Кричи, пока ничего не останется

      — …вот именно поэтому я отказалась от проекта с ним. Ну вы только представьте, каково это — каждый день по паре часов общаться с человеком, который видит в тебе только говорящую грудь! — возмущалась Тэйтум, натягивая белые гетры на ноги. Она делилась своими мыслями и совершенно не обращала внимания на других девушек в раздевалке, увлечённая тем, чтобы лишний раз назвать Скотта Брукса сексистом, уродом и человеком, чьё имя в паспорте должно было складываться в правдивое и звучное «придурок со спермотоксикозом». Он подкатывал к Райли не раз, но среди её поклонников занимал почётное место в категории «нет шансов» и при всей внешней обаятельности только опускался в рейтинге всё ниже и ниже. Хотя, казалось, он уже достиг дна. Но Эмма не сомневалась, что когда-нибудь Скотт с этого дна и постучит.       У Тэйтум было много поклонников, и Эмму это нисколько не удивляло — добрая, весёлая и простая натура Райли привлекала внимание не меньше, чем её хорошенькое личико и точёная фигура. Бэрримор не жаловалась на свои формы, но у Тэйт фигура была во много раз лучше, округлей, привлекательней, какой-то манящий в своих плавных правильных изгибах. Не удивительно, что четверть парней в школе пускали на неё слюни — на их месте Эмма делала бы тоже самое.       Бэрримор была в курсе негласных школьных рейтингов, но никогда в них не углублялась и не интересовалось тем, какое место она занимает в списке местных красоток — ей было на это откровенно плевать. Вниманием парней она была не обделена, а соревноваться с кем-то за мнимый статус или чей-то интерес считала ниже своего достоинства.       — Ты правильно сделала, что послала его, — говорит Эмма, влезая в джинсы. — Всё равно он бы только и делал, что пачкал слюнями тетради и мешал тебе работать.       — И я так думаю, — соглашается Райли. — А у тебя как дела с проектом по испанскому? Выбрала кого-нибудь из группы?       — Пока нет. Я только вчера посмотрела свободные темы и, знаешь, не прибываю в восторге от выбора. Думаю взять «коммуникативные характеристики речи ведущего ток-шоу» — у нас в видеосалоне я как раз что-то подобное видела, должно подойти. И миссис Мартинес на ней тоже настаивает — говорит, самое интересное из того, что осталось.       По словам Сидни и Тэйт, март и апрель в старшей школе Вудсборо всегда были проектными месяцами, и упразднять это пока никто не собирался. Поэтому всё, что Эмме оставалось — следовать учебному плану и выкраивать в неделю часа четыре на библиотеку, и ещё парочку на структурирование информации и её оформление. Бэрримор такая перспектива совершенно не нравилась, но она ничего не могла с этим поделать. С напарником было бы легче, но, если никого не найдётся, ей придётся тянуть лямку в одиночку.       — Звучит неплохо! — подбадривает Райли, перенимая из рук Сидни свою расчёску и принимаясь выковыривать из зубчиков спутанные нити рыже-русых волос. — С тобой на испанский ходит Оливия Уэлч. Знаешь её?       — Полноватая и светленькая?       — Да, — за Райли отвечает Прескотт, не отрываясь взглядом от своего отражения в зеркале. — Она тихая, но очень милая и отзывчивая девчонка.       — Редко когда отказывает в помощи и никогда не подводит. В прошлом году мы вместе ходили на английский, а с Сидни у неё пересекалась биология. С Оливией просто и классно работать. Подойди к ней, спроси, есть ли у неё напарник или нет. Если нет — дерзай!       Эмма благодарно улыбается и кивает на совет подруг. Если Оливия хотя бы немного соответствует описанному образу и способна, не отлынивая, качественно выполнить свою работу, то они определённо смогут поладить.       — Жаль, что Стю не ходит с тобой не испанский, — как бы между прочими вставляет Райли, опуская наигранно-незаинтересованный взгляд вниз, на свои стопы, к которым полетел снятый с расчёски пучок волос. — Могли бы сделать проект вместе. И не пришлось бы кого-то искать.       — Зато потом пришлось бы тратиться ему на похороны, — смеётся Эмма, искренне веселясь только от одной мысли, в какой фантастический балаган могло перерасти их с Мэйхером совместное сотрудничество. — Я бы придушила его через пять минут после того, как он бы сказал, что ничего не понимает. А он бы сказал. И не раз. И вот не потому что он глупый, — это совсем не так, сколько бы он ни делал вид, — а потому что ему просто нравится меня бесить. Мои нервы не настолько прочны, чтобы после такого воздержаться от расправы над ним, — Бэрримор успокаивается и легко пожимает плечами, а потом поправляет скрюченные лямки чёрного бюстгальтера, стягивает регуляторы вниз к лопаткам. — Нам просто нельзя оставаться наедине. Это чревато последствиями.       — Да-а?.. — Тэйтум тянет слово тихо и плавно, но по интонации, в которой отчётливо звенят хитрые нотки, пропитанные откровенным намёком, Эмма без труда угадывает, что имеется в виду под этим коротким уточнением. Она поджимает губы и несильно толкает Райли в плечо, заставляя её и Сидни, стоящую позади, засмеяться.       Бросаться друг в друга шутливыми намёками и многозначительно играть бровями, намеренно вводя в смущение или раздражение, давно стало привычным в их дружбе. Эмма не испытывала никакого дискомфорта из-за подколов подруг — всегда воспринимала это с юмором и лишь раздражённо закатывала глаза, когда Сидни и Райли заносило. Это было не часто, но это было, и, судя по блеску их глаз и по тому, с каким энтузиазмом они в последнее время откликались на упоминание Мэйхера, ещё не раз всплывёт между ними в будущем.       Тем более с учётом того, как часто Эмму и Стю можно было увидеть вместе, вопреки их внешнему «противостоянию», на деле не представляющую из себя ничего серьёзнее глупой мишуры. Эмме нравилась компания Мэйхера, ему, судя по всему, нравилась её, а о большем Бэрримор не думала.       Ничего серьёзного между ними и быть не могло. Она в принципе не рассчитывала влипать в какую-то любовную историю, а Стю предпочитал короткие интрижки.       И того, что между ними происходило, было достаточно для удовлетворения их глупых потребностей. Мэйхер, вероятно, удовлетворял свои мазохистские наклонности, она — садистские, побивая его карандашом по лбу за раздражающие выходки.       Воздух в женской раздевалке пропитался кислым запахом пота и приторным — духов, а дезодорант, который разбрызгала Элайза Уиттл, только усугубил ситуацию. Эмме кажется, что ещё минута, и она начнёт задыхаться и отекать, как аллергик, которым не является, но которым такими темпами вполне может стать в обозримом будущем. Бэрримор сжимает ноздри пальцами и трёт их, чтобы унять раздражающий зуд, но отвлекается на тихий голос Лори Белл за своей спиной.       — …как думаешь, с этим вообще реально что-то сделать?       Она шепчет, но кажется, будто говорит прямо на ухо, обжигая кожу тоном своего голоса, в котором очевидно звенят жалость и брезгливость.       — Не знаю. Не думаю, что пересадка кожи здесь поможет. Я видела по телеку, как это выглядит — считай тот же шрам, с такой, знаешь, гладкой, неестественной кожей, и ей ещё надо прижиться. Да и кожу эту всё равно берут с других участков тела, следы там останутся, так что какая разница? — отвечает Лори Элайза Уиттл. — Но я бы закрыла татуировкой — это же некрасиво, особенно, если ты в купальнике.       Эмма прикрывает глаза, сжимает зубы до скрипа. Она комкает в руках свою майку, уговаривает себя не слушать, отвлечься на щебетание Тэйтум, но вниманием всё равно устремляется к голосам одноклассниц.       Они обсуждают её.       Её и её шрамы, раскиданные по телу тонкими и толстыми, грубыми выпуклыми линиями.       Обсуждают это, просто стоя за её спиной, и непомерно этим Эмму раздражают.       — Некрасиво, — соглашается Лори с подругой. — И я бы даже сказала, что уродливо. Но мне её жаль.       — Мне тоже.       — Парням из футбольной команды, видимо, тоже её жаль, — смеётся Нэнси Тэпп, гремя тонной цепочек на своей шее, как корова — колоколом. — Поэтому они из жалости разрешают залезать к себе в штаны. Как и Райли. Я вообще не удивлена, что они спелись. Обе любят скакать по…       Договорить Нэнси не успевает — её отвлекает резкий стук железной дверцы шкафчика, и, Бог свидетель, Эмме пришлось приложить усилия, чтобы хлопнуть дверцей шкафчика, а не лицо Нэнси о него же. Хотя до покалывания в пальцах хотелось взять её за волосы и…       Выдох.       