Кричи, пока ничего не останется

Вудсборо.

Март 1995.

      Сквозь сочную зелёную листву раскидистого дерева пробиваются лучи мягкого весеннего солнца. Они пятнами ложатся на бледные девичьи руки, высвечивая хаотично раскиданные тонкие нитки белых шрамов. Свет и шрамы — единственное, что интересовало Эмму Бэрримор в разгар урока английского. Она методично водит кончиком карандаша по блеклым рубцам, подставляет лицо ласковому апрельскому солнцу и думает только о том, как поскорее свалить из школы и окунуться в восхитительный мир подростковой прокрастинации.       В последнее время мама с заядлой периодичностью повторяла, что рутинная обыденность и пристрастие к фильмам из проката слишком её засосали. Глядишь, так недалеко до того, что друзья забудут про её существование, и до конца школы она будет одна слоняться по коридорам. Но Эмма знала, что это никогда не случится. Тэйтум не даст ей возможности превратиться в комнатную плесень, о чём Бэрримор с каждым днём жалела всё больше и больше, а Сидни без спроса запишет её на сеанс психотерапии, и будет методично гладить всех её тараканов по спинке, пока те не расползутся по своим домикам.       В принципе, от последнего Эмма не отказалась бы — сеанс психотерапии ей не помешал бы. И не только потому, что Стю Мэйхер уже второй урок подряд пытался сделать из её волос голубиное гнездо.       Бэрримор морщится, когда сзади раздаётся громкий чавкающий звук.       — Если ты намажешь жвачку мне на волосы, то я запихаю тебе карандаш в задницу, Стю, — её голос никогда не звучал внушительно, но она отчаянно старается добавить в него нотки стали для пущей убедительности.       — Как интригующе, — смеётся Мэйхер. — Но я бы предпочёл поменяться ролями. И использовать не карандаш.       — За этим обращайся к своему дружку Билли, — отбивает Эмма и убирает растрёпанные Стюартом светлые волосы на плечо, прижимая их ладонью для пущей надёжности. Она наклоняется вперёд, практически ложится грудью на парту, чтобы надоедливые руки больше не трогали её.       Иллюзорное спокойствие срывают ровно через две минуты, когда чужие длинные пальцы цепляют застёжку лифчика и оттягивают её, чтобы отпустить с тихим шлепком ткани о кожу. Бэрримор вспыхивает мгновенно. Словно застёжка стукнула не просто по спине, а по рубильнику, отключающим последние работающие контакты, отвечающие за терпение. Она разворачивается и начинает бить карандашом Стю по лбу, пытаясь выбить из этой головы желание её нервировать.       — Бэрримор, Мэйхер, что у вас там случилось?       — Я не знаю, мистер Эндрюс, Эмма взбесилась, — Стю упирается носком кроссовка в пол и отклоняется на стуле назад, чтобы его не смогли достать. Вид его широко ухмыляющегося лица заставляет Бэрримор раздражаться ещё больше, но, одёрнув на себе футболку, она всё же предпринимает попытки взять себя в руки.       — Извините, мистер Эндрюс, аллергия на идиотов.       Мэйхер тихо смеётся, хотя визгливые нотки пробиваются сквозь его попытки обуздать голос, как вновь вернувшееся раздражение пробивается через каждую её пору. Дождавшись, пока Стю вернётся в прежнее положение на расстояние вытянутой руки, Эмма снова стучит ему карандашом по лбу. Тот ойкает и неуклюже отстраняет лицо.       — Бэрримор, Мэйхер, немедленно прекратите этот детский сад, иначе сейчас же окажетесь за дверью!       Язык чешется ответить «только через его труп», но добить Стюарта сейчас не предоставляется возможным, и приходится мычать что-то нечленораздельно-согласное и снова напустить на себя заинтересованный вид. Эмма вздыхает сквозь сжатые зубы, и звук выходит с тихим сипением, отдалённо напоминающим змеиный шелест. Оставаться из-за Мэйхера уже на вторую отработку за сегодня не было абсолютно никакого желания, но сковывать себя цепью самонавязанных запретов — последнее, что у Эммы хорошо получалось в взвинченном состоянии.       