруге. — Да, Эмма?       — Разве тебе будет интересно смотреть «Каспера»?       — С тобой — да.       Несмотря на широкую улыбку и застывшее в глазах веселье, Стю говорит серьёзно и без тени иронии.       — А без меня никак?       — Неа.       — Зато мы без тебя прекрасно справимся.       — Я бы не был так уверен, дружище. Вам без меня будет очень, очень скучно! Сами подумайте, кто точно не даст вам заснуть в кинотеатре?       — С чего ты взял, что нам вдвоём будет скучно?       — Именно с этого, — Стю вытягивает указательный палец и водит им в воздухе, обрисовывая лицо друга. — Именно с того, что ты нудный.       Билли подтягивается на месте и резко выбрасывает руку вперёд, намереваясь впечатать кулак в плечо Мэйхера, но тот, громко смеясь, вовремя уворачивается и обходит диван, чтобы сесть в ногах у Эммы. Свободного места рядом не было — Бэрримор и без того ютилась в крохотном расстоянии между футболистом и Лумисом. Но даже уйдя от кулака друга, Стю всё равно получает по заслугам — носком стопы Билл пихает его в колено.       Смотря за ними, Эмма думает, что им будет весело и без неё, но свои мысли топит в пиве, прикладывая горлышко к губам и делая несколько небольших глотков.       С появлением Мэйхера разговор разделился на троих и перетёк в менее напряжённое русло. Концентрации словесного флирта стало меньше, и ей не приходилось больше краснеть из-за попавших на язык случайных мыслей, а всё внимание утекло к прикосновениям.       Стю то прижимался спиной к её ногам, то лапал их, сжимая в своих больших ладонях коленки, когда оборачивался, чтобы поддержать разговор или вставать поперёк пару слов. Эмма угрожала, что если он ещё раз опустит пальцы на её чувствительные коленки, то получит ими в челюсть и будет ходить без зубов. Такая перспектива его почему-то только раззадоривала.       Немного погодя за столом, возле которого они сидели, начали собираться люди. Дженсен Тёрнер загорелся идеей поиграть в карты на желание, и за считанные минуты втянул в свою сомнительную авантюру пару человек, и ещё столько же любопытных наблюдателей. Собравшихся в одну кучу людей было не мало, но и не много — все остальные разбивались по группкам и предпочитали проводить время в них, изредка вырываясь из своего круга, чтобы из чистого любопытства пройтись по дому или окинуть взглядом помещения на случай интересных движений.       Тэйтум с Сидни затерялись где-то среди людей, и Эмму находить не спешили. А она не спешила находить их, потому что парни загнали её просто в безвыходное положение. На сидящего рядом футболиста Бэрримор не обращала никакого внимания, но вот за всё время, проведённое на этом диване, она успела прирасти плечом к горячему боку Лумиса, а ногами — к широкой спине Мэйхера, который отлипал от неё разве что за тем, чтобы бросить на стол карту или взять её из колоды. И в такие моменты Эмма сама шевелила голенью, чтобы Стю вернул украденное у неё тепло и обратно прижался лопатками к её коленкам.       Было комфортно и как-то по-особенному уютно. Эмма не забивала себе голову анализом происходящего, но не могла не обращать внимание на то, что всё её нутро наполнилось какой-то трогательной странной теплотой. А ещё чисто эгоистичным желанием запретить парням двигаться и лишать её этого хрупкого ощущения полнейшего спокойствия. Жар их тел дурманил похлеще выпитого алкоголя.       — У него восьмёрка крести, отбейся валетом, — низко склонившись, Эмма шепчет советы Стю. Она положила на его широкие крепкие плечи свои вытянутые руки и почти прижималась губами к уху, когда в голову ударяли гениальные ходы, которыми она непременно хотела поделиться с другом. Тот охотно пользовался её советами, хотя по большей части просто импровизировал на ходу и предпочитал занимать мысли тесно прижимающейся сзади Эммой, чем ходом игры, результаты которой его всё равно интересовали меньше, чем девушка, очаровательно пыхтящая ему в висок.       Стю ненадолго берёт из ладони подруги бутылку, делает большой глоток, а затем выкидывает валета крести на стол.       — Бито!       