Кричи, пока ничего не останется

      Весна была в самом разгаре. Прохладный и всё ещё по-зимнему пронизывающий ветер соседствовал с ярким солнцем и чистейшим небом, где лишь изредка можно было заметить кучерявые облака, лениво плывущие по небосклону скорее с целью добавить красочности в однотонный голубой шёлк, чем затмить собою тёплые лучи. Зелень расцветала, деревья быстро оживали, наполняя пространство смолистым, бальзамическим ароматом первых распускающихся почек. Воздух постепенно прогревался.       Погоду легко можно было считать по юбкам школьниц, неизменно укорачивающихся на четверть дюйма с каждым градусом, растущим по шкале вверх. И по тому, как стремительно с парней слетала верхняя одежда — ведомые своей горячей кровью, они, не ощущая прохлады, одевались всё легче и легче. Так сегодня перед выходом в школу Эмма проводила недоумевающим взглядом Эда, поверх майки накинувшего только летнюю клетчатую рубашку, и таким же взглядом встретила Дженсена Тёрнера, знакомого из футбольной команды, щеголяющего в джинсах и одной тоненькой футболке.       С началом марта большинство подростков предпочитали вылезать из школьных коридоров, надоевших за зиму, на улицу, и хаотично, группками, располагаться на заднем дворе. Эмма с Сидни и Тэйтум приметили укромное место на трибунах перед футбольным полем, и, усаживаясь на длинные скамьи, не удивились, что в тот же момент к ним подсели парни — отсюда открывался симпатичный вид, и общаться, рассевшись на разных, но близко расположенных друг к другу уровнях, для большой компании было удобно. Хотя изначально парней было четверо, и большой компанией они стали, как только присосались к ним.       — В следующую субботу Стив Орт устраивает вечеринку в своём доме, слышали об этом? — говорит Дженсен Тёрнер, шурша пакетиком с солёным арахисом. Стю протягивает руку, и в его ладонь тут же щедро сыпятся орешки.       — Стив Орт? — уточняет Тэйтум. — Не думала, что после прошлого раза он решится снова что-то организовывать в своём доме.       — А что произошло? — интересуется Сидни, передавая баночку колы Эмме, жующей сэндвич. Прескотт задала вопрос всем, но свой взгляд остановила на Бэрримор, так удобно сидевшей напротив. За всевозможные сплетни и слухи в их компании отвечала Тэйтум — из-за широкого круга знакомых большая часть сплетен так или иначе доходила до неё. Но о произошедшем у Стива Орта знали практически все.       Эмма хорошо помнила тот забавный февральский вечер, когда бедный Стив, робея и белея перед родителями, пытался объяснить, что дом пропах жжёной полынью, а не травкой. На закономерно последующий вопрос, зачем вообще кому-то понадобилось жечь полынь, Орт ответил невнятным блеянием и наблевал на ковёр — переволновался. Или эта выкуренная трава полезла наружу. В любом случае, Эмма ещё могла вспомнить с десяток курьёзных случаев на той вечеринке и время от времени они со Стю или Тэйтум делали это. Забавы ради.       — Да много чего, — отвечает Бэрримор. — Томми Бард так нажрался, что ходить не мог. Ребята пытались перенести его в комнату на втором этаже, но пока несли, сшибли его головой все косяки в доме.       — А Мэди Стивенсон принесла травку, и мы накурились в туалете. Но меня до сих пор преследует подозрение, что это было что-то сильнее марихуаны.       — Разве это была Стивенсон? — переспрашивает Стю Тёрнера. — Я думал, что это Стив принёс.       — Стив никогда бы сам не затащил в дом траву — он же ссыкло редкостное, несмотря на то, что качок. И если кто-то тебя угощает, это не значит, что он это и принёс.       — Меня угощала Лори, — поправляет Мэйхер, морща нос. Наклоняется ближе к сидящей рядом Бэрримор, чтобы она не тянулась, когда быстрыми движениями воровала у него по орешку из ладони, и легонько дует ей в ухо — развлечения ради. На лицо Эммы ложится тень раздражения, делая её ещё милее обычного.       В школе было много красивых девчонок, за пределами школы, среди студенточек колледжа соседнего Бейкерсфилда, иногда попадающихся на улицах города или каких-нибудь неофициальных молодёжных мероприятиях, — тоже, но Стю всё равно выделял Бэрримор из толпы. Было в ней что-то привлекательное, заставляющего его всякий раз тянуть к ней ладони, касаться её пальцами или звуком своего голоса. Ему нравилось наблюдать, как живо блестели голубые глаза в момент крайнего раздражения, и как всё её внимание, рассеянное на одноклассников, в одно мгновение перетекало к нему.       