Кричи, пока ничего не останется

      — Где ты была всю ночь?!       — На вечеринке Стива Орта. С друзьями.       — На какой вечеринке, Эмма?! С какими друзьями?! Кто, скажи мне, тебя туда вообще отпускал?!       Утро воскресенья было откровенно дерьмовым. Бэрримор проснулась с головной болью, от которой отвратительно ныли виски, и напрочь пересохшим горлом — слюна скатывалась по глотке как по наждачке.       Ещё вчера подозревала, что похмелье не обойдёт её стороной в этот раз, и все равно наивно надеялась, что эти умопомрачительные ощущения будут куда более сглаженными. Но голова трещала, раскалывалась, гудела, как старый, видавший Кеннеди бабушкин холодильник, который они использовали в качестве морозилки в своём подвале. И с каждой минутой разговора с родителями, который больше походил на сплошной поток упрёков и обвинений, терпение её осыпалось и оставалось в слабых ладонях мелким крошевом надежды. Надежды на то, что простым «мы переживали, ты должна была нас предупредить», утренний диалог с родителями закончится и она снова сможет запереться в своей комнате и лечь дальше проминать матрас.       Но вместо этого она сидела на диване в гостиной, поджав к лицу белые коленки, и пыталась бороться с подступающей к сухой глотке злостью. Потому что всё, что вырвалось из маминого рта, её откровенно раздражало.       — Я тебя не понимаю, — признаётся Эмма, поднимая спокойный, флегматичный взгляд на мать. Всё это спокойствие было настолько ненатуральным, что лицо её со стороны напоминало гипсовую маску. Бледная после вчерашней попойки, со светло-серыми мазками теней под голубыми глазами и расслабленным блеклым ртом, уголки которого смотрели строго прямо, она больше походила на неживую куклу. Красивую, но абсолютно пустую. И глухую к настойчивым просьбам окружающих.       Эмма знала, что такой её вид набрасывал на мать сотканную из разношёрстных эмоций вуаль: злость, раздражение, бессилие, вина и отчаяние смешивались в ней так сильно, что она не могла отделить одно от другого и эмоционально полыхала. Бэрримор делала это не специально. У неё было только два выбора: разораться сейчас, давая волю зудящей под коже злости и разругаться с матерью в одно мгновение, или потерпеть в надежде, что ссора сойдёт на нет сама по себе.       Но чем больше на неё кричали, тем больше хотелось открыть свой рот и высказаться.       — Что ты не понимаешь, Эмма?!       — Сначала ты гонишь меня на улицу гулять с друзьями, говоришь больше бывать вне дома и не засиживаться перед телеком, но, когда я гуляю с друзьями и не сижу сутками перед телеком, ты на меня орёшь. Поэтому я не понимаю, чего ты от меня хочешь.       — Ты надо мной смеёшься или что?! — Мелисса Бэрримор в раздражённом жесте вскидывает руки, балансируя на грани того, чтобы сдаться и бросить абсолютно все попытки достучаться до дочери. Но она усилием воли проталкивает рвущиеся наружу несдержанные грубости и тяжело вздыхает, пытаясь найти успокоение в пересчёте по-детски неуклюже скрученных бумажных цветов, стоящих в маленькой стеклянной вазочке на кухонном столе. — Я хочу, чтобы ты ставила меня с отцом в известность, а не сбегала молча из дома. И чтобы перед тем, как куда-то отправится, спрашивала у нас разрешения.       Эмма раздражённо ведёт плечом назад, будто пытаясь освободиться от прилипнувшей к коже мерзкой ассоциации, но не может до конца от неё избавиться и ковыряет наманикюренным пальцем белую полоску шрама на предплечье.       — Если бы я спросила, вы бы мне не разрешили.       — Разрешили, — качает головой Мелисса. — Ты могла спокойной повеселиться до одиннадцати и вернуться домой.       — Спасибо, что не до десяти.       — Эмма!       — Что?! Кто вообще уходит с вечеринки до одиннадцати, мама?!       — А что ты хочешь?! Бродить неизвестно где ночью?!       — Я хочу, чтобы вы давали мне свободу!       — Дело не в свободе! Дело совсем не в ней, ну как ты не понимаешь?!       — Я понимаю, в чём дело, мама! Я понимаю! — ощетинившаяся, растрёпанная и помятая после сна Эмма с широко раскрытыми глазами напоминает Мелиссе маленького одичавшего волчонка, скалящего заострившиеся клыки, и это воскрешает в памяти времена, которые она хотела бы забыть. — Я всегда обязана всё понимать! А вот вы вообще не хотите понимать меня!       Ссоры, что сотрясали стены этого небольшого хорошенького домика, зачастую были об одном и том же. Они тянулись ещё со Стоктона, города, в котором их семья жила до девяносто третьего года, и с течением времени только набирали обороты. Эмма отстаивала свою независимость, Мелисса — свою правоту, и выяснения отношений часто походило на столкновение двух поездов: крики быстро сменялись тяжёлым траурным молчанием.       Фред с отцом находились рядом, но стояли поодаль от них и из-за напряжённых статичных поз практически сливались с пространством. В подобные моменты чаще всего они выступали в роли молчаливых свидетелей, чтобы по обыкновению вклиниться в разговор, когда ссора наберёт обороты.       — Эмма, это ради твоей же безопасности! Мы переживаем за тебя! Вдруг с тобой что-то случится?       — И мне теперь всю жизнь прожить в этом ожидании и постоянно себя ограничивать?! Бояться всего, потому что вдруг что-то случится?! — слова матери распаляют Эм ещё больше — они, эти набившие оскомину формулировки, прячущие за ширмой родительского беспокойства обычный эгоистичный прагматизм, воспринимались как вылитая в полыхающий костёр канистра бензина. — А когда я поеду в колледж, что вы будете делать?! Поедете со мной или запрёте меня в подвале?!       — Эмма! — Мелисса, не сдерживаясь, кричит, но кроме имени, прозвучавшего, как упрёк, не может найти подходящих слов — всё, что кололо язык и рвалось быть озвученным, не подходило под разговор с дочерью.       — Пока ты живёшь в этом доме, ты будешь делать так, как мы сказали!       — А если я съеду отсюда, вам станет на меня наплевать? — интересуется вскочившая с места Эмма у вклинившегося в разговор отца, не скрывая сквозящую в каждом слове сдерживаемую горячую злость. — Если так, то может хватит строить из себя святых и говорить о том, что контроль ради моей безопасности, а не вашего спокойствия!       — Эмма, ещё слово, и я!..       — Что ты?! Что ты сделаешь?! — Эм останавливается на лестнице, крепко хватаясь ладонью за деревянные перилла и с вызовом заглядывая в тёмные глаза напротив. В ней нет страха, нет детской покорности, а её прямой наглый взгляд и привычка всё переворачивать заставляют Джонатана Бэрримор замереть и раздражённо сжать губы в напряжённую кривую линию.       Чем старше Эмма становилась, тем меньше рычагов давления оставалось в родительских руках. Она не боялась наказаний, не боялась их разозлить — всё, что за этим шло, воспринималось ею лишь как утомительные разборы полётов, где в конечном итоге каждый оставался при своём мнении, и всё просто возвращалось на круги своя.       — Так, всё, всё, хватит! Разбежались! — Фред вклинивается между ними и вытягивает руки в разные стороны, словно они в любую минуту могут кинуться друг на друга, как на бойцовском ринге. — Пап, спокойно... — он обращается к отцу, нервно шарящему зрачками по лицу дочери и явно подбирающему пару грубых ультиматумов, а потом переводит внимание на сестру, пыхтящую от желания выплюнуть ещё пару колких гадостей. — Эмма, быстро наверх.       Эм слышит его, но не двигается, упрямо замирает, лишь быстро мазнув взглядом по спокойному лицу Фредерика.       — Эмма, я сказал наверх!       И она срывается, взбегая по ступенькам, громко топая пятками. Хочет залететь к себе и хлопнуть дверью, отгородившись от обсуждений её поведения, но замирает, не дойдя до комнаты нескольких шагов. Злится, нервно ковыряет ногтями чёрточки белых шрамов на руках, но остаётся на месте, преследуя какую-то призрачную надежду на то, что Фред разжуёт родителям всё, и они наконец-то её поймут.       Потому что она устала их понимать.       — Что вы опять тут устроили?       — Мы устроили?! — громко спрашивает Мелисса, скидывая в раковину полупустые тарелки с недоеденным завтраком. Посуда гремит так же оглушающе, как и её голос, полный праведного возмущения. — Мы?!       — Спокойнее...       — Она уходит из дома, сбегает, ничего нам не сказав, потом шляется до утра неизвестно где и возвращается домой, как ни в чём не бывало!       — Ничего ведь страшного не произошло...       — В этот раз — да. А в следующий?!       — Это обычная подростковая вечеринка. Вспомните, сколько раз я приходил утром в задницу пьяный, ну? А вспомните себя в её возрасте, сами же рассказывали...       — Эмма — не ты, Фред. Она — не мы.       Эмма, всё ещё стоявшая спиной к лестнице и не имевшая возможности разглядеть фигуру матери, благодаря воображению живо рисует перед глазами портрет её понурого лица с печальным взглядом и то, как она мотает головой из стороны в сторону — Мелисса делала так всегда, когда речь заходила о том, что её невероятно расстраивало.       — Мало того, что она молодая, беззащитная и симпатичная девушка, так ещё и...       — И что? — Фред грубо обрывает отца, но тут же смягчается, явно осознавая, что нужно снизить градус витающего в воздухе напряжения, а не накалять его до предела. — Я понимаю, что вы волнуетесь за неё. Я волнуюсь не меньше вашего, правда, но подумайте сами: вы не сможете контролировать её вечно. И своими запретами вы никак её не обезопасите...       — И что ты предлагаешь? Вообще за ней не следить?!       — Я предлагаю меньше её контролировать. Дать больше свободы. Когда Эмми увидит, что вы пошли ей навстречу — она сделает то же самое...       — Ты слишком мягок с ней, Фред. И вообще слишком ей потакаешь — ничего хорошего из этого не выйдет, запомни мои слова.       — Чем больше вы ей запрещаете, тем больше вы даёте поводов ей скрываться, пап, — Фред говорит предельно серьёзно, но родители вряд ли прислушаются к нему в этот раз.       — Ты на её стороне?!       Потому что они предпочитали не слышать никого, кроме себя.       — Я ни на чьей стороне. Я просто хочу сказать, что Эмма не требует ничего сверхъестественного — просто немного свободы.       — Свободу ещё нужно заслужить... — грубо обрывает Джонатан, а потом, судя по звукам, обращает внимание на время. — Вот же срань, я опаздываю!       — Возьми обед с собой.       — Спасибо. К ужину не ждите — у меня сегодня встреча в ресторане.       — Важная? — уточняет Мелисса. Напряжённый взгляд Эммы в этот момент ползёт по стене вверх, пока не натыкается на показавшегося из комнаты младшего брата. Они встречаются глазами, но Бэрримор ничего не говорит и продолжает молчать, раздражённо цепляя ногтями отвратительный красный заусенец на пальце.       — Очень. Если всё выгорит, то мы наконец-то продадим участок в Стоктоне…       — Знала, что подслушивать нехорошо?       В голосе Эдди нет ничего, кроме безобидной насмешки, но даже это ощущается ударом хлыста по обожжённой коже — розовое мясо расходится на лоскуты, и тело пронзает такая чудовищная вспышка злости, что Эмме хочется сделать что-то невообразимо жестокое, лишь бы внутренности перестало печь. Но всё, что она делает — это грубо толкает брата в сторону и, хлопнув дверью так, что задрожали косяки, закрывается в своей комнате.       Замок громко лязгает, когда она резким движением ладони задвигает щеколду.       Хочет отгородиться от мира, погрузиться в тишину и хотя бы на какое-то время забыть о существовании людей на кухне, людей за пределами её комнаты, и об их колких, жестоких словах.       Но вместо этого слышит приглушённый голос Эдда за дверью.       — Раньше ты была добрее.       И замирает на месте, вцепившись пальцами в косяк до побелевших костяшек.       Выдох.       Вы-дох.       Глубокий, долгий.       Раз.       Два.       Три.       Ра-аз.       Два.       Три.       И ещё ра-аз. Ещё.       Пока желание спустить Эдда с лестницы не пропадёт, надо дышать.       Злость, смешанная с терпкой жестокостью, вскоре уходит, и на смену ей в груди появляется отвратительное и тяжёлое чувство глубочайшей обиды. А вместе с ним — одиночество.       Эмма падает на свою кровать и зарывается пальцами в волосы, стягивая светлые пряди у корней. Всё в ней внутри тянет и болит от несправедливости, кричит, бьётся в агонии от беспомощности, из-за которой фантомные оковы контроля почти физически ощущаются на коже.       «Эмма — не ты, Фред. Она — не мы».       «Свободу ещё нужно заслужить».       Слова отдаются эхом в голове, ввинчиваются в виски и заставляют злость снова завозиться в грудине. Одной рукой Бэрримор стискивает волосы до тянущей боли, другой — накинутый на одеяло пушистый серый плед. Ей хочется выплеснуть эмоции, разнести к хренам весь дом, всех, кто в нём находится, лишь бы перестать ощущать, как корчатся в агонии внутренности и как хаос подминает под себя мысли, стирая рассудок в пыль.       В голове проносятся страшные мысли. Убогие, злые, жестокие. Лёжа на кровати и пытаясь успокоиться, Эмма перебирает их, как клубок запутавшихся ниток. А потом кидает их в воображаемый костёр — скопом, одним движением, и даёт волю злым слезам скатиться по бледному лицу.       Почему её не слышат?       Почему её не хотят слышать?       И почему, блять, она снова должна заслужить свободу?       Бэрримор задаётся этими вопросами, пока тихо плачет. Слёзы стекают по переносице, весенний ветер, пробравшийся в комнату через незакрытое окно, надувает штору парусом и грубо кусает круглые коленки.       Она сдвигается с места, только когда внутренности начинают леденеть. Не от прохладного сквозняка, а от ужасной опустошённости, осевшей на органах толстой коркой льда, и в порыве согреться стягивает со стула клетчатую рубашку Лумиса.       