Рэнди сгребает карты пальцами и откладывает их в сторону. Делает следующий ход. И снова — бито. Микс вспыхивает, когда в очередной раз замечает двигающийся накрашенный рот Бэрримор, маячащий у виска Мэйхера, и раздражённо тычет пальцем в сторону одноклассников.       — Эй, хватит ему подсказывать!       Эмма резко вскидывает руки, раскрывая одну ладонь и не полностью — вторую, чтобы тремя пальцами удерживать полупустую бутылку пива. Она округляет глаза, сводит брови к переносице и совершенно невинно хлопает ресницами.       — Я молчала! — оборачивается на мгновение, чтобы столкнуться с тёмно-карими глазами. — Билли, правда же?       Губы Лумиса дрожат от рвущейся наружу откровенной усмешки — Эмма со своим милейшим личиком могла убедить его пойти не только на безобидную ложь в карточной игре, но и на ограбление центрального банка США. А потом же, хлопая ресницами, могла убедить полицию в своей невиновности — настолько бесхитростным она умела делать свой взгляд.       — Ни слова от неё не слышал, — отвечая Рэнди, Билли качает головой и тем больше его бесит. Эта группа юных мошенников ему совершенно не нравилась, но он ничего не мог с этим поделать — на его справедливые возмущения никто не реагировал серьёзно и не собирался прогонять дружков Мэйхера хотя бы с дивана.       Но вскоре они слезают сами. Стю тащит Эмму за ноги к себе, и она стекает на пол, хватаясь за его плечи и руки, чтобы не садануться коленками о жёсткий паркет. Лумис перебирается вслед за ней, по-джентельменски уступая место подошедшей Сидни. Райли протискивается на диван следом, толкает футболиста в плечо ладонью и настойчиво требует его соединить свои ноги и перестать проветривать яйца. Они подошли к началу очередного карточного раунда, и, судя по разговорам и одобрительному гудению, ставки стремительно повышались — на кону было желание и десять шотов высокоградусного виски. Наверняка стащенного из личных запасов отца Стива Орта. В его коллекции нетронутые бутылки наверняка уже можно пересчитать по пальцам.       Хотя алкоголя с Тэйт и Сидни сегодня было достаточно — успели набраться, пока играли в шот-понг. Райли хотела развеселить подругу, а потом они на пьяную голову ввязались в сомнительный спор с Лори Белл. Выиграли, хотя что-то назойливо подсказывало Тэйт, что этот выигрыш ещё аукнется им завтрашним утром. Зато Прескотт повеселилась на славу, заливая в себя шоты с ней на брудершафт.       — Ты что, тоже хочешь сыграть? — интересуется Райли, неловко склонившись к Эмме и вцепившись ладонями ей в плечи.       — Да.       — Ты же не очень... — Тэйт осекается, потом переводит взгляд на улыбчивое лицо Стю и обратно — на лицо подруги, в прищуре светлых глаз без труда узнавая знакомую хитрецу. — На что играете?       — Мы договорились на поцелуй, — встревает Мэйхер. — Выигрываю я — она меня целует, выигрывает она — я целую Рэнди.       — А вы Рэнди-то спросили? — смеётся Тэйтум, воображая красочную картину с целующимися посреди толпы одноклассниками. На мгновение жалеет, что ни у кого под рукой нет видеокамеры или фотоаппарата — такой момент удачно бы смотрелся в выпускном альбоме.       — Неа, не спрашивали. Разве это важно? Он всё равно не выиграет.       — Какой ты самоуверенный, Стю. Думаешь, Эмма тебя не обыграет?       Широко улыбаясь, Мэйхер высовывает кончик языка и сжимает его зубами, отрицательно качая головой.       — У неё нет и шанса.       И тут же громко ойкает, когда Бэрримор шлёпает его по груди.       — Готовься целовать Рэнди.       — Эй, я не собираюсь с ним целоваться!       — Брось, Рэнди, для тебя я специально зажую жвачку! — смеётся Стю, нисколько не смущённый поставленными условиями и возможной перспективой украсть первый поцелуй одноклассника. В конце концов, не всем выпадает такая честь, а карточный долг, как любил повторять его отец, священен. Микса всё это не устраивает, и он громко возмущается, тасуя карты и ранняя их то на стол, то себе на колени — от лёгкого приступа нервозности ладони плохо его слушаются. Тёрнер, смачно цокнув языком, отбирает у него колоду и начинает тасовать её сам, на ходу придумывая новые условия выигрыша.       — Давайте так: если Стю выигрывает, его целует Эмма. Если Эмма — то, Рэнди, извини, тебе придётся пососаться со Стю.       — С чего бы это?!       — С того, что ты ещё должен мне желание с прошлой партии. И вообще, чего ты так сопротивляешься? Пять секунд, и ты свободен! Будь мужиком, Рэнди!       — Очень сомнительно это звучит в перспективе поцелуя с парнем!       Дженсен смеётся, но отмахивается от него, возвращаясь к ускользнувшему обсуждению.       — Если выиграет Рэнди, то... — он делает паузу и обращается взглядом к сидящему рядом Миксу. — Чего ты хочешь?       — Вы все будете должны мне по желанию.       — Отлично. А если выиграю я, то меня целует Элайза.       Уиттл, сидящая недалеко в кресле и внимательно наблюдающая за происходящим, закатывает глаза. Её накрашенный рот искажается в подобии показательной брезгливости. Эмме кажется, что она делает скорее из вредности и плохого настроения, прилипнувшего к ней, очевидно, после ссоры со Стивом, чем из искреннего желания указать Тёрнеру «его место».       — А что ещё мне сделать?       — Сперва достаточно будет и поцелуя, а там мы разберёмся... — улыбается Дженсен и вжимает голову в плечи, когда Элайза отвешивает ему лёгкий подзатыльник. Это заставляет его успокоиться, а её, вопреки логике, как-то воспрять духом и расслабить напряжённую спину.       — Ладно, ладно! Если я выиграю, то вы разделите бутылку виски на троих, не отходя от стола.       От поставленных неравных условий немножко несло пьяным бредом, но спорить с ними никто не стал. Из-за чёткой обозначенности они не казались такими интригующими, но всё ещё крепко держали интерес и позволяли морально подготовиться к любому исходу. Неизвестным было только то, на что способно воображение пьяного Рэнди, но даже так Эмма думала, что вряд ли от него стоит ожидать особо каверзных идей. В остальном же расклад её вполне устраивал: задание Тёрнера было трудновыполнимым, но без излишней пошлости, а выиграет она или Стю было не так уж и важно — в обоих исходах Бэрримор оставалась в шоколаде.       Но на поцелуй Мэйхера с Миксом взглянула бы с удовольствием, а поцелуй со Стю... её весьма интриговал. Она не могла избавиться от этого иррационального желания с того самого разговора на трибунах, и периодически ловила себя на мысли, что была бы совсем не против воплотить фантазию в реальность. Любопытства ради...       Ею руководило только оно и лёгкая симпатия, осевшая на рёбрах.       Больше — ничего.       И всё же наблюдать за тем, как Стю выкидывает карты одну за другой и стремительно идёт к выигрышу, было волнительно. Из упрямства Бэрримор уступать ему не хотела, но играла она в карты так себе, и колода в её руках стремительно пополнялась. До этого все гениальные ходы, которые она нашёптывала Мэйхеру, попадали лишь через раз — слушая её, он едва не завалил прошлую партию. Но, что удивительно, ни разу не возмутился.       Эмма напряжено поджимает губы и хмурится, скользя взглядом по зажатым в пальцах картам. Шестёрка червей, девятка пики, бубновый король... Дама, валет и две пятёрки крести. Не очень привлекательная картина, учитывая, что у Стю и Рэнди на руках осталось всего по три карты.       Бэрримор не вздрагивает, когда тёплые пальцы Лумиса аккуратно перебрасывают её светлые закрученные пряди на другое плечо, но покрывается мелкими мурашками от этого прикосновения и сухого горячего дыхание, тронувшего щёку.       — Ходи королём.       Прямой взгляд Билли и тон его спокойного голоса заражают уверенностью. Эмма не ставит перед собой вопрос доверия и долго не церемониться с решением — кладёт на стол бубнового короля, и своим ходом заставляет Рэнди сгрести карты к себе в колоду, резко понижая шансы на выигрыш. Давно похронивший себя Тёрнер ходит без особого энтузиазма — вся эта игра, кажется, перестала его привлекать, как только рядом с Элайзой вырос Стив. Он скромно сминал своей задницей подлокотник кресла и в таком положении походил то ли на верного рыцаря Уиттл, то ли на её дрессированную собачку.       Собачку, которая едва не истекала слюнями, буравя взглядом расслабившуюся Тэйтум на диване.       