Стю не требовалось каких-то больших усилий, чтобы заставить Эмму вспыхнуть и поддаться эмоциям, — у него это получалось так же просто, как щёлкать фисташки, но удержать её внимание надолго никогда не выходило. Поэтому, когда они оказывались в одном пространстве, старался быть к ней как можно ближе: сесть за соседнюю парту, встать возле шкафчиков, нависнув над её невысокой фигурой мрачной тенью, примоститься на трибунах на ряд выше и, двигая ногами, нарочно задевать её. Это всегда работало.       Мэйхер двигает коленом, в очередной раз задевая локоть Бэрримор, а вместе с ним и натянутые струны её и без того тонких нервов. Она вздыхает, а потом снова вгрызается зубами в щедро смазанный черничным джемом сэндвич, явно заменяя этим желанием отгрызть ногу Стю по самую задницу, в очередной раз нашедшим крайне занимательным раздражать её.       Эмма терпит, когда Мэйхер двигает коленом второй, третий раз, но на четвёртый не выдерживает. Нервы лопаются, ладонь взлетает сама по себе и врезается в мужскую ногу с громким шлепком.       — Ты можешь прекратить?!       — ...а он вообще не помнит, как тогда добрался до дома. Говорит, засыпал в кустах у Стива, а проснулся на полу в своей комнате! — продолжает посвящать Тёрнер Сидни в тонкости одной из самых занимательных вечеринок последних месяцев, как и все, не обращая особого внимания на Стю и Эмму, снова сошедшихся на грызне по пустякам.       — Я ничего не делал! — возмущается Стю, изображая на своём лице крайнее изумлении, делающего его большие голубые глаза ещё крупнее.       Билли, всё это время сидевший рядом с Мэйхером и выступающий только сторонним наблюдателем за общими обсуждениями, полностью обращается вниманием к Стю и Эмме. Толкает первого локтем в бок, заставляя от неожиданности дёрнуть ладонью и рассыпать все орешки по трибуне.       — Перестань.       — Она сама меня бьёт! — заверяет Мэйхер, не особо заботясь о том, что на разыгранную невинность не купится ни Лумис, ни Бэрримор, уже сопящая от раздражения. Приоритетом было просто вывести Эмму из себя, а всё остальное — выстроенные им декорации, не нуждающиеся в тщательной проработке.       — Потому что ты её достаёшь.       — Неправда.       И снова дёргает ногой, как бы невзначай задевая локоть Бэрримор.       — Да сколько можно?! — её громкое возмущение, вставленное поперёк рассказов Рэнди о неудачном походе в кинотеатр, привлекает внимание остальной компании.       — Что ты трогаешь человека, Стю? — весело усмехается Тёрнер, наблюдая за тем, как Эмма стирает джем со подбородка поданной Билли салфеткой. — Не доставай ты её. Может, она просто не тактильная, а ты…       — О, я очень тактильная! — возражает Бэрримор и снова больно шлёпает Мэйхера по ноге, на этот раз задевшего её руку совершенно случайно.       — Да, я вижу! — восклицает Стю, потирая ушибленное место для пущей драматичности. — У тебя рука тяжёлая, ты в курсе?       — Не прибедняйся, я била не сильно. Считай, что погладила.       — В полиции так и скажу.       Откусывая бутерброд, Эмма смеётся. Ярко представляет себе, как долговязый и поджарый Стю, на голову её выше и раза в три больше, пишет на неё заявление в участке, скромно прижав друг к другу ноги и драматично опустив вниз влажные от слёз глаза.       — Снимем с тебя побои, — вставляет развеселившийся Билли, которого вся эта ситуация довольно забавляла. — И Эмме уже будет не отвертеться. А потом расклеим объявления по городу с её фотографией: «будьте осторожны, в Вудсборо орудует опасный преступник».       — И рядом фото Теда Банди, чтобы все понимали, насколько опасный.       Эмма с улыбкой закатывает глаза, не скрывая то, как резко нахлынувшее веселье перекрыло всё раздражение, ещё секунд тридцать назад заставляющее её громко недовольно сопеть. Но чтобы Стю её больше не доставал своими длинными ногами, она закидывает сверху на его колено руку, обнимая, и придвигает ближе к лицу — так будет удобнее доедать сэндвич.       — Не получится.       — Почему это?       — Потому что я плохо выгляжу на столбах и досках объявления, — весёлая усмешка в её голосе соседствует с какой-то странной полусерьёзностью, отражающейся в голубых глазах, но она исчезла так же быстро, как и появилась. — К тому же, рядом с Банди я буду выглядеть его очередной жертвой, но никак не маньяком. Никто в жизни не поверит, что я могу кому-то навредить...       