По материнским заветам лучшее, что она может сделать в таких ситуациях — притвориться камнем, слиться с пространством и перестать выдавать реакцию, которой Стю питается, как присосавшийся к ней паразит. Но свернуть в сторону игнорирования, когда внутри всё закипает от раздражения, трудновыполнимая задача. И всё же через восемь минут мозгового штурма, ей удаётся смахнуть последние крупицы гнева и перейти в своё обыкновенное состояние, поддёрнутое лёгкой меланхоличной безразличностью.       Стю был забавным парнем, который весьма симпатизировал своей харизматичной безуминкой, но порою его неукротимое желание доебаться срабатывало на ней не хуже красной тряпки для быка. И если в конце корриды бык погибает от рук матадора, превращающего представление в жесточайшее кровавое развлечение, то Эмма рисковала устроить себе такое развлечение в одиночку, по тупости убившись о бортик сцены — иногда она чересчур ярко реагировала на раздражения, заводя себя не в самые приятные ситуации.       Вот и сегодня на уроке физики вместо того, чтобы спокойно привязать шарик к штативу и опередить ускорение свободного падения, отвлекалась на подначки Стю и лупила его линейкой. То ли встала не с той ноги, то ли пора было возвращаться к успокоительным, размазывающим её нервную систему, как арахисовую пасту по тосту. Зато будет менее буйной, и не придётся после уроков торчать на отработках.       — Да не обращай ты на него внимание! — громкое восклицание Тэйтум Райли мигом растворяется в гуле вытекающих из кабинета школьников. Звонок прозвенел, оповещая, что они стали ещё на один час ближе к свободе. — Пока ты будешь так ярко реагировать на него, он не отвяжется. Это я тебе гарантирую.       — Я не могу не обращать внимание на руку, которую хочу засунуть в жопу, — о двойственности этой фразы Эмма не задумывается до тех пор, пока не видит глумливо сжатые губы подруги. Она вяло машет ладонью, как бы говоря «ты понимаешь, что я имею в виду», но Райли, случайно или специально, игнорирует её жест и весело уточняет:       — Боюсь спросить, кому?       — Хоть кому, главное, чтоб она меня больше не касалась.       — Может, он так проявляет симпатию к тебе, — Сидни Прескотт по-прежнему остаётся островком благоразумия в их маленькой компании, но некоторые её выводы ставят под сомнение этот негласный статус.       — Ты же знаешь Стю. У него подкаты, как у третьеклассника, — смеётся Райли. — Так что это вполне возможно. Но я бы присмотрелась, Эм. Он хоть и не блещет умом, но очень милый и симпатичный. А ещё весёлый. Тебе бы не помешало немного встряхнуться, а то после каникул ты какая-то раздражительная и грустная.       Эмма невесело шмыгает носом — что правда, то правда. Мартовские выходные принесли с собой не самые приятные новости, и Бэрримор до сох пор не определилась, как на них реагировать. Она думала, что сможет порефлексировать на эту тему в школе, оставшись в стороне от внимания семьи, но Стю своими домоганиями рушил все её планы.       С тех пор, как они перебрались в Вудсборо, все планы летели к чёртовой матери.       — Фред решил, что будет поступать в колледж.       — Ну, это же хорошая новость, — осторожно уточняет Сидни, щёлкая замком своего шкафчика. Эмма неопределённо ведёт плечами. Хорошая. Но не для неё.       — Знаю. Но до этого он твердил ровно противоположное. Что останется в Вудсборо после школы ещё на год, и, пока будет работать автомехаником у мистера Саймона, подумает, куда поступать. И я уже свыклась с этой мыслью. Что он будет рядом ещё год. А теперь выясняется, что нет. Это очень эгоистично, знаю, но мне этой новостью будто дали пощёчину, особенно после того, как он клятвенно пообещал, что в августе мы сгоняем в Лос-Анджелес. Не люблю, когда нарушают обещания.       — Брось, Эм, никуда брат от тебя не убежит. В конце концов, мы не в каменном веке, и переезд в другой город не означает, что вы перестанете общаться. У вас есть телефоны, почта, интернет. А ещё у тебя остаётся два брата. Скучать не придётся!       