Эмма поморщилась, а потом вернулась вниманием в игру и радостно улыбнулась — Тёрнер в кои-то веки заставил Мэйхера забрать карты себе. Это давало ей шанс отыграться и выбиться в дамки. Знать бы ещё, как...       — Кидай даму, — снова тихо советует Билли. Эмма пожимает плечом, пытаясь отвлечься от щекотки, вызванной чужим дыханием. Она выбрасывает карту, а затем ещё одну и ещё, действуя под руководством Лумиса.       — Ставь пятёрку.       — Теперь ходи шестёркой...       — Выкладывай...       — Эмма-Эмма, я думал, мы играем честно.       Показательного осуждения в глазах Стю столько же, сколько и азарта, смешанного с пьяным блеском. Он качает головой, а потом смотрит чуть в сторону, на притаившегося рядом с девичьим плечом Лумиса. Тот, спокойно улыбаясь, расслабленно закидывает руку на согнутую в колене ногу и создаёт между собой и Бэрримор расстояние. Не стал бы этого делать, если бы не Рэнди, навостривший уши с другой стороны стола.       Вся эта игра с простыми условиями Билли веселила. Помимо простого желания помочь Эмме, в её выигрыше он видел для себя одни сплошные плюсы, а вдобавок ко всему ещё и замечательную возможность в будущем подкалывать Мэйхера страстным мужским поцелуем. И хотя Стю со своей твердолобостью подобные комментарии близко к сердцу не воспринимал, упускать такой повод для подъёбов не хотелось.       Лумис складывает губы в короткое «извини», когда ловит на себе взгляд Эммы, а потом возвращается к тому, чем был занят до прямого участия в карточной партии — наблюдению за ней.       Осторожным любованием.       Обзавёлся этой привычкой сравнительно недавно. Возможно, заразился от Бэрримор, что на их совместных занятиях умудрялась совмещать работу над проектом и внимательным разглядыванием его со всех ракурсов. А, возможно, раньше просто не акцентировал на этом особое внимание. Но сейчас...       Сейчас не хотел отводить от неё взгляда.       — Бито!       Эмма улыбается, когда очередной ход без подсказок Билли оказывается удачным, а потом делает ещё и один и ещё... Микс, следя за тем, как веер в её руках стремительно редеет, основательно напрягается и лихорадочно принимается перебирать корешки карт, хотя прекрасно понимает, что проигрыш неизбежен.       — Рэнди, держи!       Что-то ударяется о плечо Микса, и, подняв это с пола, он узнаёт в предмете бальзам для губ.       — Тебе скоро пригодится, — улыбается Лумис, а потом весело переглядываются с Сидни, у которой этот бальзам и одолжил.       Эмма переводит взгляд с весёлых лиц друзей на Рэнди, что закатывает глаза, и, предвкушая победу, выкидывает предпоследнюю карту.       А потом замирает.       — Я выиграл.       Стю широко улыбается, Рэнди выкидывает карты на стол с лицом человека, избавившегося от необходимости порочить свою честь на людях, а Эмма непонимающе хлопает глазами. Шестерёнки в её голове двигаются и шумят, пока Мэйхер упирается локтем в стол и подбирает голову рукой.       — Теперь ты должна мне поцелуй, Эмма.       Бэрримор упирается взглядом в довольного Стю, и ей тут же хочется ущипнуть его за бок, чтобы стереть сладкую победную гримасу с его красивого лица. Она облизывает нижнюю губу, краем глаза замечая, как Тэйт и Сидни изо всех сил пытаются не улыбаться. Была бы возможность, они бы наверняка подняли вверх транспарант с жирно выведенным «целуй».       — А мы ставили на тебя, Эмма! Рэнди уже помаду достал и приготовился!       — Это не моё!       — Ага, моё! — откровенно насмехается Тёрнер. — Из кармана выпало.       Бэрримор тратит несколько секунд, чтобы принять поражение и унять рвущийся с языка вопрос о том, как Стю успел сдать все карты, а потом замечает маленькую белую точку, выглядывающую из-под рукава его свитера. Улыбаясь, поддаётся к другу ближе, разыгрывая крошечный спектакль со смущением для отвлечения внимания, а потом одним рывком вытаскивает запрятанную карту. Стю дёргается, но, прежде чем он отводит руку назад, Эмма успевает нащупать ещё одну.       — И ты мне заливал о честности?! – она возмущается, но совершенно несерьёзно. — С тебя ещё два штрафных поцелуя с Рэнди!       — Эй, почему мухлюет он, а страдать должен я?!       — Ну, — задумчиво тянет Эмма и отводит руку в сторону, когда Стю предпринимает попытку выхватить у неё улику с преступления. Микс, застывший с искренним возмущением на лице, подкупает её своей обречённость во взгляде и заставляет сжалиться. — Ладно. Один поцелуй с Рэнди и два с Дженсеном!       — Я согласен. Только без языка, парень! Только без языка!       — А минуту назад ты готова была меня поцеловать!       — А я не целуюсь с теми, кто меня обманывает!       Стю предпринимает ещё одну попытку забрать у неё карту, словно, вернув её, сможет откатить время вспять и свести всё к долгожданному поцелую, а не к громкому разоблачению. Смеясь, Бэрримор вскакивает с места, и Билли разгибает ногу, чтобы она не споткнулась и смогла быстро юркнуть в коридор.       — Чёрт!       С Мэйхером же он этого не делает. Подорвавшийся следом Стю запинается о друга и едва не падает.       Эмма бежит по ступенькам вверх, на второй этаж, не оглядываясь и стараясь не вслушивался в шаги, раздающиеся за спиной. Она не видит Стю, но чувствует, как тот, словно охотник, следует за ней по пятам и перепрыгивает ступеньки — с его длинными ногами смять разделяющее их расстояние как нечего делать.       Если Мэйхер её поймает, ничего ужасного не случится, но организм всё равно выбрасывает адреналин в кровь и заставляет её бежать вперёд, наугад припасть ладонью к первой попавшейся дверной ручке и толкнуть от себя. Дверь, распахиваясь, отлетает в стену с громким стуком. Эмма забегает внутрь, останавливается, наткнувшись бедром о высокое изножье кровати. Смех булькает где-то в горле, а потом застревает, когда Стю застывает в проходе и перекрывает дверную арку своей внушительной фигурой.       Бэрримор двигается в сторону, аккуратно, мелкими тихими шагами, как лиса, загнанная в ловушку опытного егеря. Ею руководит не страх, но интерес. Терпкий, обжигающий и манящий. Она смакует его, как и внезапно сгустившуюся между ними атмосферу.       Стю закрывает дверь. Не на замок — просто плотно прикрывает её, приглушая звуки развеселившейся толпы. Мир становится тише, а восприятие — острее.       Эмма бегло оглядывается и несдержанно усмехается. Удивительно, что из всех комнат она по случайности забежала именно в родительскую спальню. С фотографий, расставленных по тумбочкам и комодам, на неё укоризненно смотрит светлоглазая супружеская пара. Ей бы, возможно, и было до них дело, если бы не Стю, замерший в нескольких шагах от неё.       Бэрримор пытается его провести. Делает рывок вправо, а потом резко сменяет траекторию и бежит влево, намереваясь выпорхнуть из спальни с той же быстротой, с которой сюда угодила, но Мэйхер перехватывает её по пути. Она врезается животом в подставленное крепкое предплечье, но Стю смягчает неприятные ощущения, ослабляя хватку.       Он оказывается за её спиной. Мэйхер скрепляет ладони в замок на женском животе, соображая из своих рук нехитрую, но крепкую конструкцию, и склоняется, чтобы коснуться дыханием румяной щеки. Близость Стю прошивает позвоночник горячим теплом.       — Больше не будешь убегать?       Эмма смеётся и откидывает голову назад, упираясь затылком в чужое плечо.       — Не обещаю.       Она говорит честно, а Стю честно отвечает, сильнее затягивая капкан из своих ладоней у неё под рёбрами. Эмма кладёт на них руки, ощущая под пальцами упругие выпуклые линии синеватых вен.       — Тогда я точно тебя не отпущу, — в голосе Мэйхера удивительным образом сплетается серьёзность с весёлой усмешкой, и Бэрримор внезапно становится мало одного звука его голоса. Она сама разворачивается в его руках, и ткань её белого топа собирается складками вверх, оголяя полоску светлой кожи. Стю этого не видит, но ощущает, и улыбка его становится шире, взгляд — темнее, привлекательнее.       Они явно думают об одном и том же.       Но Эмма не собирается форсировать события. Ей достаточно и того, что теперь, стоя в кольце его рук, она позволяет себе распустить все узелки контроля и сорвать с себя маску незаинтересованности.       