Билли и Стю усмехаются. Одновременно и тихо. Невысокая, хрупкая Эмма со своими большими светлыми глазами и невинным кукольным личиком никогда бы не вызывала ни у кого подозрения, даже если бы действительно смогла кому-то по-настоящему навредить. Хотя рука у неё и вправду была тяжёлая — Стю ощущал на себе это далеко не раз.       — Ты недооцениваешь мой дар убеждения, — Тёрнер что-то говорит, Тэйтум и Рэнди отвечают ему, поддерживая полноценный диалог, но Мэйхер, сосредоточившись на Бэрримор, давно потерял нить повествования. В какой-то момент их компания раскололась, превратившись в две маленькие группки по интересам.       Сидни, Дженсен, Тэйтум и Рэнди перемывали косточки некоторым учителям, слетевшими с катушек и оформившими строгие критерии проектных работ по своим дисциплинам, а они втроём были заняты друг другом.       И никого из них не тянуло вслушиваться в слова одноклассников. Даже Эмма, периодически возвращающая взгляд к лицам подруг, не стремилась присоединяться к набирающей обороты беседе, только ловила какие-то разрозненные отрывки горячих возмущений краем сознания.       Куда больше её заботило то, что направленное на неё внимание Мэйхера и Лумиса отзывалось странным, но абсолютно приятным теплом между рёбер. Она чувствовала на себе их прямые взгляды и принимала их без особого смущения и с большим удовольствием.       — Дар убеждения у Билли. А у тебя — дар меня нервировать.       — Почему это у него дар убеждения?       — Потому что он убедил меня заниматься испанским ещё и по пятницам.       Эмма не делала страдальческого лица, но тень похожей эмоции промелькнула в тоне её голоса. Совершенно искусственная, нарочно драматичная, потому что ей действительно не очень нравилось выделять время на библиотеку после уроков, где они с Лумисом договорились встречаться по пятницам, но очень нравилось проводить с ним время. А ещё слушать, как он говорит или читает на испанском — его глубокий чарующий голос распутывал все её напряжённые узлы нервов, и через полчаса после такой аудио-медитации хотелось только забыться спокойным блаженным сном возле чужого тёплого бока.       И завтра ей, вероятно, выпадет такая возможность — это будет вторая суббота, проведённая в доме Лумиса за работой над проектом. Если они снова будут заниматься в его комнате, то шансы уснуть за рабочим столом в приятной и даже несколько интимной атмосфере были довольно велики.       За прошедшую неделю Бэрримор порядком устала и от учёбы, и от работы, а летние каникулы ещё даже не виднелись на горизонте — до них ей предстояло прожить ещё больше двух месяцев в не самом расслабленном режиме. А весеннее солнце выжигало в ней абсолютно всё желание учиться.       — С каких это пор вы вместе занимаетесь испанским?       — Разве тебя должно это волновать? — отвечает Билли, неторопливо и совершенно расслабленно разминая ладонью затёкшую шею. Приподняв голову, он смотрит на Мэйхера по краям век, и то, как выглядит его лицо, очерченное падающими лучами мартовского солнца, заставляет Эмму задержать на Лумисе внимательный взгляд.       Красивый.       Блядски красивый.       Она комкает оставшуюся после сэндвича фольгу и запихивает её в карман своей джинсовки, а потом обнимает ладонью колено Мэйхера и кладёт на неё подбородок. Так удобнее было держать голову, смотреть на Билли и греть слегка замёрзшие пальцы о Стю, жар тела которого хорошо ощущался даже сквозь плотную джинсовую ткань.       — Почему нет? Мы с Эммой как сиамские близнецы: куда она, туда и я.       — С каких это пор? — весело усмехается Бэрримор, переводя взгляд с одного красивого лица на другое.       — С тех пор, как ты пришла в эту школу. Я сразу понял, что это судьба.       Эмма весело смеётся, Билли улыбается, качая головой с видом человека, понимающего, что ни одна девушка совершенно точно не купится на такие прямые несерьёзные подкаты.       — А я сразу поняла, что ты будешь занозой в моей заднице, Стю.       — Теперь мы в одной лодке, Эмма, — смеётся Лумис. — От Стю нет спасения. Он не отстанет, пока не доведёт тебя до нервного срыва.       — Ты хорошо меня знаешь, дружище.       — Ты уже довёл меня до нескольких нервных срывов, Стю. Небольших, но всё же. Можно считать, что твоя миссия выполнена?       Мэйхер улыбается совершенно очаровательно, до прорезавших его щёки симпатичных ямочек, а затем наклоняется ближе, и между их лицами практически не остаётся расстояния. Эмма поворачивает голову и кладёт на свою ладонь щёку, чтобы ракурс не мешал ей заглянуть в светлые глаза Стю и насладиться его горячим дыханием на своих губах.       Близко.       Чертовски близко и чертовски притягательно, так, что даже немного перехватывает дыхание.       Взгляд Бэрримор невольно соскальзывает со зрачков Стю на его губы. Тонкие, бледно-розовые, с симпатичной выразительной чёрточкой, будто прорезающей нижнюю губу пополам и усиливающую желание провести по ней кончиком языка...       — Нет, всё только начинается, Эмма. Всё только начинается, — шепчет Мэйхер, шевеля дыханием тонкие нити светлых прядок, обрамляющие милое лицо. А потом добавляет, коснувшись длинными пальцами её затылка и слегка зарываясь ими в волосы. — К тому же, ты без меня не сможешь. Если я от тебя отстану, ты взвоешь от скуки.       Эмма выдерживает близость Стю со стоическим спокойствием, хотя ей стоило больших усилий взять себя в руки и отодрать взгляд, крепко прилипнувший к тонким губам, на выразительные голубые глаза напротив. Она облизывает пересохший рот, а после закусывает нижнюю губу, сжимает её зубами до ощутимого дискомфорта, чтобы справиться с появившимся наваждением и не дать уверенности Мэйхера врасти в него корнями. Стю, конечно, по больше степени был прав насчёт неё, но Эмма не хотела, чтобы он это знал.       Как и видел то волнующее предвкушение, охватившее её в момент, когда от поцелуя их отделяли жалкие сантиметры и одно импульсивное решение.       Слова Мэйхера Бэрримор оставляет без ответа. Она просто коротко улыбается, позволяя недосказанности повиснуть в воздухе и накрыть их вуалью напряжения. Но в момент, когда Эмма хочет просто упереться подбородком в свою ладонь и полностью отдаться вниманием беседе друзей, цепляется взглядом за лицо Лумиса и понимает, что всё это время он внимательно за ними наблюдал.       И в его тёмно-карих глазах не было даже намёка на смущение или неловкость.       А её щёки в мгновение наливаются краской. Их будто ошпаривает кипятком, и, не видя себя в зеркале, Эмма готова поклясться, что лицо её по цвету похоже на красный гидрант, стоящий недалеко от крыльца школы. Смущение Бэрримор чувствовала не часто. Поцелуи на вечеринках, случайно задравшаяся юбка, откровенный флирт при посторонних — эти ситуации, как правило, не сопровождались сковывающей неловкостью, а сейчас... Эмма и сама не могла понять, почему только одного взгляда Билли, пусть тёмного, завораживающего и внимательного, хватило, чтобы горячее смущение затопило грудь.       Бэрримор несколько нервно облизывает пересохшие губы, собирая с них липкое желание поцеловать Мэйхера и волнение, вспыхнувшее из-за внимания Лумиса.       Вся ситуация, одно мгновение назад не выходившая за рамки дружеского общения, по щелчку пальцев приобретает совершенно иные, какие-то глубоко-интимные очертания.       Стю шевелит пальцами, массируя кожу головы на затылке, и Эмма отвлекается на приятное прикосновение с большой охотой. Поддаётся назад, ближе к широкой ладони, и смыкает веки в надежде, что это спасёт её от карих глаз, смотрящих на неё с такой пронзительностью, которую она давно на себе не ощущала.       Но разыгранная податливость ситуацию не спасает. Становится только хуже — теперь к коже открывшейся шеи прилипают сразу два взгляда, и смущение окончательно поселяется внутри.       — Так что, кто пойдёт на вечеринку к Стиву в следующую пятницу?       Вопрос Тэйтум прорывается сквозь пелену напряжения неожиданно, но приходится очень кстати — Эмма хватается за него с жадностью человека, загнанного в угол. Именно так она себя ощущала, находясь под пристальным вниманием Билли и Стю, не ставшим для неё какой-то отягощающей обузой, но определённо внёсшим хаос ей под рёбра.       — Я пойду, — Бэрримор плавно и неохотно отстраняется сначала от руки Мэйхера, а потом и от него самого. Увеличивает расстояние, чтобы втолкнуть свежий воздух в лёгкие и вытеснить приятный аромат чего-то цитрусового, исходящего от Стю, и прихлопнуть ладонью все те неожиданно проснувшиеся ощущения, пока они окончательно не свели её с ума. — Сидни, пойдёшь с нами?       — Да, Сид, пойдём, будет классно!       Прескотт переводит взгляд с Бэрримор на Райли и обратно, явно угадывая по яркому блеску глаз намерения во что бы ни стало затащить её на вечеринку. Усмехнувшись, она пожимает плечами.       — Почему нет?       — О, Сидни, ты не пожалеешь, будет очень весело! — смеётся Стю, а затем высовывает язык, предвкушая предстоящее веселье. — А ты, Билли? Ты пойдёшь?       — Разве я могу пропустить то, как Томми снова нажрётся?       Осознание того, что Лумис и Мэйхер будут на предстоящей вечеринке, отзывается в Бэрримор странным теплом, волнением и... ещё более странным предвкушением. Непонятно чего — у неё не было абсолютно никаких планов в отношении парней, ей просто хотелось расслабиться, отвлечься и повеселиться.       Никаких планов.       Никаких желаний.       Разве что...       Эмма снова сталкивается взглядом с Билли.       Снова уводит внимание к губам Стю.       Снова — совершенно не случайно.       — Ну, раз уж все мы идём, кто-нибудь хочет за мной заехать? — интересуется Тёрнер, обводя взглядом поднимающихся с трибун одноклассников, будто не зная, что из всех присутствующих собственные машины есть только у Стю и Билли.       — Неа, никто не хочет, — отвечает Мэйхер, спускаясь на уровень ниже, чтобы дёрнуть Бэрримор за рюкзак и получить от неё шлепок по руке.       А затем и лёгкий удар от Билли по плечу.       — Я же сказал: хватит её доставать.

.

      После переезда в Вудсборо долгие прогулки для Эммы стали чем-то привычным. В их семье было только две машины: синий Форд Эскорт 87-го и бежевый Мерседес 80-го года, старенький, неказистый, дышащий на ладан. Эта была машина Фреда, и он пользовался ей только дня четыре в неделю, а остальные тратил на ремонт — у неё вечно что-то глохло, отваливалось или дребезжало.       Как-то раз, когда Фреди решил свозить своих младших на летний фестиваль в Лос-Анджелесе, от машины по дороге отвалился задний бампер, и с тех пор Эмма с Эдди назвали эту рухлядь «дед Фло», в честь почившего прадедушки, который постоянно терял свою вставную челюсть. Авто даже заводилось так же, как дед просыпался — с недовольным старческим кряхтением, пукая и дребезжа. Поэтому Эмма довольно быстро привыкла к необходимости преодолевать Вудсборо пешком.       Расстояния в принципе были не очень большими, только некоторые дома, вроде особняков Мэйхеров и Прескотт, стоявших на холмах, находились в отдалении. Но зато там открывались просто замечательные виды на закаты и рассветы, особенно, когда пространство наполнял молочный туман, превращая живописную картину в иллюстрацию мрачной сказки и создавая иллюзию ещё большего уединения. Эмма бы хотела жить в подобном месте, но не одна. Не с родителями, не с братьями, даже не с друзьями, а... со своим человеком.       Если он у неё когда-нибудь появится. Бэрримор было всего шестнадцать, и это не тот возраст, в котором стоит ставить крест на личной жизни, но... У неё были основательные причины сомневаться в том, что старость она встретит не в одиночестве. Секс для неё был просто сексом и не пробуждал ничего, кроме банальной грязной похоти, а отношения всегда казались чем-то недосягаемым, будто бы не созданными для неё. Эмма с трудом представляла мужчину, которому смогла бы довериться, а без доверия строить отношения она не видела совершенно никакого смысла.       Без чувств — тоже, поэтому она отвергала всех, кто предлагал ей встречаться. Некоторые парни из школы после совместной ночи или парочки развязных и ничего не обещающих поцелуев почему-то вдруг загорались идеей завести с ней отношения. Эмма не понимала, почему — никому из них она в симпатиях не признавалась и даже не намекала на какие-то серьёзные намерения. По-настоящему её никто никогда не интересовал. Все парни были пресными и скучными, и Эмма уходила сразу, как её начинало от них тошнить.       А тошнило её от них часто.       Хотя от Билли и Стю — никогда. Бэрримор в причинах подобного отношения не копалась и просто наслаждалась общением. Хоть кто-то, кроме Фреда, вызывал в ней приятные эмоции. А в последнее время ещё и какое-то волнующее ощущение... Лёгкое, ненавязчивое, но здорово подстёгивающее интерес. Эмма до сих пор помнила, как Стю нехитрыми манипуляциями заставил желание его поцеловать прилипнуть к губам, и как вместе с ними горели её щёки после внимательного взгляда Лумиса.       