В словах Тэйтум была неопровержимая логика. Может, она действительно слишком близко к сердцу приняла очередные перемены? Накрутила себя, надумала лишнего, как это обычно бывает в ситуациях, ей неподконтрольных. Эмма любила Фреда и была привязана к нему, но что она может сделать в этой ситуации? Ходить обиженой она не могла и не хотела, привязывать брата к дому дешёвыми манипуляциями и давлением на совесть — тем более. В конце концов, сама терпеть не могла навязанные со стороны ограничения, и не желала то же ощущать Фреду.       Единственное, что Бэрримор могла сделать — принять ситуацию и отпустить наконец-то свои детские заскоки, позволив старшему брату вылететь из гнезда со спокойной душой и полноценно насладиться студенческой жизнью. Через полтора года она тоже рванёт из Вудсборо, не оглядываясь.       — Ты права, Тэйтум.       — Я всегда права.       — Но вот других братьев можешь забрать себе. Может, пригодятся в хозяйстве.       — Зачем? Забивать их головами гвозди?       — Вполне, — Эмма звонко смеётся, перебирая пальцами брелоки на замке своей сумки. — Хотя иногда кажется, что даже для этого они не годятся.       — Иногда я такого же мнения о Дью. Он старше меня на семь лет, уже закончил полицейскую академию и работает в участке, но такой робкий и чувствительный, как четырнадцатилетний мальчик! Я боюсь, что на нём будут ездить все, кому не лень, и использовать, как собачку на побегушках, пока он будет молча кивать головой.       — Ну, пока ты рядом, это вряд ли случится.       — Вот именно, пока я рядом! А что потом? Я уеду в колледж, а он останется здесь, в Вудсборо.       — Тэйтум, Дью не даст себя в обиду, — спешит уверить Прескотт, отрывая взгляд от расписания занятий, наклеенного на дверцу шкафчика. — Может, он и не такой пробивной, как ты, но использовать себя вместо тряпки точно не даст.       — Правильно. Иначе я надеру ему задницу. И тем, кто посмеет им так воспользоваться.       Эмма смеётся: невинная уверенность Тэйтум в своём безукоризненном авторитете умиляла и забавляла одновременно. Райли переживала о своём брате не меньше, чем Эмма, и, возможно, они обе просто недооценивали их способности жить вне их влияния. Бэрримор хотелось бы, чтобы такой же способностью обладали и остальные её братья, имевшие совершенно идиотскую привычку время от времени играть на её нервах, чисто забавы ради. Сегодня с утра мелкий гадёныш показательно жевал остатки её любимых хлопьев, и, наверное, ещё и поэтому Стю досталось сегодня больше обычного.       Видит Бог, она пыталась быть хорошей девочкой, но сегодня все решили раскрыть иной её потенциал.       — Хорошо быть единственным ребёнком в семье, — Тэйтум наконец захлопывает шкафчик, и они отходят к противоположной стене, чтобы Эмма смогла поменять тетрадки по английскому на тетрадки по биологии. — Никаких забот, одно сплошное спокойствие!       — У этого тоже есть свои минусы, — невесело усмехается Сидни. — Все надежды возложены на тебя, и нет права на ошибку.       — Твои родители не выглядят такими строгими, — шкафчик Бэрримор был усыпан магнитами из хлопьев. Она достала ещё один из сумки и приткнула его возле Дональда Дака, отчего-то внезапно напомнившего ей Стю Мэйхера — тот тоже вечно не затыкался и крякал. — Мне казалось, что они лояльно относятся к твоей учёбе. Да и по успеваемости ты в десятке первых.       — Да, но папа иногда перегибает палку. Он хочет для меня самого лучшего, я понимаю, но разговоры про колледж стали повторяться всё чаще и чаще, и меня это нервирует. Я не знаю, куда хочу поступить, а он уже настаивает с выбором.       — Куда бы ты ни хотела поступить, мозгов у тебя хватит, — заверяет Эмма, захлопывая шкафчик. — Но чтобы тебя так сильно не доставали, накинь примерные варианты. Может, ему будет спокойнее от мысли, что ты не отмахиваешься от его слов, а действительно озабочена своим будущем. Просто сделай вид, что это так. Потом решишь, когда поймёшь, чего хочешь.       Иногда родителям была важна иллюзия спокойствия — в их взрослых тяжёлых жизнях, полных бытовых и финансовых нервотрёпок, не было места для подростковых метаний. Но решить, чего ты хочешь от жизни в свои шестнадцать — задача особой сложности, и нет уверенности, что принятое сейчас решение через два-три года не покажется невероятным бредом.       Биология пролетела незаметно. Эмма даже не уловила момент, когда успела исписать три страницы конспекта — всё это время она отчаянно поборолось то со сном, то со скукой, потому что голос мистера Родса годился для вечернего радио-эфира, а не для учебных лекций. Тэйтум и Сидни после урока сразу убежали домой, а она была вынуждена топать в библиотеку, чтобы закрыть отработку по физике, не откладывая в долгий ящик.       Сладковатый книжных запах ударяет в нос сразу, как только Бэрримор пересекает порог школьной библиотеки. Этим ароматом она могла дышать вечно. Особенно приятно пахли свежеизданные книжки — отец работал в типографии, и она знала, как тепло и пряно пахли только что напечатанные страницы. Ей приходится усилием воли шагать к столу с дежурным учителем, чтобы не свернуть в сторону и не затеряться среди секций с энциклопедиями и художественной литературой. Совсем недавно на полках появился Стивен Кинг, и это было маленьким фуррором — подобную литературу в школе не приветствовали, и неизвестно, каким магическим образом она здесь оказалась. И тянуло к ней просто неумолимо.       Сегодня дежурным учителем, отвечающим за отработки, был как раз мистер Морриган — преподаватель физики, поэтому Эмма с ходу получила список задач и села их решать. Почему-то именно его предмет ученики отрабатывали в двойном или тройном объёме, и возмутиться такой несправедливости равнялось начать войну с самим преподавателем.       Мистер Морриган был из той категории учителей, что не терпели никаких пререканий и считали свой предмет самым важным, из-за чего прийти с ним к компромиссу было задачей практически невозможной. Сделать это удавалось только парочке отличников из всей школы, и то, если бы Бэрримор сама не была свидетелем этих ситуаций, не поверила бы — настолько физик был упрямым.       Эмма стучит кончиком ручки по столу и откидывается на спинку стула, лениво оглядывая пространство, чтобы выцепить из собравшихся знакомые лица. Справа от неё, в третьем ряду сидел Рэнди Микс — их пары не сильно пересекались, но они вместе работали в видеосалоне, и неплохо друг с другом общались; сзади него расположилась страшная подружка местной королевы школы Лори Белл, за ней ещё пару человек из младших классов. Слева от Бэрримор, на первом ряду, сидел Билли Лумис — умная подружка Стю Мэйхера.       Будто бросая кому-то вызов, он специально расположился на первой парте перед носом преподавателя. Обычно все старались сесть как можно дальше от учительского места, чтобы иметь возможность списать или попросить помощи у соседа, но Билли часто занимал места на виду. И даже в таком случае умудрялся мастерски списывать. Это происходило настолько филигранно и незаметно, что Эмма задавалась вопросом, сколько времени ему понадобилось, чтобы так отточить свои навыки скрываться у всех на глазах. Впрочем, списыванием Лумис промышлял не часто — ему хватало мозгов, чтобы без особых проблем справляться со школьной программой. Хотя его нахождение здесь красноречиво намекало, что не на все предметы хватает его умений и знаний. Либо не каждый учитель был падок на его прелестные карие глазёнки.       