Смотрит на ровные и тонкие губы Стю с горящим на дне голубых радужек желанием, и охотно растворяется в его светлых глазах.       Не скрывая своей симпатии, не притворяясь, что её совсем к нему не тянет.       Мэйхер смотрит на её лицо внимательно и поддерживает образовавшееся молчание. Не потому что нечего сказать, а потому что оно приятно распаляет желание. Как и взгляд Эммы, пробирающийся под кожу и оседающий на костях. Стю тянется вперёд. Ему не хочется больше ждать, растягивать момент на вереницу секунд — желание смять её губы своими берёт вверх над его самообладанием.       Но Бэрримор останавливает его, прижимая тройку пики к губам. Ту самую, выхваченную из рукава его свитера.       — Этот поцелуй принадлежит Рэнди, — она, отклонившись назад и увеличив между их лицами расстояние, хитро улыбается. Придерживая карту пальцами, даже сквозь картон чувствует, как манящее тепло ласкает кожу. — Я не хочу его красть.       — А я хочу целовать тебя, Эмма. И никого кроме.       Внезапная прямолинейность выбивает почву из-под ног. Бэрримор теряется, уверенность, плескающаяся в её взгляде, расползается к тёмному ободку радужки, и Стю без зазрения совести пользуется моментом — отводит её руку в сторону и целует.       Сминает её губы напористо, но не жёстко.       И Эмма больше ни о чём не думает и ни о чём не переживает. Она просто целует в ответ и хватается за его шею ладонью, сжимая кожу с задней стороны. Податливо приоткрывает губы, позволяя языку Стю толкнуться в рот и окончательно лишить её связи с реальностью.       Мэйхер стискивает стройные бока, и в местах, где его пальцы касаются её обнажённого тела, кожу опаляет приятное тепло. Его ладони ползут вверх, а потом обнимают лицо Бэрримор, прижимая пружинистые светлые прядки к горящим щекам.       Обнимая Стю и теснее прижимаясь к нему, Эмма чувствует приятное удовлетворение — то, о чём она думала, происходит, и приносит удовольствие куда большее, чем она могла вообразить. Но, ведомая вернувшимся игривым настроем, Бэрримор отстраняется.       Проводит языком по влажной нижней губе, ощущая фантомную приторную сладость — губы Мэйхера по вкусу напоминали фруктовый ликёр.       — Нам пора, — Стю, не слушая её, крадёт один короткий поцелуй. Эмма обхватывает ладонью его щёки и останавливает. — Нам пора вниз, — повторяет, из вредности старается вбить эту необходимость в пространство, но Мэйхер только непонимающе хмурится. А потом целует её в шею, прижимаясь горячим ртом к нежной коже.       Из головы Бэрримор всё моментально исчезает. Оно становится неважным и превращается в пыль. Люди, время, место — всё это в одно мгновение перестаёт иметь хоть какое-то значение       На кровать они падают вдвоём, и...       Хруст.       Эмма, с трудом оторвавшись от губ Стю и не без удовольствия подставив свою шею под его откровенные поцелуи, замирает. Прокручивает в голове один и тот же странный звук, не вписывающийся в момент, и упирается ладонями в плечи Мэйхера.       — Стю, погоди. Стю! — смеясь, Бэрримор отталкивает друга, а потом вылезает из-под его тела. Неохотно — оно, большое и крепкое, приятно её согревало.       Она наклоняется, рассматривает ножки кровати, Мэйхер, не теряя времени, усаживается на край и устраивает ладонь на её бедре. Сжимает с особым удовольствием, с ним же и сцепил бы на нём зубы, будь Эмма обнажённой. Знает, что сегодня её такой не увидит в любом случае, и поэтому просто гладит её ладонями.       Бэрримор, тихо смеясь от настойчивых прикосновений, дёргает покрывало вверх и вздыхает.       — Стю, мы, кажется, сломали кровать.       На неё смотрит основательная, толщиной с мужской палец, трещина в деревянном каркасе кровати, но ею тут же скрывает ткань — Мэйхер опускает покрывало обратно и, обняв девушку ладонями за талию, привлекает обратно к себе.       — Ну и что? Кто докажет, что это были мы?       Эмма улыбается. Действительно, никто этого не докажет. И пусть Стив выкручивается сам.       Вцепившись ладонями в широкие плечи, Бэрримор усаживается сверху на Стю — удержаться перед его сладкими губами она просто не в силах. Особенно, когда они, блестящие от слюны, так призывно приоткрыты.       Ей нужно всего-то пару минут, чтобы насытиться.       Пару долгих поцелуев.       Не более.