Выдох, Эмма.       Глубокий, протяжный, до тяжести в груди.       — Договаривай, Нэнс. Чего ты замолчала? — Бэрримор оборачивается, и их взгляды с Тэпп сталкиваются. Она отклоняется, прижимается голыми лопатками к шкафчику, ощущая, как холод металла расползается по спине и приятно её остужает. — По чему мы там с Тэйтум любим скакать?       — По хуям. Это же очевидно, Эмма, — отвечает за неё Лори Белл, скрещивая руки на груди.       — Очевидно — это то, что мозг у вас с горошину, — встревает Райли. — И даже им вы пользуетесь через раз.       — А что ты так взъелась, Тэйтум? Разве Лори не права? Половина школы через вас прошла — это такой же факт, как и то, что шрамы у Бэрримор уродливые, — Уиттл переводит взгляд на Эмму, и, продолжая держать маску непоколебимого спокойствия, разбавляет поток своего яда. — Мне жаль, но смотреть на это реально неприятно.       Лучше от этого, конечно, не становится. Эмма и не надеялась — Элайза из тех людей, которые оправдывают своё хамство прямолинейностью, и ждать чего-то другого от неё было бессмысленно. Ждать того, что она изменит привычке наотмашь бить по больным местам — тем более.       И такое поведение невероятно выводило из себя не только Райли и Бэрримор, но и Прескотт.       — Хватит, Элайза. Любой из нас может попасть в аварию, никто от этого не застрахован.       — Жаль, что в этой аварии лицо не пострадало, — вставляет Нэнси Тэпп, жаждущая добавить пару капель своего яда в этот токсичный поток словесных унижений. — Тогда бы внутреннее уродство полноценно гармонировало с внешним.       — Разве дочь священника может так говорить? На твоём месте мне было бы стыдно.       — О чём ты, Сидни? — усмехается Эмма. — Во рту Нэнс побывало больше членов, чем прихожан в церкви её отца. Стыд — это не про неё.       Мгновение — и Тэпп летит вперёд, выбрасывает руку, чтобы вцепиться в светлые распущенные волосы Бэрримор, и, сжав их у корней, с мясом выдрать пару толстых прядей.       Эмма не двигается и не моргает, только улыбается, остро и нагло, и растягивает губы сильнее, когда Элайза и Лори хватают Нэнси за руки и тянут её на себя, не позволяя ей развязать драку.       Если Уэлч с Уиттл и признавали насилие, то только моральное. Физически они никогда ни на кого не поднимали руку и не собирались начинать. Разборок с директором и остальной школьной администрацией, вся волокита с отработками, последующими выяснениями и привлечением родителей — последнее, чего им хотелось бы. И чего они желали подруге.       Эмма спокойно наблюдает за тем, как огонь праведной злости выжигает капилляры красным в глазах Нэнси, и, чем дольше она держит на ней свой насмешливый холодный взгляд, тем сильнее Тэпп становится похожа на неуправляемое животное.       — Ну и сука же ты, Бэрримор.       — Не больше, чем ты, Элайза.       Перепалка, едва не переросшая в драку, прекращается, и звуки голосов снова наполняют раздевалку. Сначала осторожно, словно боясь втиснуться в напряжённую тишину, а потом уверенно и спокойно, оставляя ссору дотлевать на красных щеках раздражённой Нэнси. Лори что-то говорила ей, поправляла украшения на шее и расправляла запутавшуюся цепочку с крестиком, но ни Эмма, ни Тэйтум с Сидни уже не обращали на них внимание.       Уже выходя из раздевалки, Бэрримор, улыбаясь, цепляется за дверной косяк и оборачивается.       — Элайза, держи своих собак на привязи. Я слышала, агрессивных сейчас без разбора усыпляют.       А потом уходит.       Довольная тем, в какую отвратительную злую гримасу снова превратилось лицо Нэнси, и как раздражённо блеснули тёмные глаза Элайзы.       И одновременно с этим безмерно недовольная отсутствием возможности сломать Лори Белл нос. Чтобы в момент, когда она захочет внезапно высказаться о чужом уродстве, сначала посмотрела на своё.       