Натягивает её, плотно запихивает полы на груди и утыкается носом в поднятый воротник. Запах, впитавшийся в ткань, не такой яркий, как вчера, но Эмма всё равно делает глубокий вдох и прикрывает глаза. Аромат кофе немного успокаивает, подбрасывает фантомные образы вчерашнего вечера и даёт почувствовать что-то, кроме всепоглощающей бессильной злобы.       Бэрримор сбрасывает подушки на пол и усаживается на кровать, прижимаясь поясницей к деревянному изголовью. Подтягивает к себе ноги, опускает рукава мужской рубашки на руки, чтобы они полностью скрыли ладони, и кладёт голову на холодные коленки.       Вчерашняя эйфория быстро сменилась фрустрацией. Идя на вечеринку, Эмма понимала, что вероятность разжечь очередную ссору с родителями довольно велика, но она не рассчитывала, что это будет так болезненно. Думала, что это не выйдет за пределы обыденных столкновений: мама с папой поругаются, она покричит, а потом скомкано извинится, и вечер, пусть пропитанный напряжённой тишиной, пройдёт спокойно. А сейчас... Ей просто хотелось сбежать из холодных стен этого дома куда-нибудь в уютное, тёплое место.       Чтобы не чувствовать, как слова родителей разъедают внутренности.       Чтобы не чувствовать себя одинокой.       Бэрримор тянется к трубке домашнего телефона, оставленной ею на кресле после разговора с Сидни несколькими часами ранее, и замирает, смотря на выпуклые кнопки с цифрами.       Позвонить Тэйтум?       Позвонить Сид?       Или?..       Эмма поджимает губы и набирает заученный номер, пока импульс желания не растворился под мыслью о крайней бредовости этой затеи.       — Да?..       Гудки обрываются быстрее, чем Бэрримор рассчитывала.       — Билли, привет. Есть время?       — Конечно. Что-то случилось?       — Нет, — Эмма неловко падает обратно на кровать и водит языком по нёбу, словно это поможет размягчить голос и вернуть ему привычную беззаботность. — Просто хотела поговорить с тобой.       Она не забивает себе голову лишними вопросами и не ищет объяснения своим импульсивным действиям, только упорно откидывает подобные мысли подальше — последнее, чего бы ей сейчас хотелось, это отягощать себя размышлениями по поводу Билли. И по поводу Стю.       И по поводу того, что вырисовывающаяся между ними ситуация выходит немного... смущающей. А ещё почему-то неизменно волнующей — сколько бы времени ни проходило, каждый раз, когда рядом оказывался Лумис или Мэйхер, грудь затапливало приятным теплом. В такие моменты ей хотелось...       Хотелось много чего. Слишком много для человека с расплывчатым статусом «подруга».       — Как вы со Стю вчера добрались? Нормально?       — Нормально. На удачу Стю ещё и быстро — к середине пути мне очень хотелось его стукнуть, — Билли усмехается, и Эмма закрывает глаза, представляя, как тёплая маленькая усмешка растекается по его тонким губам. — Ему повезло, что мы разошлись раньше, чем он довёл меня до крайности своими дурацкими шутками про проституток.       — Это про великую депрессию?       — Да. Повторяет её по сто раз, когда напьётся.       Эм, почувствовав, как напряжение медленно уходит из тела, переворачивается на бок и находит в себе желание искренне усмехнуться в трубку. Шутки Стюарта не всегда были уместны, но он был таким весёлым, милым и забавным, что Бэрримор ему всё прощала. Хотя «прощала», конечно, слишком громко сказано — часто перед этим она шлёпала его по плечам, если шутки слишком её раздражали.       Эмма зарывается пальцами в серый ворс пледа, внезапно обнаруживая в себе странное желание прикоснуться к Мэйхеру прямо сейчас.       Её тело всё ещё помнило прикосновения его горячих рук, и она бы не отказалась сейчас в них укутаться. Как куталась в ровный, бархатный голос Билли, теснее прижимая телефон к уху.       — А я когда сильно напьюсь, ловлю вертолёты. Не могу спокойно стоять — голова идёт кругом.       — Я не заметил.       — Это потому что я хорошо скрывала, — усмехается Бэрримор. — Но ты бы знал, как меня вчера тошнило от ваших перекидываний...       Лумис смеётся, и в звук его приятного голоса вклинивается сначала короткий щелчок, а потом недолгое шуршание.       — Теперь буду знать, что с тобой надо быть осторожнее. Хотя мне понравилось тебя носить.       — Не скажу, что мне это не понравилось. Просто я была не в том состоянии... А что ты сейчас делаешь?       — Готовлю попкорн. Хочу посмотреть фильм.       — Какой?       — «Эпитафия», кажется... — Билли делает паузу, и, забавно дыша в трубку, — видимо, зажал телефон между ухом и плечом, — согласно мычит. — Да, «Эпитафия». Взял его у вас в прокате недавно.       — Я тоже хотела его посмотреть.       — Тогда, может, посмотрим вместе? У меня дома никого.       Эмма сама не замечает, как начинает улыбаться. Она обводит взглядом стену, украшенную постерами и фотографиями, и, не найдя ничего, за что можно было зацепиться, уводит глаза к письменному столу с аккуратно расставленными папками. Вместо убогой действительности, где витающее в воздухе напряжение после ссоры неприятно липло к коже, воображаемая просторная кухня Лумисов манила к себе тёплым светом и не менее тёплым боком Билли.       Бэрримор бы не отказалась провести весь вечер в его компании за попкорном и просмотром старенького слэшера.       Если бы не эта утренняя ссора, после которой в ближайшие сутки любой её поступок и любое её неосторожное слово будет восприниматься с особой чувствительностью. Если она уйдёт, родители точно придумают какое-нибудь идиотское наказание. Накалять обстановку ещё больше не хотелось.       — В следующий раз, ладно?       — Тогда я отложу «Эпитафию» для следующего раза.       — Нет, Билли, смотри без меня.       — Я хочу с тобой.       Слова Лумиса были совершенно простыми, но они, укутанные в бархатный баритон, так приятно согрели сердце, что Эмма невольно засмущалась.       — А что ты тогда будешь смотреть сейчас?       — Найду что-нибудь. Может, гляну «Мэверик», он у меня давно лежит.       Больше всего Бэрримор хотелось привести себя в порядок и спрятаться у Лумиса до самого вечера — там, в его компании, она могла бы провести воскресенье в спокойной расслабленной обстановке. И чем дольше они разговаривали, тем большее становилось это желание. Эмма даже подошла к зеркалу, чтобы, смотря на своё отражение, всё ещё помятое и бледное, пригладить растрёпанные волосы пальцами и побродить взглядом по хрупкому силуэту, тонущему в клетчатой рубашке Билли. На её плечах мужские рубашки оказывались далеко не раз, но ни одна из них не шла ей так, как эта.       В ней Бэрримор нравилась себе по-особенному.       — Эмма, — прервать разговор вынуждает знакомый голос под дверью. — Откроешь мне?       