.

      Первые рассветные лучи раскрасили небо в нежно-розовые оттенки. Весь накопленный в доме алкогольный градус сполз с них уже через полчаса после того, как они очутились в прохладных утренних сумерках. Время приближалось к пяти утра, а, может, давно за него перевалило — выходя из дома Стива Орта, Эмма не посмотрела на часы. Была занята укутыванием Тэйтум в свою джинсовку. И отбиванием её любопытных вопросов, чем целых двадцать минут они со Стю занимались в комнате на втором этаже.       То, что не сексом, Райли не устроило.       Но что ещё она могла сказать?       Что они со Стю самозабвенно целовались? Или что она была в шаге от того, чтобы дойти до петтинга и засунуть ладонь Мэйхера к себе в трусы?       Кто же, блять, знал, что он так целуется.       Даже после трёх стаканов пунша и двух рюмок виски, Эмма чувствовала сладковатый привкус его тонких губ. Это ощущение ничем не стиралось и ничто его не перекрывало. В мутную, пьяную от алкоголя голову закрались робкие мысли о том, что Стю лакал ликёр специально, чтобы свести её с ума.       — Что, Эмма, в следующий раз снова сыграем в карты?       — С тобой — ни за что. Ты жульничаешь, — отвечает Эмма Стю, кутаясь в клетчатую рубашку Билли. Ворот пах кофейным парфюмом, и она прижимала его пальцами ближе к шее или к лицу — чтобы вдохнуть головокружительный аромат или дать ему прилипнуть к коже. Её джинсовка осталась на Тэйтум, и Лумис поделился своей рубашкой.       — А ты — нет? Я видел, как вы с Билли-боем шептались у меня за спиной.       — Мы просто разговаривали. Не драматизируй так.       — Ну-ну, — скептично тянет Стю. — Я-то знаю все твои фальшивые уловки! Блеф — твоя любимая тактика. Поэтому, Эм, мы обязаны с тобой пропустить ещё одну честную партию.       — Честную? С тобо-ой!.. — Бэрримор не успевает закончить мысль и вскрикивает, когда Мэйхер подхватывает её на руки. Бьёт слабыми ладонями по плечам, чтобы срывающиеся с губ требования казались значительнее. — Поставь меня на место!       Смех Эммы тихий и усталый, но даже длинный и эмоционально насыщенный вечер не лишил её мягкий голос очарования. Она, в принципе, не отказалась бы, чтобы её донесли до дома на руках, но не подбрасывая и не подкидывая через каждые пять минут, создавая внутренним органам увлекательный аттракцион, а ей — проверку на выдержку.       Сжалившись над просьбами Эммы, Стю останавливается, чтобы опустить её на землю. Билли придерживает Бэрримор сзади, словно боится, что она не устоит на своих двоих и грохнется на задницу сразу, как только коснётся стопами асфальта.       Но Эмма едва успевает его ощутить — Лумис подхватывает её на руки сразу же, как только Мэйхер убирает от неё ладони. Смеясь, крепко цепляется пальцами в плечи Билли, чтобы он не уронил её, сбегая вниз по склону.       — Ну я вам что, игрушка?! — громко возмущается, хотя внутри не ощущает даже намёка на негативные эмоции, только искры беззаботного веселья. Тело на близость Лумиса реагирует мгновенно — в местах, где он её касается, под кожу проникает приятное тепло.       Эмма отвоёвывает своё право идти по земле на своих двоих только футов через десять, и тогда Лумис аккуратно опускает её на землю. И, словно извиняясь, в умилительном жесте заботы посильнее запахивает полы рубашки на её груди.       — Почему ты пошёл с нами?       — Потому что не хотел идти домой один.       — Идти? Ты разве не на машине?       — Сегодня нет, — улыбаясь, Билли качает головой, краем глаза наблюдая за тем, как Стю удивлённо вскидывает брови и широко открывает глаза, отчего его лицо в предрассветных сумерках кажется ещё карикатурнее. — Отец повёз её в автосервис.       Гуляли на безлюдных утренних улицах Вудсборо они уже давно. После вечеринки пошли провожать Сидни, после — Тэйтум, и следующим по маршруту значился дом Бэрримор. По дороге уже начинали попадаться дома ближайших соседей. Этот факт отозвался в Эмме сожалением: вечер заканчивался. Часов через пять вся магия выветрится, и ей придётся столкнуться с похмельем и последствиями собственных решений.       