Преподавательница по испанскому часто спускала Лумису с рук некачественную подготовку к уроку из-за его соблазнительного мягкого прищура, от которого она, вероятно, текла, как школьница в период овуляции. На это было противно смотреть. Справедливости ради надо было признать, что Билли не зря пользовался такой большой популярностью среди женской половины школы — его приятная спокойная натура вкупе с очаровательной внешностью создавали просто сногсшибательный коктейль для девичьих сердец. Но Эмме больше нравился его голос. Словно вода или шёлк, он обволакивал своим приятным тембром, и позвякивал лёгкой хрипотцой, когда Билл понижал интонацию. Каким-то особенным наслаждением было слушать его речь на испанском — Лумис перекатывал слова на языке так легко и мягко, что можно было потерять связь с реальностью.       Этот засранец был хорош собой, и не чурался этим пользоваться. Он не был «первым парнем школы», но определённо занимал в негласном рейтинге далеко не последнее место. Девчонки западали на него, но Лумис не особо стремился заводить с кем-то серьёзные отношения. В этом они были похожи. Несмотря на обилие внимания, Эмма тоже не спешила всерьёз рассматривать предложения о романах. Вопреки всем попыткам Тэйтум найти ей парня, Бэрримор оставалась верна своей свободолюбивой натуре. Не грезила никогда о романтической сказке и не собиралась начинать. В ней, как и в большинстве людях, была потребность испытывать приятные эмоции в романтических эпизодах, но свободу она любила больше. И себя. А испытывать на прочность нервы какого-нибудь несчастного — себе дороже. Эти хлопоты с чужими чувствами всегда её раздражали.       От долгих размышлений пришлось оторваться под пристальным взглядом мистера Морригана. Пока она тут летала в своих мыслях, рассеянно скользя взглядом по пространству, учитель наверняка интерпретировал всё это как отчаянную попытку найти помощь на стороне и списать. Эмме пришлось уткнуться носом в листы перед собой и наконец-то взяться за дело. Задачи оказались не особо сложными, но вот тщательно описывать их, соответствуя строгому критерию плана решения, было до безумия лень. Только желание поскорее вернуться домой подгоняло её не отлынивать и писать быстрее.       — Мистер Морриган, я пришёл!       Знакомый голос заставляет Эмму оторваться от задач. Она тихо выдыхает, прекрасно зная, что последует за этим появлением.       — Очень рад за вашу способность ходить, Мэйхер, — физик вынимает из невысокой стопки распечатку, прикладывает к ней несколько чистых листов и протягивает ученику. — Нужно решить все задачи, без исключения. Как сделаете — молча оставляете решённые задачи на краю моего стола и уходите. Молча, Мэйхер. И не забудьте подписать свою работу, иначе все ваши труды сразу окажутся в мусорном ведре.       Стю собирает в охапку листы и оборачивается, рассматривая свободные места.       Эмма прижимает ладонь ко лбу, скрывая за козырьком и падающей тенью своё лицо. Она надеялась, что на этот раз слиться с пространством у неё получится лучше, чем на сегодняшних уроках, и Мэйхер выберет себе другую жертву.       Наблюдая за длинными ногами одноклассника из-за решётки пальцев, Бэрримор повторяет, как мантру: мимо-мимо-мимо.       Пройди мимо.       Сядь на третий ряд.       Не ко мне.       Шаги останавливаются за её спиной, а вскоре слышится скрип ножек по паркетному полу, тихий хруст старого деревянного стула и насмешливое:       — Как давно мы не виделись, Эмма.       Чёрт!       Бэрримор подавляет в себе тяжёлый вздох и почему-то не прикусывает язык, а открывает рот, не оставляя висеть в воздухе слова Стю.       — Целый урок. Это было такое прекрасное время.       — Что, даже не скучала по мне?       — Ни капли.       — Врёшь.       — Неа.       — Если бы не скучала, не стала бы мне отвечать.       Вопреки всколыхнувшемуся внутри раздражению, Эмма чувствует, будто её поймали с поличным.       