Эм поджимает губы. С одной стороны, их расслабленный разговор с Билли был в самом разгаре, с другой, Фред скрёбся в дверь и, судя по мягкому тону голоса, явно хотел поговорить с ней о чём-то важном — так нерешительно он околачивался возле её комнаты только перед основательными разговорами. Она промолчала, и брат позвал её снова.       — Билли, прости, мне нужно идти.       — Что-то срочное?       — Да...       — Я позвоню позже?       — Нет, не стоит. Если что, я сама тебе наберу.       Эмма сбрасывает вызов и тратит ещё пару секунд на то, чтобы посмаковать милое «я буду ждать». А потом отходит к двери, чтобы, щёлкнув щеколдой, запустить внутрь старшего брата.       Догадаться, о чём Фред внезапно захотел поговорить, было не трудно — его тёмные глаза смотрели на неё с такой печальной нежностью, что Эмме стало дурно. Она прикрывает двери, а потом забирается на кровать, молча наблюдая за тем, как Фредди, начиная диалог, плавно подбирается к болезненной теме.       Старший брат был единственным из всей семьи, кто всегда старался её понять. А родители последние несколько лет просто хотели видеть её удобной.       — Сильно расстроилась?       — Я не расстроилась, — Бэрримор качает головой, а потом замолкает. Колеблется, не зная, поделиться ли с братом своими чувствами или оставить висеть между ними неприятную тишину. А потом всё же размыкает губы, смотря куда-то за плечо Фреда, умостившегося в кресле. — Мне просто пиздец как обидно от такого отношения. Я его не заслужила.       — Я не буду говорить, что они во всём правы. Порою они чересчур перегибают палку и говорят очень обидные несправедливые вещи — это правда, но... Ты же сама понимаешь, что, несмотря на всё это, они беспокоятся о тебе.       — Они беспокоятся только о своём комфорте.       — Не будь такой категоричной.       — Ты пришёл меня переубеждать?       — Нет, — Фред вздыхает и вертит головой, отчего прядь его отросших волос спадает на глаза. Он раздражённо смахивает её обратно. — Я пришёл потому что волновался о тебе. Папа сказал одну вещь, которую...       — Забей.       — Нет, Эмма. Послушай, папа сказал это со злости и на эмоциях. Не серьёзно. Ты не должна ничего заслуживать, ты свободный человек по праву рождения.       — Хорошо бы, если бы он тоже так думал.       — Он и думает.       — Может быть. Но поступает всё равно иначе.       Фред замолкает, опирается локтями о колени и замирает в такой позе, шаря глазами по полу с мягким ковром и выглядывающим из-под его краёв светлым паркетным доскам. Не думал, что разговор пройдёт легко, но Эмма порою была такой упрямой, что вести диалог без подобных пауз и вспышек желания всё бросить было трудно.       — В этой ситуации виноваты все. И ты, и родители, и я. Но почти любую ситуацию можно разрешить через разговор, не обязательно ссориться.       — Ты прекрасно знаешь, что диалога у нас не получается.       — Знаю. Поэтому возьму его на себя.       — Думаешь, они тебя послушают? Не похоже, что сегодня они слышали кого-то, кроме себя.       — Все были на эмоциях. Я ещё поговорю с ними, Эмми. Попытаюсь смягчить.       Фред был единственным, кто мог пробиться через родительское упрямство и донести до них и её позицию, и те элементарные вещи, которые они, отгородившись от действительности, упорно не хотели принимать во внимание. Эмма не просила многого, всего-то чуть больше свободы, чуть меньше контроля и чуть больше... доверия к её осмотрительности.       В её возрасте это было нормально — мама сама рассказывала, что в семнадцать лет сбегала из дома, а в девятнадцать стала матерью. При этом Мелисса родилась в полной среднестатистической рабочей семье, где не было места маргинальному поведению, безразличию или другим тяжёлым ситуациям. Поэтому её сегодняшние запреты и ограничения казались Эмме несправедливыми — она-то не собиралась никуда сбегать, умела пользоваться презервативами и в принципе вела себя довольно примерно, когда дело не касалось ущемления её свободы.       — Не расстраивайся, — Фред обогнул кровать, чтобы забраться на неё с другой стороны и сесть рядом с сестрой, тесно прижавшись к ней плечом. — Они остынут, поворчат немного, а потом забудут. Как всегда.       Эмма цепляется зубами за тонкую отошедшую кожу на нижней губе и отдирает её, чувствуя на кончике языка металлическо-сладковатый привкус крови. Фредди был прав: ссора сойдёт на нет в ближайшие дни. Но осадок-то никуда не денется. Он продолжит накапливаться, продолжит покрывать новым слоем пепла горящие от несправедливости лёгкие и отравлять её мысли в моменты одиночества.       — Не принимай так близко к сердцу. Даже самые близкие люди могут неосознанно обидеть.       — Ты никогда меня не обижал, — парирует Бэрримор и поворачивает голову, чтобы заглянуть в глаза брата, всегда напоминавшие ей по цвету расплавленное золото. Она любила наблюдать за тем, как переливаются искры в его светлых радужках, и видеть, каким теплом они наливаются во время их откровенных разговоров.       — Обижал. Наверняка обижал, просто мы оба этого не помним, — Фредди улыбается и просовывает ладонь под спину сестры, чтобы обнять её. Эм тут же склоняется к нему, удобно устраивая ладонь поперёк живота и прижимаясь щекой к его плечу. Сворачивается в его руках, как маленький, отчаянно нуждающийся в ласке ребёнок, и Фред покорно прижимает её ближе к себе, испытывая в этот момент острое желание отгородить её от этого жестокого мира и неосторожных, колючих слов родителей, которые ранили её маленькое нежное сердце.       В руках брата Бэрримор становится спокойнее. Все тревоги, все переживания тают под знакомым теплом больших ладоней, и злость с обидой, прилипнувшие к её венам, как накипь, медленно исчезают, оставляя после себя лишь тянущую грусть. Которую Фред тут же старается развеять, ведя ладонью вдоль согнутой спины. Дуга позвоночника прощупывается сквозь ткань домашний одежды и накинутой сверху чужой рубашки. Фредерик задерживает на ней взгляд, но не решается поднимать эту тему — Эмма наверняка знает, что делает, и, в случае чего, у него ещё будет возможность аккуратно разузнать о её новых симпатиях. А пока...       — Не хочешь поесть? Спустимся вниз, приготовим нашу пиццу с ананасами. А потом пойдём в гараж.       — Дед Фло снова сломался?       — Да, не заводится. И я хочу понять, почему.       — Потому что он уже тремя колёсами в могиле.       Фред смеётся, и от звука его голоса Эмма окончательно тает — настроение, убитое в ноль, постепенно возвращается из-за лёгкости, принесённой братом. Становится как-то по-особенному тепло на душе, и мысль, что снова придётся спускаться вниз и сталкиваться с напряжённым материнским молчанием, уже не так сильно давит на плечи.       — Неправда. У него есть хронические болячки, но даже с ними он довольно милый. И рано или поздно перейдёт к тебе по наследству.       — Нет уж, оставь своего инвалида себе. Я лучше буду ходить пешком или возьму велик у Роби...