Несмотря на внешнее спокойствие, злость от произошедшей ситуации всё ещё кипела внутри, а желание расправиться с раздражающей одноклассницей прилипло к венам и зудело, выкручивало их до ощутимого дискомфорта. Эмме пришлось отказаться от прогулки до кафетерия с Сидни и Тэйтум и простоять какое-то время у своего шкафчика, тупо пялясь на обклеенные стены, чтобы успокоиться.       — Ты сегодня работаешь?       Бэрримор отрывается от бездумного разглядывания наклейки с Дональдом Даком и переводит взгляд на брата, расслабленно привалившегося плечом на шкафчики рядом. Он выглядел как обычно: неряшливо, но по-своему очаровательно. По крайней мере, некоторые девочки в школе находили что-то в его несуразной манере одеваться и в вечно растрёпанных завивающихся волосах, больше напоминающих старую грязную мочалку. Эмма же находила в этом только безграничную лень.       Эд же утверждал, что это его стиль. Но она-то знала, что весь этот образ был напускным, и видела его засранную комнату.       Только этим утром мама едва не отходила его грязными носками по голове.       — Да. Допоздна. После закрытия останусь ещё минут на сорок — моя очередь убирать склад.       — Хреново, — Эдди вздыхает с притворным сочувствием, а потом добавляет, улыбаясь: — Для тебя.       Эмма закатывает глаза. Эд был младше её всего на год, но иногда создавалось стойкое впечатление, что на все десять. Особенно когда он вот так глупо улыбался и веснушки на его лице выделялись ярче, делая его ещё больше похожим на ребёнка.       — Зачем спрашиваешь?       — Фред будет зависать у своей девчонки, а родители с мелким пойдут к соседям в гости. Так что дом мой.       — И что ты собираешься делать? Позовёшь свой кружок идиотов и будете рассматривать журналы с сиськами?       — Какое у тебя ограниченное мышление, Эмма… — цокает Эд. — У нас будут ещё журналы с байками. Пит обещал их притащить.       Бэрримор вздыхает и заталкивает сумку со спортивными вещами в шкафчик, чтобы не таскаться с ней ещё целый урок. Настроение работать сегодня не было, особенно работать до поздно и ещё полчаса шкрябать щёткой пол на складе, но это было куда лучше, чем слушать, как брат со своими друзьями обсуждают размер груди очередной модели на развороте. Или байки. Или то, как бы выглядела эта модель на байке. Вариаций было уйму, и быть свидетельницей ни одной из них Эмме не хотелось.       Друзья Эда на самом деле были неплохими ребятами. Пит вообще занимался в кружке электроники и как-то починил ей плеер, который она давно похоронила. Но это не мешало им порою быть настоящими раздражающими придурками.       В последнее время все вокруг её раздражали. Вероятно, так действует весеннее обострение.       Эмма обращает внимание на длинный коридор, залитый светом, и соблазнительно приоткрытые двери в конце него. Сбежать бы сейчас под мартовское солнце и ни о чём не париться. Ни о проекте по испанскому, ни о Дуре-Белл, ни о том, что в этом месяце она снова пролетает с премией.       — Ты какая-то странная. Что-то случилось?       Бэрримор качает головой.       — Нет. Ничего не случилось. Но в этом и проблема…       Эд заинтересованно вскидывает брови, а Эмма отмахивается — не будет же она, в самом деле, делиться тем, что вместо того, чтобы болтать сейчас с ним, ей бы хотелось хорошенько начистила милые личики одноклассниц?.. Бэрримор нервно поправляет цепочку на шее, раздражённая уже тем, что не может выбросить из головы словесную потасовку из раздевалки.       Ладно. К чёрту.       Просто срочно нужно отвлечься на что-то положительное.       — Ты Стю не видел?       Или на кого-то.       — Это длинного-то? — уточняет Эд, внимательно всматриваясь в лицо сестры. Видел её взвинченность, нервозность, охватившую пальцы рук, но не знал, что с этим делать. Не знал раньше и не знает до сих пор. Фреду удавалось отвлечь её по щелчку пальцев, а ему по этому щелчку — вывести из себя. — Нет, не видел. Но наверняка сейчас ошивается где-то в кафетерии.       Убедившись, что Эмма больше не возвращается вниманием к шкафчику, Эдди закрывает его. Кладёт ладонь сестре на плечо и направляет её вправо.       — Пойдём поедим. Там и найдём твоего долговязого.