От одних этих воспоминаний вдруг стало жарко, и Эмма указательным пальцем оттянула ворот своей футболки.       Окно в комнате Билли было открыто настежь, и было видно, как на улице занимаются лиловые сумерки.       — Держи, — Лумис протягивает Бэрримор баночку пепси, и она, не открывая, прикладывает её к горящей щеке, размазывая по коже холодные капли конденсата.       — Спасибо. Пришлось как раз кстати.       — Устала?       — Разве что немного, — улыбаясь, Эмма не лукавит: работа над проектом сегодня шла совершенно легко и весело, а испанский Билли размазывал её по кровати, как масло по нагретой сковороде — быстро и беспощадно. Удивительно, как ещё она не заснула, удобно устроившись на мягком покрывале рядом с тёплым боком Лумиса. Бэрримор усмехается про себя: Тэйтум бы поставила под сомнения, что в кровати с Билли они занимались только испанским.       — Тогда на сегодня хватит. Не хочу больше анализировать тупые шутки Марреро, — усмехаясь, Лумис трёт основанием ладони уставшие глаза, ещё не отошедшие от долгого напряжения. Он сходил на кухню за газировкой, размялся, но тело после нескольких часов, проведённых в горизонтальном положении за содержательным разбором двух интервью, всё ещё не отошло. Движения получалось несколько скованными. Эмма же сидела в компьютерном кресле возле его рабочего стола и, забросив ногу на ногу, неспешно покачивала стопой.       Бэрримор выглядела совершенно расслабленно, и только то, как тесно она прижимала холодную банку пепси к щекам, отливающим приятным румянцем, и дёргала ворот футболки, выдавали её небольшое волнение. И в этот момент Билли казалось, что он знает, о чём она думает.       О ком она думает.       И в каком ключе.       Он был кем угодно, но не слепым тупицей. Видел и чувствовал, как её голубые глаза внимательно рассматривали его лицо, когда они сминали покрывало несколько часов к ряду. И когда переходил на испанский, Эмма с каким-то особым вниманием слушала его, положив голову на скрещенные перед собой руки. И довольно улыбалась.       — Ты мало говоришь на испанском. Миссис Мартинес не будет довольна, если всю презентацию буду говорить только я.       — Если ты будешь говорить, она про меня и не вспомнит, — весело смеётся Эмма. — Даже не уверена, что она меня вообще рядом с тобой заметит.       — Почему же это?       Бэрримор могла бы поверить в то, что удивление Лумиса совершенно искреннее, если бы не его расслабленная поза и такой же расслабленный взгляд, в котором мелькали знакомые лукавые блики. Хотя к лицу его всё равно прилипла маска невинности — с этими вздёрнутыми бровями, длинными ресницами и мягкой улыбкой он мог убедить в своей безгрешности любого. Любого, кроме неё.       — Не делай вид, что не знаешь. Миссис Мартинес спит и видит, как бы сесть тебе на лицо.       Билли смеётся, и маска его мгновенно слетает, возвращая в мимику притягательную остроту.       — Не думал, что моё лицо настолько привлекательно.       Эмма усмехается.       — Нарываешься на комплименты?       — Нет, — отрезает Билли, а потом улыбается, чуть поджимая левое плечо и склоняя голову вбок. — Но от тебя мне было бы приятно их услышать.       Лумис смотрит Бэрримор прямо в глаза. Снова. И снова в её груди вспыхивает странное горячее чувство, смешивая желание с ещё неоформившимися фантазиями. Эмма прикладывает пепси к ключицам, позволяя холоду пробраться под кожу.       — Ты и без меня знаешь о всех своих достоинствах.       — Почему ты в этом так уверена?       — Потому что я видела, как на тебя смотрят девочки. И слышала, что они о тебе говорят в раздевалке, — она снова начинает плавно качать стопой, — но кроме того, я видела, как ты смотришь на них.       — И как же?       — Будто любуешься своим отражением в их глазах.       Билли улыбается и откидывается на кровать, уперевшись в матрас левым локтем. Он молча делает несколько глотков газировки, и взгляд Эммы невольно прикипает к плавно двигающемуся кадыку под смуглой кожей. Включённые торшеры и светильники освещают пространство, но Бэрримор всё равно не может отделаться от чувства, что полутьма сгущается, придавая обстановке более интимные очертания. Или она сама об этом задумывается, находя шею Лумиса привлекательной настолько, чтобы обнаружить в себе внезапное желание припасть к ней ртом.       — Значит, такого ты обо мне мнения?       Бэрримор неопределённо ведёт плечами. Могла бы начать переживать из-за того, что задела его своим неаккуратным высказывание, но Билли задетым не выглядел. А вот заинтересованным — вполне.       — А вот я о тебе совсем другого, — Лумис улыбается, наслаждаясь тенью любопытства в милом лице напротив. — И если уж возвращаться к испанскому, то мне нравится, как ты говоришь на нём. У тебя очень приятный голос, Эмма. Зря ты себя недооцениваешь.       Бэрримор облизывает губы, будто пробуя на вкус сладкий флирт и терпкую недосказанность, оставляющее приятное напряжение висеть между ними.       — Скажешь это миссис Мартинес на следующем уроке? А то она убеждена, что с испанским мне не по пути. Ты-то точно сможешь её переубедить... — весело усмехается Эмма. — Голос, может, у меня и приятный, но вот произношение... Ты слышал, как я произношу «скрупулёзно»?       — Нет.       Билли улыбается, и Эмма жалеет, что сидит далеко от кровати и не может ткнуть носком стопы ему в плечо за вредность.       — Ты слышал!       — Неа.       — Не заставляй меня говорить.       — Это не так сложно. Escrupulosamente. Давай, повторяй за мной: Es-cru...       — Esruplomente.       Эмма пытается повторить ещё раз, но язык заплетается, и изо рта снова вываливается какая-то бессвязная каша. Что-то между детским лепетом и попыткой пьянчужки связать два слога. Билли смеётся, и его приятный смех Бэрримор только заражает. Она, смеясь, прикрывает глаза и откидывает голову назад.       Неожиданный глухой стук прерывает их веселье.       — Вы закончили?       Хэнк Лумис появляется на пороге комнаты и своим серьёзным видом в одно мгновение крадёт всю лёгкость момента. Но взгляд его мягкий, уголки губ приподняты — настроен он весьма миролюбиво.       В доме Лумисов не всегда было тихо, как сегодня. В прошлые разы Эмме не посчастливилось стать свидетельницей семейных разборок. Не очень громких, коротких, но определённо напряжённых и не предназначенных для её ушей. Билли в такие моменты становился мрачнее и неразговорчивее — происходящее между родителями сильно его волновало. Даже если он об этом не говорил и своих переживаний старался не показывать, Эмма видела.       — Нет, мы хотели ещё раз прогнать первые выпуски «Шоу Марреро».       Бэрримор кивает со спокойным лицом.       — Да, нам ещё надо выписать речевые обороты для анализа.       И устало вздыхает, будто перспектива снова смотреть дурацкое испанское шоу реальна, а не придумана ими на ходу.       Мистер Лумис смотрит на них внимательно, но без лишней строгости и попытки в чём-то уличить. Он стучит пальцем по дорогим часам, обнимающим его запястье, и, поджав губы, качает головой.       — Уже полдевятого. Думаю, вы сможете сделать это в следующий раз. Эмма, я подвезу тебя.       — Спасибо, но не стоит. Я дойду пешком. Тут не очень далеко.       — И всё же, — настойчиво повторяет Хэнк, взглядом показывая, что он не намерен принимать отказы.       — Куда ты? — задаётся вопросом Билли, садясь на край кровати и ставя баночку с пепси на стол.       — На работу.       — В полдевятого?       Он проходится внимательным взглядом по отцу и поджимает губы. Мистер Лумис поправляет манжеты новенькой белой рубашки и кивает. Хмурость на их лицах становится почти идентичной.       — Да, у меня много дел.       Билли усмехается, тускло и мрачно. Он отводит глаза в сторону, и Эмма чувствует, как желание коснуться его колит пальцы. А ещё — острая потребность развеять сгустившуюся тяжёлую атмосферу.       — Мне и вправду уже пора. Марреро подождёт до следующего раза, — улыбаясь, от встаёт с кресла, и останавливается в дверях, случайно тесня плечом Хэнка. Поднимает на уровень лица так и не открытую баночку пепси, смотря прямо в тёмно-карие глаза Билли. — А это я заберу с собой.       — Подожди, — Лумис встаёт с кровати, возвращая лицу прежнюю мягкость и расслабленность. Уже напускную и ненатуральную, но всё ещё очаровательно на нём смотрящуюся. — Я провожу.       Прощаясь на крыльце дома, Эмма сама тянется к Билли. Обнимает его, задерживая свободную ладонь на широкой спине и, почти прижавшись щекой к щеке, шепчет ему на ухо:       — Esruplomente.       Лумис смеётся тихо и искренне.