Ей нравилось перебрасываться с Мэйхером фразами и колкостями, вонзать шпильки своего остроумия между его рёбер и шлёпать ручкой по лбу в ответ на попытки коснуться её в своей раздражающей манере, — всё это разгоняло удушливую рутинную скуку, заставляло с утра более охотно шевелить ногами по дороге в школу. Каждый день она приходила сюда со знанием, что сегодня Стю снова к ней прицепится, и она сможет ответить ему, словесно или физически, выпустить пар, а вместе с тем получить свою порцию дурацкого, но искреннего внимания.       Эмме нравились их перепалки, но знать об этом Стю было совершенно не обязательно.       Она хочет повернуть голову, разомкнуть блестящие от бальзама губы и уронить в расстояние между ними очередную колкость, но вовремя хватает это желание за хвост — обрубить их диалог, скомкать его, как лист бумаги, будет сейчас наилучшим решением.       Постучав карандашом по распечатанному листу и оставив возле второй задачи пару мелких точек, Эмме удаётся справиться со своими эмоциями и полностью вернуться к физике.       Стю же расценил её поступок по-своему, и, прежде чем взяться за дело и сесть нормально, шёпотом обозначает свои мысли.       — Приму твоё молчание за согласие, Эм.       Он не сдаётся, лишь временно капитулирует под гнётом учительского внимания и избранной Эммой стратегии, и прижимается лопатками к спинке стула. Знает: она не сможет игнорировать его дольше урока. У неё на это попросту не хватит терпения.       Мистер Морриган сходит со сцены ровно через сорок пять минут, если верить настенным часам, тикающим на последнем издыхании. Он сгребает со стола свои немногочисленные бумаги, аккуратно укладывает их в жёлтую папку, и, предупредив, что вернётся относительно скоро, уходит. Дверь в библиотеку со скрипом закрывается, и дышать без строгого надзора, кажется, становится легче.       В помещение ещё осталась миссис Томпсон, но она давно срослась со стойкой выдачи, и с наброшенной на плечи зелёной шалью больше походила на декоративную часть интерьера, покрытую мхом, чем на внимательного наблюдателя.       Никто не знал, сколько миссис Томпсон лет. По виду ей было что-то между восьмидесятью и миллионом. Некоторые выдвигали предположения, что она сидит здесь ещё с юрского периода, и школа держит её как местную достопримечательность.       Чем больше Эмма узнавала миссис Томпсон, тем больше ей казалось, что это правда.       — Она хоть когда-нибудь моргает? — вслух задаётся вопросом Бэрримор, не ожидая услышать ни от кого ответа.       — Не часто, — говорит Лумис, медленно крутя карандаш в пальцах. — Когда она моргает, то засыпает. Поэтому предпочитает не рисковать.       Эмма тихо смеётся, Билли подхватывает её веселье. Миссис Томпсон, остающаяся в неведении, продолжает в упор смотреть на стену впереди.       Взгляд Бэрримор снова падает на листок с заданиями и спотыкается на девятой задаче — она никак не могла определиться с подходящей формулой. Выбирала между двух с разным итоговым значением, и в итоге пришла к выводу, что запишет две, а мистер Морриган сам решит, какая из них правильная. Ну или просто выведет рядом красный жирный минус и не зачтёт задание.       — Эм, Эмма, — Мэйхер тычет тупым карандашом Бэрримор в лопатку, но та лишь раздражённо ведёт плечом. Он переворачивает карандаш наточенным грифелем и вытягивает руку, чтобы уколоть её и привлечь к себе внимание.       — Попробуешь сделать это — получишь в глаз.       — Угрожать — это твоё любимое занятие, да, Эмма?       — Угрожать тебе — да. Но ты меня вынуждаешь. С другими я милая. И если ты хочешь, чтобы я была такой с тобой — перестань меня раздражать.       — Ты выглядишь очень милой, когда раздражена.       Эмма оборачивается, и раздражение на её лице можно рассмотреть в каждой морщинке, в тенях между сведённых бровей и в напряжённом изломе губ. Она смотрит на Мэйхера не моргая, и в голубых глазах отчётливо читается желание сомкнуть руки на его шее.       Стю касается кончиком грифеля её носа и весело смеётся.       — Вот об этом я и говорю!       Бэрримор резким движением ладони отводит от своего лица чужую руку.       — Что хотел?       — Списать у тебя.       — У нас разные задания, Стю. Мистер Морриган никогда никому не даёт одинаковые.       — Тогда помоги мне.       — А что мне за это будет? — Эмма хитро щурится и садится боком. Упирается локтем в край стула, подпирает ладонью подбородок и напускает на себя фальшивую заинтересованность.       — А что ты за это хочешь? — Стю упирается предплечьями в стол и, опираясь на них, поддаётся корпусом вперёд, чтобы быть ближе к Эмме.       Бэрримор молчит, растягивая паузу и наслаждаясь блуждающим по её лицу взглядом Мэйхера. Его глаза искрятся и блестят неприкрытым интересом, и ей ничего не стоит ответить на его вопрос томным и многообещающим «твою душу», но выражаться фразами из маминых бульварных романов она не хочет, зато спустить Стю с небес на землю — ещё как.       — Чтобы ты оставил положительный отзыв обо мне в видеосалоне. Мне нужна премия.       — Я думал, ты придумаешь что-нибудь поинтереснее, — Мэйхер выпячивает нижнюю губу как расстроенный ребёнок. Это могло выглядеть даже мило, не будь он таким раздражающим.       — Между прочим, — подаёт голос Рэнди Микс с задних парт. — Я бы не отказался помочь тебе с физикой в обмен на покупку парочки кассет. Если Эмма не захочет помогать, конечно.       — Ты? — Стю произносит это таким тоном, будто Рэнди — последний человек, чью помощь он бы принял даже в самой патовой ситуации. Но всё же прищуривается, разыгрывая задумчивость. — И сколько же кассет я должен купить?       — Десять.       — Не слушай его, — перебивает Эмма. — Он просто поспорил с начальником, что продаст в этом месяце половину из всего барахла, что нам завезли, или его уволят.       — Не посмеют. Я продам. И обгоню тебя в рейтинге в этом месяце.       — Или купишь их сам, — Бэрримор пожимает плечами. — В любом случае, премии тебе не видать. Уж точно не с тем шлаком, что мы сейчас продаём.       — Ты слишком категорична к слэшерам, Эмма, — Рэнди качает головой, а Бэрримор закатывает глаза, предчувствуя, что сейчас начнётся очередная лекция на тему. Микс любил фильмы ужасов, наверное, больше, чем что-либо, и мог болтать о них часами. Это было бы интересно, но, работая с ним, Эмма уже вдоволь наслушалась его рассказов.       — Мне просто не нравятся клише.       — Ты хочешь сказать, Фреди Крюгер и Майкл Майерс это клише?       — Это классика, но их продолжения и подобие на эти продолжения — клише. Кучку тупоголовых подростков пускают на мясо злодеи со сверхспособностями. Ничего интересного.       — Ты не права.       — На это тоже весьма интересно смотреть.       Микс и Мэйхер говорят одновременно, но их голоса тонут за звуком баритона Лумиса, решившего вклиниться в беседу после долгого молчаливого наблюдения.       — Тогда какие ужасы тебе нравятся?       Эмма поворачивает голову и сталкивается взглядом с тёмно-карими глазами Билли. Он смотрит на неё внимательно и мягко, и в первый раз Бэрримор видит в его чёрных зрачках открытую заинтересованность. Не напускную, а искреннюю, легко считываемую по изгибу губ и позе, которую он занял, повернувшись к ней всем телом. Билл зажимал в своих длинных пальцах карандаш и смотрел на неё чуть склонив голову, из-за чего пару уложенных прядей спало на лоб.       Эмма готова поклясться, что он делает это специально, зная, какой эффект его взгляд производит на девушек.       Или она снова случайно упала в яму своих иллюзий, спроецировав желаемое на действительность.       — «Техасская резня бензопилой» и «Выпускной».       — Почему?       Эмма улыбается. Мягко, но одними губами.       — Потому что пугают по-настоящему. Люди — вот что страшно.       Бэрримор продолжает держать зрительный контакт с Билли, но щекой чувствует, как её кожу обжигает взгляд Стю.       И не сказать, чтобы ей это не нравилось.