А ещё...       А ещё расстаться со Стю и Билли до следующего понедельника.       — Убойная была вечеринка.       — Особенно для Томми.       — Почему? — интересуется Эмма, думая о том, чтобы сбежать в дом до того, как Билли вспомнит, что на ней его рубашка.       — Потому что когда мы выходили, он вдрызг убитый лежал на улице, — смеясь, поясняет Билли. — Если никто не затащит его в дом, в этот раз он проснётся в кустах.       Эмма смеётся, представляя, как родители Орта запинаются о Барда, лежащего поперёк дорожки. Фантазия почему-то подкидывала его образ в нелепых красных семейниках и с карикатурно выведенным на лбу членом. Подходя к дому, Бэрримор хочется растянуть этот момент абсолютной беззаботности, но её уставший, измотанный событиями, алкоголем и бессонной ночью мозг отказывался генерировать хоть какие-то идеи.       — Пришли, — выдыхает Эмма, когда они останавливаются у серого, милого, но ничем не примечательный домика. Она обводит взглядом пустые тёмные окна и расслабляет плечи: родители давно спят, и никто не будет встречать её со скандалом…       — Да неужели?       Никто, кроме старшего брата.       Фред выплывает из-за поворота дома. Несмотря на свою высокую широкоплечую фигуру, он не выглядел устрашающе, хотя хотел производить именно такое впечатление и сильно хмурился.       — Почти шесть.       — Да?.. — вяло уточняет Эмма и, резко повернувшись на пятках, едва не падает — её вовремя подхватывает стоящий рядом Билли. Принимая более устойчивое положение, Бэрримор хватается за его крепкие руки и использует их в качестве опоры. Краски в розовом рассвете стремительно выцветали. Ещё немного, и с нежно-голубого неба схлынут последние туманные разводы.       — Я смотрю, вечер удался, — беззлобно усмехается Фред, оглядывая сначала сестру, а потом и её друзей. Румяные, пьяные, разомлевшие после прогулки на улице, они вызывали у него только положительные эмоции и такие же положительные воспоминания о своих школьных годах. Но он всё равно продолжает держать образ строгого старшего брата, и, пожимая парням руки, крепко сжимает пальцы на их ладонях.       Чтобы знали: Эмму есть, кому защитить. И есть тот, перед кем они будут отвечать, если вдруг в их головы закроется мысль её обидеть.       — Стю? Билли? — обращается он к ним по очереди, но Эмма скрещивает ладони с вытянутыми указательными пальцами, намекая, что он их перепутал. Фред неловко кашляет, но не извиняется. — Спасибо, что проводили. Давай, Эм, прощайся и пошли.       Бэрримор тянется сначала к Стю. Обнимает его за плечи, позволяя длинным рукам крепко стиснуть её талию, а потом смущённо отводит глаза в сторону, когда их зрачки сталкиваются. На плечах Билли она задерживает пальцы дольше.       — Я хотела тебя поблагодарить, — усталые руки соскальзывают к груди, и Эмма задерживает одну из ладоней там, а второй придерживает сползающую с плеч рубашку. Касаясь его, не думает о том, как они смотрятся со стороны.       Сейчас она вообще мало о чём думает. Кроме того, как приятно под шумок наслаждаться упругой грудью Лумиса, и каким будоражащим чувством внутри отзывается направленных на них взгляд Мэйхера.       — За что?       — За премию.       Билли мягко улыбается. На щеках его появляются ямочки, и на одно крохотное мгновение Бэрримор проваливается в фантазии о том, как приятно было бы коснуться их губами.       — Ты заслужила.       Лумис накрывает её ладонь своей, но не задерживает пальцы надолго — оборвать желанное прикосновение его заставляет внимательный взгляд Фреда.       — Закончили? — со вздохом интересуется он, не особо впечатлённый развернувшейся перед ним трогательно сценой. — Эм, пойдём, пока родители не проснулись.       Эмма беспрекословно ныряет в тёплые объятия брата и позволяет увести её в дом.       Когда входные двери закрываются, скрывая в уютном мраке людские фигуры, Стю подаёт голос.       — Ну, где твоя тачка?       Билли запускает руку в карман, нащупывая ключи от машины.       — У дома Стива.