.

      Столовая была забита людьми. Шум людских голосов не давил на виски, но раздражал своей назойливостью до желания выкинуть поднос в мусорку и переждать обеденный перерыв на лестнице третьего этажа в западном крыле, где в такое время собиралось наименьшее количество учеников. А лучше — на улице, чтобы закутаться в мелодичный, мерный шум молодой листвы, и словить в этом умиротворяющем шуршании спокойствие. Но погода, ещё с утра обещавшая безветренный солнечный день, к обеду кардинально поменялась, и вместо света за окном раскинулась мрачная серость.       Бэрримор наблюдает за тем, как сильные, жёсткие порывы ветра колышут деревья во дворе, и как по немытым стёклам бьют косые капли проливного дождя. Атмосфера на улице гармонировала с её внутренним состоянием — на душе было так же слякотно и зябко.       Она сидела за столиком в ожидании подруг, обещавших присоединиться к ней сразу, как только расправятся со своим проектом по английскому — они собирались выбить из мистера Эндрюса список литературы, который он обещал составить ещё недели две назад. Поэтому Эмма проводила время в вынужденном одиночестве и скучающе ковыряла вилкой в еде, мешая горошек с кукурузой. И без того слабый аппетит пропал сразу, как только в корзинах с десертами она не обнаружила свой любимый шоколадный бисквит, без которого не обходился ни один её обеденный перерыв в стенах столовой.       Из-за прошедшей ссоры с родителями эти маленькие гадости воспринимались острее обычного, и Эмма ничего не могла поделать с тем, что так эмоционально реагировала на простые случайности.       После того, как Фред поговорил с отцом и матерью поздним вечером того же дня, атмосфера в доме стала куда менее напряжённой. Её не хотелось больше резать ножом и она не липла к коже отвратительным пеплом недопонимания, но до конца всё равно не исчезла. Эмма слышала это в тоне материнского голоса, отвечающего ей коротко и по делу, и видела в резкости движений отца, ставящего кружку какао перед её носом. Завтрак прошёл в непривычной тишине и оставил после себя горчащий осадок. Только Роби, активный и по-детски невнимательный к мелочам, щебетал что-то про новую программу на «Никелодеон» и тем самым как-то скрашивал утреннюю рутину.       — Можно?       До Бэрримор не сразу доходит, что обращаются к ней. Вопрос пробивается сквозь плотный смог её мыслей только через пару секунд, и она запоздало кивает, наблюдая за тем, как Билли присаживается рядом и ставит перед собой поднос.       — Ты сегодня одна?       — Не совсем. Сидни с Тэйт обещали присоединиться попозже.       Эмма не задерживает взгляд на лице Лумиса и уводит его обратно к своему подносу. Чтобы чем-то занять руки и развеять сковывающую скуку, она раскрывает пакетированное молоко, разрывая уголок картонной коробочки.       — Ты вчера не перезвонила. Всё нормально?       Бэрримор могла бы принять вопрос Билли за обыкновенную вежливость и попытку продолжить разговор, но, поймав на себе его внимательный карий взгляд, не находит сомнений в искренности намерений. Слова Лумиса действительно были продиктованы беспокойством.       — Извини, я просто вчера занялась домашними делами и забыла.       — У тебя всё нормально?       — Нормально, — пожимает плечами Эмма. — А что?       — Выглядишь очень грустной. И вчера у тебя был грустный голос, — Билли немного склоняется корпусом вперёд и аккуратным движением откидывает на плечо Бэрримор её светлые волосы, чтобы иметь возможность взглянуть на её бледное, но по-прежнему милое лицо. — Поэтому мне и интересно, всё ли у тебя в порядке.       Чужое волнение внезапно отзывается теплом между рёбер, и Эмма задерживает на красивом лице друга внимательный взгляд. Не пытается уличить его во лжи, только смотрит, впитывая тёплое выражение его глаз. Не любит делиться подробностями семейных перипетий, но не может сопротивляться тому искреннему желанию открыться, робко расцвётшему под внимательностью Лумиса.       — Поссорилась с родителями из-за вечеринки Стива. Ничего особенно серьёзного, но... всё равно гадко.       — Должна была прийти раньше? — Билли пропускает между указательным и средним пальцами прядь мягких светлых волос, и ненадолго задерживает ладонь чуть ниже лопаток. Видя её такой, понурой, неулыбчивой и расстроенной, хотел и вовсе подольше задержать ладони на её теле, жаром прикосновения выжигая в ней все негативные эмоции, но решил, что сейчас это будет слишком, и убрал руку.       Бэрримор тут же стало холодно. Усилием воли она сдерживает порыв податься спиной назад в поиске тёплых прикосновений, и просто коротко ведёт плечом, словно это могло сорвать липкую плёнку желания с её лопаток.       — Должна была их предупредить, а не сбегать. Но если бы я их предупредила, то вообще бы никуда не пошла... Так что это замкнутый круг.       — Твой брат не выглядел удивлённым.       — Он знал, где я.       У них с Фредом была давняя договорённость, которой Эмма придерживалась в любом состоянии. Если она идёт на вечеринку, если она задерживается на работе или в гостях у друзей, то обязана ему отзвониться и предупредить об этом — большего брат не просил. Могло показаться, что большего не просили и родители, но Бэрримор видела разницу между их стремлением контролировать и беспокойством Фреда. Брат, по крайней мере, не ставил ей ультиматумы и не кидался запретами.       И не говорил, что свободу она должна заслужить.       — Я хотела принести твою рубашку сегодня, но забыла, извини. Отдам завтра, хорошо? — продолжать обсуждение своей ссоры с домашними Эмме не хотелось, и она перевела тему. Спокойнее от этого стало ненамного — внутри завозилось смущение.       Бэрримор честно собиралась отдать рубашку сегодня, даже постирала вчера, но рука не поднялась кинуть её в рюкзак утром — слишком хорошо она ощущалась на теле даже после стирки, и, пусть ткань уже не пахла парфюмом Лумиса, кутаться в неё всё равно было приятно.       Слишком приятно, чтобы отказывать себе в удовольствии придержать вещь ещё на сутки. Даже под таким прозаичным предлогом.       Билли задерживает на её лице недолгий, но внимательный взгляд, а потом, улыбаясь, пожимает плечами.       — Принесёшь её в субботу. Мне не к спеху.       Эмме показалось, что на мгновение в его тёмных глазах, подсвеченных жёлтым светом старых школьных ламп, мелькнули хитрые блики. Она не знала, было ли это просто наваждением или Билли догадался о её корыстных мотивах, но решила ответить только коротким «ладно».       Если он решил пожертвовать своей одеждой, чтобы поддержать её хрупкое душевное равновесие, то она не в праве была его переубеждать. В конце концов, шкаф Лумиса ломился от обилия шмоток, среди которых были рубашки похожего фасона. Одна из таких была сейчас на нём, и чертовски ему шла.       Простая вещь, даже не футболка с короткими рукавами, открывающая вид на его крепкие руки, а Эмма всё равно не могла отвести взгляд. Билли в принципе был до одури привлекательным, а в этом чёртовом клетчатом хлопке казался ещё и невероятно комфортным.       Видит бог, когда-нибудь она не удержится.       — Уже присматриваешь себе новую рубашку?       И рубашка будет не последним, что она с него снимет.       — Могу дать поносить, если хочешь, — Билли, на этот раз решивший не игнорировать пристальное внимание со стороны Эммы, смеётся. Ему нравилось смущать её так же, как ей — щупать его глазами. И он бы слукавил, сказав, что периодически не делает этого сам — иногда взгляд совершенно случайно соскальзывал с её выразительных глаз к росчерку бледных ключиц, и ниже, к небольшой груди, на которой часто лежали кулоны; а иногда он целенаправленно разглядывал её красивые бёдра и милые круглые коленки, к которым он совсем не прочь был прижаться ртом.       Но прикосновения, особенно долгие и интимные, были за рамками их отношений. Хотя в моменты, когда напряжение между ними сгущалось до состояния киселя, Лумис чувствовал, что они находятся на грани.       Со всеми переглядками, рваными, короткими касаниями и пропитанными флиртом разговорами.       На грани чего-то большего, чем обычная похоть.       — Так бы и сказал, что просто хочешь избавиться от старья и расхламить шкаф. Кому-то ещё вещи раздаёшь?       — Нет, только тебе. Потому что мне нравится, как они на тебе смотрятся.       Эмма на короткое мгновение застывает и перестаёт моргать. Она слышала десятки подобных признаний в свою сторону, но почему-то только слова Лумиса заставляют её ненадолго подвиснуть. Смутиться.       Растеряться.       Прямо как после блядски прямолинейного «а я хочу целовать тебя, Эмма. И никого кроме» от Стю.       Грудь обжигает знакомыми чувствами и, пока она молчит, вглядываясь в привлекательное лицо, они стекают ниже и плавят все внутренности до костей.       — Так что если тебе ещё что-нибудь понравится — обращайся.       Билли не требует от неё сиюминутного ответа и, кажется, без чётких словесных определений всё без труда считывает с её лица. Может быть, поэтому он от неё ничего не ждёт и не подталкивает. А может, ему просто это не нужно, и всё сказанное лишь грамотная подводка к тому, чтобы поймать её на крючок.       И у него это отлично получается.       Бэрримор чувствует себя пойманной рыбой с проткнутой крючком щекой, за которую её тащат из воды, но она не барахтается в попытке выбраться, а с какой-то ненормальной одержимостью стремится на сушу, не обещавшую ей ничего, кроме закономерного исхода — смерти на грязных влажных досках.       Рыба-суицидница.       Ну что за ёбанный бред...       Эмма прикусывает нижнюю губу, сдерживая липнувший ко рту тупой нервный смешок.       Их с Билли отношения по сути своей ничем не отличались от отношений со Стю — ничего серьёзного, только лёгкое, мимолётное, пусть и приятное увлечение. Их чувства умрут в зародыше, потому что по-другому быть не может.       Поэтому ей не стоило так переживать и принимать слова Лумиса близко к сердцу.       В конце концов, он ей тоже нравился, а дальше... То, что будет происходить между ними дальше, не будет иметь большого значения в их жизни. Вряд ли даже в этом небольшом временном промежутке до окончания школы.       Обычная подростковая интрижка. Такая же, какие у них уже были.       А в том, что она будет, Бэрримор уже не сомневалась. В ней, может, ещё нет достаточно решимости, но Лумис провёл между ними черту.       И не то чтобы Эмма особенно этому сопротивлялась.       Наоборот. Судя по тому, как лопатки ныли из-за отнятого у них тепла широкой ладони, она готова была сигануть в эту пропасть в самое ближайшее время.       Лицо её, посветлевшее лишь на миг их непродолжительного разговора, снова омрачается хмурой задумчивостью.       — Держи, я взял для тебя, — Билли протягивает ей что-то в шуршащей упаковке, и Эмма только через пару секунд узнаёт в угощении шоколадный бисквит. Она рассматривает его так, словно видит в первый раз, и в выражении светлых глаз Бэрримор Лумису помимо благодарности мерещатся несколько вопросов. На один из них он отвечает, не таясь. — Думал, что это поднимет тебе настроение. Хотел, чтобы ты улыбнулась.       — Спасибо... — Эмма улыбается, но не от того, что последняя фраза друга обязывала её растянуть рот в знакомом изгибе, а потому что его внимание и внимательность тронули её.— А где ты его взял? Когда я подходила, бисквитов больше не было.       Билли улыбается и расслабленно пожимает плечами. Вместо ответа Бэрримор достаётся его хитрое выражение лица.       Обедают неспешно — впереди ещё больше сорока минут, поэтому они отвлекаются на посторонние разговоры. Эмма рассказывает про старый Мерседес брата, отравляющий ей жизнь раз в четыре дня — именно по такому стабильному расписанию «дед Фло» ловил инсульты и его приходилось чинить, — а Билли делится своими впечатлениями о «Мэверике».       — Не советовала бы я оставаться с ним наедине, Эмма, — за стол, напротив, присаживается Тэйтум. Рядом с Райли занимает место Сидни, и Бэрримор с досадой понимает, что их с Билли разговор придётся отложить до лучших времён. Хотя не то чтобы они разговаривали о чём-то важном, просто... Обсуждать с ним фильмы или просто жаловаться на потраченное в гараже время было приятно. — Готова поклясться, что я видела, как Беверли Палмер уже точит на тебя ножи.       — Пусть точит. Максимум, что она сделает — это назовёт меня шлюхой и обольёт соком. На большее у неё духу не хватит, — Бэрримор отламывает от бисквита маленький кусочек закидывает его в рот и чуть не давится им, когда прямо рядом с ней приземляется Стю. Своей массивной фигурой он вынуждает её сдвинуться влево и прижаться к Билли.       Она оказывается зажата между их телами, и крепко прижата к ним бёдрами. Такое положение было немного смущающим, но зато очень хорошо согревало ноги — её по-летнему лёгкое платье, которое она сдуру напялила из-за улыбчиво-солнечной погоды с утра, абсолютно нихрена не грело. Два мужских тела, которые, вопреки логике, не спешили отодвигаться, служили лучшей заменой обогревателя.       В какой-то момент Бэрримор даже пригрелась и сонно, медленно заморгала, сильнее укутавшись в тёплую кофту и прижавшись щекой к своему плечу. Нервировало лишь то, что Стю бесконечно дёргал ногой.       — Ну прекрати, — вяло просит Бэрримор, обращаясь к другу в надежде, что он усмирит свою нервозность раньше, чем они снова поссорятся. Не хотелось срывать с себя эту уютную сонливость и заменять её раздражением. — Стю, ну хватит.       — Поцелуешь — перестану.       — Если будешь ставить ультиматумы, с тобой вообще никто общаться не будет, — Эмма говорит это недовольно и с таким выражением лица, будто всю ночь разгружала вагоны и сейчас ловила связь с реальностью из последних сил. В таком состоянии Мэйхер находил её забавной и милой.       — Мне будет достаточно и тебя. Могу променять всех остальных и общаться только с тобой.       И всё, что ему хотелось, смотря на неё такую — перетащить к себе на колени и забраться горячими ладонями под её кофту, чтобы хоть как-то согреть. Стю трогает кончик носа Эммы, на пару секунд зажимает его между согнутыми большим и указательным пальцами. Даже он у неё был холодный.       — Ты мне сейчас угрожаешь?       — Нет.       — А очень похоже.       Стю смеётся, а потом молча предлагает Бэрримор кружку ароматного горячего какао. С домашним ему было не сравниться, но сейчас он показался Эм особенно сладким и приятным на вкус.       Мэйхер всё ещё дёргает ногой в каком-то непонятном приступе нервозности или желании понервировать Эмму, но она отнимает от стакана едва согретую ладонь и кладёт её на мужское бедро. Останавливает, сжимает, лапает, не заботясь о том, чтобы объяснить свои действия даже самой себе.       Помимо обычного желания остановить эти избиения под столом, Бэрримор просто нагло стискивает упругое бедро. Была бы возможность, ещё бы шлёпнула. Из вредности.       — Я с тобой когда-нибудь с ума сойду, — вздыхает Эмма, продолжая млеть от какао, проваливающегося вниз по горлу и согревающего грудь.       — Если только от счастья.       — Сомневаюсь, что от него, — беззлобно смеётся Лумис.       От понимания того, что Билли слышал их и видел, где находится её ладонь, Эмме снова становится немного неловко. И щёки трогает знакомый жар смущения.       Но руку она не убирает.

.

      После обеда в кругу друзей переживания Эммы поутихли. Уроки отвлекали, необходимость шевелить извилинами и сосредотачивать внимание на лекциях помогали не думать ни о чём, и Бэрримор почти вздохнула с облегчением. Но время приближалось к пяти часам, биология заканчивалась, и необходимость возвращаться в стены холодного дома, где каждый угол всё ещё хранил напоминание о вчерашней ссоре, не хотелось. Не только из-за оставшейся внутри обиды, засевшей паразитом в грудине и медленно поедающей плоть, но и из-за того, что мама опять будет разговаривать едва ли не сквозь зубы, а отец выливать на неё скрытую агрессию в каких-нибудь неаккуратных словах или унизительных взмахах ладоней. Обычно они обозначали что-то вроде «не мешай», «отойди», «подай мне ложку» и прочие бытовые просьбы, которые в плохом настроении он почему-то предпочитал выражать без слов.       И это пренебрежение неприятно задевало. Словно она из-за пары грубых слов, сказанных в пылу ссоры, из-за одного не самого лучшего, но не ужасного поступка, резко теряла значимость в существовании. Будто становилась человеком, не достойным нормального отношения.       Эмма трёт уставшие глаза ладонью, думая, что по приходу домой просто стащит что-нибудь из холодильника и закроется в своей комнате. Быть может, пиццу, которую они делали с Фредом вчера, если Эдди и Роби не прикончили последние куски... Уроки у них уже давно закончились, это она торчала в школе и слушала про цитоплазматическую наследственность, вместо того, чтобы отвоёвывать у мелкого право включить «Чужого» или пялиться с ним на повтор шоу «Всякой всячины».       Погода за окном всё ещё была отвратительной. Тусклой, дождливой и ветреной. Совсем неподходящей для долгих прогулок, к которым Бэрримор уже привыкла, и от которой не отказалась бы сейчас, лишь бы растянуть мгновения до возвращения домой.       Ничего ужасного не случится, родители её не съедят, не будут орать, и, как и говорил Фред, совсем скоро они об этом инциденте забудут. Но Эмма, в голове которой всё ещё отчётливо звучали грубые слова, всё равно остро реагировала на тяжёлое напряжение в доме.       Звонок прозвенел, оповещая об окончании уроков, но Бэрримор не сдвигается с места. Она кладёт на колени рюкзак, кидает туда свою тетрадку с канцелярией и принимается раскручивать обмотанные вокруг плеера наушники в ожидании момента, когда все одноклассники покинут кабинет и ей не придётся протискиваться в коридор сквозь их потные тела.       Но когда встаёт из-за парты и собирается выскользнуть из кабинета вслед за учителем, погасившим свет и поспешившим прочь от толпы старшеклассников, её останавливает Мэйхер. Погружённая в свои безрадостные мысли, Эмма даже не заметила, как он всё это время терпеливо дожидался подходящего момента, чтобы в последние секунды перехватить её у порога.       Стю ничего не говорит, только кладёт свою большую ладонь ей на талию, словно в намерении удержать её на месте и исключить возможность побега, и закрывает дверь. Не руками — вытягивает длинную ногу, чтобы носком кроссовка зацепить ребро приоткрытой двери и толкнуть её в сторону до мягкого щелчка.       