.

      — Мы не будем заходить?       — Нет. Если ты, конечно, не хочешь провести весь вечер в компании миссис Райли за кружкой горячего какао и рассказами о семидесятых, — весело усмехается Бэрримор, через плечо кидая взгляд на Мэйхера, нашедшего удобное место у перилл на веранде.       — Я предпочту пиво и твои рассказы о премии.       Эмма закатывает глаза и отворачивается с наигранной обидой. Она просто была счастлива полученной премии и хотела этим счастьем поделиться, и не видела ничего в том, что всю дорогу до дома Тэйтум говорила только о деньгах. В конце концов, она их честно заработала.       Занятая проектом и работой, Бэрримор не успела заметить, как пролетели дни, и наступила та самая весенняя суббота, на которую у четверти, если не половины, старшей школы Вудсборо была назначена вечеринка в доме Стива Орта. Родители об этом ничего не знали, а если бы знали, то не одобрили бы, назначили комендантский час или отпустили только после скандала. В этот раз Эмма не стала посвящать их в свои планы, а Фред обещал прикрыть. Старший брат был единственным, кто по-настоящему понимал её чувства и потребности.       — Даже не думай, — Эмма ведёт плечом, когда чувствует, как Стю тянет к ней свои пальцы и намеревается дёрнуть её за прядь распущенных волос, как детсадовец.       — Как удивительно, что ты всегда меня чувствуешь.       Мэйхер рассматривает стройную спину, скрытую под тканью рубашки, и с такой же внимательностью изучает узкие бёдра и ягодицы, обтянутые джинсами.       — А ещё слышу, — улыбается Бэрримор. — Ты пыхтишь как паровоз, я твоё дыхание услышала бы за километр.       Они пришли сюда за Сидни и Тэйтум и стояли под её дверьми уже минут десять. Никуда не торопились — вечеринка только началась, и у них было ещё предостаточно времени. Всё равно все будут стекаться к Стиву не меньше часа, а делать там в самом начале было нечего.       Стю протягивает руку и цепляет пальцами пару светлый закрученных прядей, но не дёргает, только сминает между подушечек, чтобы ощутить их упругость.       — Мотала на бумагу?       — Откуда знаешь?       — Сестра так делала, — он кладёт ладонь на девичье плечо. Эмма не спешит сбрасывать её резким движением и словом, и делает шаг назад, ближе к Стю, когда крупные сильные руки начинают разминать её напряжённые мышцы. Большим пальцем Мэйхер упирается в выпуклый позвонок на шее, трёт его круговыми движениями, и Бэрримор шумно втягивает носом воздух, чтобы случайно не застонать.       — Нравится? — голос Стю звучит совсем рядом. Его горячее сухое дыхание греет висок и забрасывает крупные мурашки за шиворот. Эмма улыбается, склоняя голову ближе к подбородку Мэйхера.       — Неплохо. Очень неплохо...       — Мы вам не помешали?       Эмма неохотно открывает глаза, обнаруживая очерченные тёплым оранжевым светом фигуры Тэйтум и Сидни в дверях. По весёлью в глазах Райли Бэрримор сразу понимает, что предметов их обсуждения и дружеских подколов всю следующую неделю снова будет Мэйхер со своей необузданной тягой её касаться. И с её слабостью, из-за которой она этой тяге всегда поддаётся.       — Нет.       — Да.       Эмма со Стю отвечают одновременно. Райли с Прескотт это забавляет ещё больше. Они спешат выйти на веранду до того, как кто-то из родных Тэйт заинтересуется происходящим за входными дверьми. И с их лиц не спадает это хитрое выражение даже когда они сворачивают с придомовой дорожки на пустующую широкую улицу.       — Мы думали, что ты придёшь одна.       — Я тоже так думала, — отвечает Эмма Сидни. — И намеревалась.       — А Стю?       Бэрримор весело и легко пожимает плечами.       — Да прицепился по дороге, умолял с собой взять.       — Эм-Эм-Эмма, какая ты лгунья!       Мэйхер делает рывок вперёд, Бэрримор успевает увернуться от его рук и отбежать. Стю — за ней, оставляя Райли и Прескотт наблюдать за их незатейливой игрой в догонялки и тем, как он, легко закинув смеющуюся Эмму себе на плечо, убегает с ней в сгущающиеся сиреневые сумерки.