.

      Оливия от сотрудничества отказалась. Эмма уныло рисует на листке с заказом ровные завитки цветов, пририсовывает стебли, к ним — лепестки, пока в голове неустанно вертится мысль, что проект по испанскому ей придётся тащить в одиночку. В этом, конечно, были и свои плюсы — она не будет зависеть от напарника, который мог делать свою работу некачественно и не в срок, — но минусов находилось больше. Теперь весь объем работы ложился на её плечи, и это немного угнетало.       Эмма кидает взгляд на настенные часы и недовольно морщит нос. Стрелки, кажется, прилипли к циферблату и не спешили сдвигаться с места. А ей до ужаса хотелось домой, чтобы, завернувшись в плед возле телевизора, есть шоколадное мороженое и больше ни о чём не думать.       День выдался дерьмовым. И если в школе ей удалось отвлечься на Стю и выплеснуть свои эмоции в паре шлепков по его широким плечам, то на работе у неё не было такой возможности. На работе у неё были блуждающие по салону люди, полудохлый кассовый аппарат и Рэнди, щебечущий на ухо сюжет очередного просмотренного слэшера. И то Микс сейчас занимался тем, что активно пытался втюхать привезённый накануне шлак какой-то молодой парочке.       В салоне было тихо — вечер среды не располагал клиентов к фильмам из проката, в этот день все отдавали предпочтение телевизионным каналам и не утруждали себя лишним выходом на улицу.       От скуки хотелось вздёрнуться на шторе, ведущей в отдел эротики.       — Привет.       Мужской голос заставляет быстро и без раздумий откинуть мрачные мысли в сторону. Бэрримор поднимает голову, готовясь растянуть рот в вежливой улыбке и обратиться вниманием к покупателю, но быстро заменяет дежурную мимику искренней — на смену напряжённости в изгибе губ появляется мягкость.       — Привет.       Знакомые карие глаза вмиг прогоняют скуку.       — Не думал, что сегодня твоя смена, — Билли улыбается и опирается предплечьями на стойку. Футболка, накинутая сверху однотонная рубашка с закатанными рукавами и уложенные волосы — образы у Лумиса были простыми, но всегда идеально ему подходили. Эмме нравилось, как он одевался. Смотреть на него всегда было приятно.       И не только ей — учительница по испанскому подтвердит.       — Пока я работаю четыре дня в неделю, кроме пятницы и выходных, — ручка падает на бумагу, когда Бэрримор окончательно теряет интерес к рисованию незамысловатых фигур. Среди них, на краю листа, Лумис замечает карикатурного повешенного человечка, не особо старательно зарисованного толстыми синими линиями.       — Копишь на что-то?       — Хотела бы сказать, что на своё будущее, но здесь накопить можно разве что на плеер, — Эмма усмехается и скребёт ногтем висок. — Коплю на фотоаппарат и видеокамеру.       — Любишь снимать?       — Люблю фотографировать. И хочу попробовать снимать. На что-нибудь любительское, но мало-мальски стоящее. А то на домашнюю видеокамеру мне разрешают снимать только дни рождения и Рождество — достаём только по праздникам и храним в сейфе.       Билли весело усмехается. Черты его лица в холодном освещении дребезжащих люминесцентных ламп кажутся немного острее, глаза — темнее, но своей притягательности от этого не теряют. Черты лица Эммы всё ещё остаются плавными и милыми, только откровенно дурацкий свет делает её кожу бледнее обычного.       — За фильмом сюда пришёл?       — Нет, за шоу. Для проекта по испанскому.       И только когда Бэрримор выходит из-за стойки и встаёт с ним рядом, намереваясь проводить до нужной секции, Лумис замечает, какой контраст создаёт между ними освещение. На фоне его смуглой кожи её кажется ещё светлее.       — Какую тему ты взял?       Они лавируют между высоких стеллажей. Билли следует за Эммой по пятам, наблюдая за тем, как весело подпрыгивают её завитые светлые волосы.       — Характеристики речи ведущего.       Бэрримор оглядывается, удивлённо приподнимает брови, а потом останавливается возле полок с кассетами зарубежного кинематографа.       — Я тоже взяла эту тему. Но только из-за того, что проморгала момент и не успела взять более интересную, — тонкими пальцами Эмма скользит по корешкам коробочек, хватается за некоторые и тянет на себя, а потом одним движением убирает их обратно, втискивая в стройные ряды кассет в новеньких обложках.       Взгляд Лумиса скользит по названиям, но неизменно перепрыгивает то на девичьи пальцы, то на ладный девичий профиль, и контролировать ускользающее внимание ему не удаётся.       Да и откровенно не хочется.       Ни сейчас, ни на уроках испанского, когда он, сам того не замечая, постоянно обращается глазами к её фигуре.       — Я не знал, что ты её взяла. Тогда возьму другую.       — Да ладно, — пожимает плечами Бэрримор. — Бери эту, я себе выберу из оставшихся. Всё равно без напарника, согласовывать не надо ни с кем.       — Ну, раз уж мы оба одиночки, то, может, поработаем вдвоём? — Лумис улыбается, смотря прямо в голубые глаза напротив. А потом уточняет, склонив голову набок. — Если ты хочешь, конечно.       Билли не настаивает, но лицо, застывшее в выражении обманчивой мягкости, не скрадывает его уверенности. Знает, что Эмма согласится, но выдерживает паузу, необходимую ей для принятия решения.       И всё ещё не отрывает взгляда, потому что стирать об её образ зрачки в последнее время стало для него совершенно привычным занятием. Не мог с точностью сказать, когда начал обращать на неё внимание, но чем чаще Стю в школьных коридорах тянул его в сторону девичьей компании, чтобы позабавиться с Бэрримор и испытывать её нервы на прочность, тем чаще Лумис фокусировался на ней.       Для Эммы простое предложение Билли ощущается как протянутая рука помощи утопающему в море скучнейшей работы, и она принимает решение схватиться за неё, не раздумывая.       Успехи Лумиса в испанском отражались в списке «лучшие ученики месяца», висящем на пробковой доске в кабинете иностранного языка. Его имя, кажется, постоянно значилось там на первых трёх строчках. Бэрримор же попала туда всего раз — в прошедшем декабре. Возможно, даже по случайности. Или в честь подарка на Рождество. В их группе было много сильных учеников, и скромные успехи Эммы среди них терялись.       — Хорошо. Хотя я была уверена, что у тебя уже есть напарник.       — Нет, я был занят проектом по литературе и совсем забыл про испанский. Вспомнил о нём только на днях.       — Раз мы будем работать вместе, то… — Эмма наклоняется, разглядывая названия на корешках кассет и вытаскивает несколько. Передаёт две Билли, две оставляет себе.       «Шоу Марреро», «Иллюзия успеха с Корнадо Сааведра» — гласят надписи на коробках.       — Приглядела их ещё вчера. Думаю, нам подойдёт.       Лумис крутит кассеты в ладонях, читает короткие аннотации на задней стороне, продублированные на английский, а потом снова поднимает тёмные глаза на Бэрримор.       — Интервью с музыкантами?       — Да. Выбора не так много, но это лучше, чем политически темы. Вот их, кстати, тут навалом…       Взмахом ладони Эмма указывает на плотно уложенные кассеты с зарубежными шоу, преимущественно политическими и сроком давности, укладывающихся в половину их недолгих жизней. Перспектива просматривать часы нудных и уже никому не нужных дебатов далёкой страны не нравится им обоим. Остаётся надеется, что слушать музыкантов, в перспективе имеющих возможность выражаться на откровенные темы, будет интереснее, чем вереницу одинаковых лиц в скучных официальных костюмах с неизменной позицией превознести одну политическую партию над другой путём нехитрых манипуляций.       Билли согласно качает головой, и, прежде чем в пространство между ними просочится неловкость из-за исчерпанной темы, уводит разговор в другую сторону. Не хочет обрывать их общение на обсуждении школьных заданий.       — Не подскажешь, на какой полке найти «Техасскую резню бензопилой»?       — Захотел пересмотреть?       — Да. Мне стало интересно взглянуть на фильм твоими глазами.       Эмма весело улыбается и сжимает зубами нижнюю губу. Она помнила их разговор про ужасы на позавчерашней отработке, помнила заинтересованный взгляд Лумиса и могла поклясться, что сейчас видела в его глазах тот же блеск.       Яркий, интригующий, делающий его и без того красивое лицо ещё привлекательнее.       И прямой, открытый, не дающий никаких сомнений в том, что интерес, плещущийся на дне тёмно-карих радужек, настоящий, а не плод её воображения.       — Ты отзывалась о нём довольно интригующе. Мне даже показалось, что мы смотрели разные фильмы, — Билли усмехается. — И что ты видишь картину куда глубже, чем её вижу я… Поэтому мне так интересно… его пересмотреть.       Между слов теряется волнующее «хочу тебя понять». Не особо серьёзное, вызванное скорее банальным любопытством, оно, поданное с приятным вниманием, всё равно отзывается волной тепла, хлынувшего к бледным щекам.       — Вот как?.. — Эмма приподнимает брови, но не уводит взгляд в сторону, продолжая вглядываться в линии тонких мимических морщинок у глаз и случайно ловить Лумиса на том, как его чёрные зрачки соскальзывают к её улыбающемуся рту.       Бэрримор много раз видела, как на неё смотрят парни. Замечала, как смотрят мужчины на пять, десять, двадцать лет её старше, и определённо по взгляду понимала, кто и что от неё хочет.       Понимала, в чьих глазах была человеком, а в чьих — всего лишь куском молодого мяса.       Но Билли Лумис смотрел на неё совсем иначе.       Не так, как она привыкла.       Но заниматься расшифровкой его истинных мотивов, которые едва отличались от тех, что он подавал ей на ладони, сейчас совсем не хотелось.       — Тогда пойдём, найдём «бензопилу». Если Рэнди её не переставил, то она должна быть в середине отдела. А по пути подкину тебе ещё пару интересных фильмов. На свой вкус.       Эмма разворачивается, и, прихватив кассеты с испанским ток-шоу, идёт вперёд.       — Решила сплавить мне половину видеосалона и получить премию?       — Ты меня раскусил! — Бэрримор смеётся и легко разжимает ладонь, когда тёплые пальцы Лумиса касаются её в немом требовании передать кассеты. — Только не говори Рэнди, а то он взбесится.

.

      Кассеты падают в пакет одна за другой. Эмма упаковывает их под пристальным вниманием Билли и не чувствует от его взгляда особенного смущения, лишь интерес, засевший глубоко в груди, но ещё не оформившийся во что-то значимое.       Бэрримор не собирается играть в любовь с кем бы то ни было — все эти истории не её фасона, она не вписывается в них со своим цинизмом и сходу давала это понять всем, кто после одной ночи, безобидного флирта или исключительно собственных желаний начинал за ней ухаживать и оставлял любовные послания в её шкафчике.       Ей не нужны отношения.       — Тогда встретимся у меня в субботу?       Однако, Билли их и не предлагал. Он ничего ей не предлагал. Только общение, завязанное на проекте.       — Конечно.       И абсолютно безобидный флирт, лёгкий, едва уловимый, но ласкающий грудь изнутри тёплым любопытством. Покопавшись, Эмма бы могла найти с десяток основательных причин не вестись на карие глаза Лумиса, но не видела в этом никакого смысла — ничего страшного в том, что их общение, очерченное взаимным интересом, продолжится.       В конце концов, они не из тех, кого интересуют серьёзные отношения.       — Дашь мне свой номер телефона? — Билли мягко улыбается, немного поджав губы, и вместо бумаги кладёт на стойку перед Бэрримор купленную «резню».       Синие цифры остаются на краю обложки кассеты.       — Эмма, босс зовёт тебя на склад, — Рэнди материализуется будто из ниоткуда, или Эмме с Билли, будучи последние полчаса сосредоточенными исключительно друг на друге, просто так кажется. Одноклассник вклинивается в их пространство и одним своим присутствием разбивает хрупкую и едва наметившуюся интимную атмосферу.       Бэрримор прощается и исчезает в дверях складского помещения, а Билли, едва тонкая женская фигура скрывается из виду, обращается к Миксу:       — Дай мне книгу отзывов.       Рэнди, ведомый любопытством, прилипает глазами к пальцам Лумиса, выводящим буквы на свободной строчке. Читать вверх тормашками было неудобно, но он разобрал несколько написанных слов и выдохнул с недовольством, когда уловил их общий смысл.       — Да ты что, издеваешься?!       — Как-нибудь в другой раз, парень, — весело усмехается Билли, и, прихватив кассеты, уходит, оставляя пыхтящего от возмущения Микса наедине с его ужасным расстройством.