Эмма наблюдает за его действиями молча и не предпринимает попытки не то что избавиться от его общества и выйти в переполненный людьми коридор, а просто отойти в сторону и стянуть с себя чужую руку. Она не ищет никаких оправданий своему бездействую, просто потому что ей не хочется. Не хочется, чтобы Стю переставал её касаться и вести за собой в ситуацию, которую бы ей, вероятно, стоило избегать. Потому что если он спросит, что между ними происходит, она не найдётся с ответом.       И всё же Эмма покорно следует за его ладонями, подводящими её снова к рядам парт, а по ощущениям — к краю.       — Поговорим? — Мэйхер садится на стул боком, так, чтобы Бэрримор удобно устроилась между его раздвинутых ног. Прям как позавчера в комнате родителей Стива, когда они самозабвенно целовались и в голове гулял тёплый сквозняк.       Только сейчас вместо того, чтобы нежиться в приглушённом оранжевом свете торшеров, они тонут в мрачной серости, заполнившей кабинет до краёв. Небо так и не посветлело, тяжёлые тучи сгустились, и из-за этого создавалось впечатление, что глубокий вечер уже опустился на улицы Вудсборо.       — О чём? — спрашивает Эмма и замолкает в осознании того, как глухо прозвучал её голос. Рюкзак съехал с плеча и врезался в сгиб локтя. Стю стягивает его с руки и ставит на пол, а потом избавляет её ладони от плеера, намеренно или нет лишая возможности отвлечься от него даже на секунду.       Она не знает, о чём он хочет поговорить, но поселившееся внутри волнение заставляет её нервно покусывать внутренние стороны щёк. Если Стю хочет какого-то прояснения ситуации, то... Вряд ли Бэрримор даст ему что-то кроме однозначного «ты мне нравишься», потому что на большее она не способна. И в большее она не верит.       — О том, почему ты весь день ходишь грустная, — спокойно говорит Мэйхер, заглядывая ей в глаза. Шарит зрачками по лицу Эммы и, заметив сковывающее её тело напряжение, кладёт ладони на заднюю сторону стройных ног. Гладит, теплом прикосновений разгоняя по телу расслабленность. — Билли хреново пошутил? Я всегда ему говорил, что в юморе он полный ноль.       Бэрримор весело усмехается, а потом трёт указательным пальцем внутренний уголок глаза. Странная и навязчивая грусть не растворилась по щелчку пальцев, но после шутки Мэйхера всё напряжение сошло на нет. И дело было не только в том, что поднятый разговор не касался происходящего между ними, а скорее в сочетании лёгкой непосредственности и прикосновений, в которых она нуждалась.       — Нет. Просто поссорилась с родителями из-за вечеринки Стива. Ничего серьёзного.       — Ты не выглядишь так, будто это что-то несерьёзное.       Эмма неопределённо пожимает плечами, и, не зная чем занять свои руки, кладёт их на широкие плечи Мэйхера. Стю трогает её ноги, а Эм не сопротивляется, просто стоит, жадно впитывая в прохладную кожу тепло больших ладоней и задумчиво сминая пальцами ткань его чёрного свитера у шеи. Вытаскивает из-под горловины цепочку, гладит туго переплетённые звенья и прячет её обратно, задерживая прикосновения у рельефных ключиц.       — Просто воспринимаю слишком близко к сердцу, — её взгляд падает на его ладони, забирающиеся под голубой подол платья, и Стю, резво перехватив его, не разрывает прикосновения, а сминает кожу на её бёдрах. Не сильно и не грубо, а... нежно.       — Ты облапала меня за обедом, теперь моя очередь, — с усмешкой поясняет свои действия Мэйхер. Несмотря на такую откровенную наглость, выкручиваться из его рук Эмме совсем не хочется. И внутри неё — ничего, кроме приятного тепла и уверенности, что Стю со своими прикосновениями не зайдёт за установленные рамки. — Не расстраивайся так, Эм. Лучше сосредоточься на чём-то хорошем.       — Например?       — Например, на поцелуе со мной.       Эмма смеётся. Открыто, расслабленно и искренне, и Стю довольно прищуривается, рассматривая её красивое улыбчивое лицо. Бэрримор нравилась ему любой, но видеть её улыбающейся было по-особенному приятно.       — Ты в курсе, что я сейчас опаздываю на автобус? Не хочу идти домой в ливень без зонта.       — Я подвезу.       — За поцелуй?       — Нет. Но твоё предложение мне нравится.       Ладонь Эммы сама ползёт на заднюю сторону его шеи, чтобы обжечь горячую кожу холодом своих пальцев и мягко перебрать короткие волосы на затылке. Стю перемещает свои ладони на её талию, подаётся ближе так, что почти упирается подбородком в ложбинку между грудей, и заглядывает в её глаза снизу-вверх. В таком положении его привлекательное лицо кажется очень милым, и сопротивляться большим голубым глазам становится практически невозможно. Особенно когда они смотрят так мягко и выжидающе.       — Почему я, а не другие девчонки?       Бэрримор сама не знает, почему из обилия несерьёзных вопросов из её рта вывалился именно этот, вспарывающий своими острыми гранями тонкую вуаль их расслабленного общения. Стю аккуратно, неспешно и старательно накрывал их ею, а она одним рывком её сорвала.       — Потому что они мне не интересны. Мне нужна только ты. Я же говорил.       На какое-то мгновение Эмме кажется, что она задыхается. От чувств, обрушившихся на неё в один миг.       Эта просто блядская, бесчеловечная прямолинейность Мэйхера сведёт её с ума раньше, чем его привычка доводить её до белого каления.       Бэрримор не находится со словами. Ей кажется, что они здесь не нужны и Стю их от неё не ждёт, поэтому она просто целует его. Прижимается к мягким губам, ныряет в крепкое кольцо мужских рук и снова разрешает себе ни о чём не думать.       Ни о ссоре с родителями, ни об остающейся недосказанности между ними, ни о дурацком школьном автобусе, который она пропустила. Ни о чём. Как в прошлый раз просто отдаётся собственным чувствам, пульсирующим тёплым комком где-то в груди.       И Мэйхер охотно принимает её всю. Со всеми недомолвками, безрассудными желаниями и потребностью прижаться к нему крепче. Он целует жадно, но не пылко. Скользит языком по приоткрытому девичьему рту неспешно, медленно, пробуя на вкус образовавшуюся между ними трепетную нежность.       Ладонями водит по её спине и талии, вскользь касается выглядывающих из рукавов кофты тонких запястий, кожа на которых покрылась мелкими сахарными мурашками, и не может сдержать усмешки от понимания, какую милую реакцию вызывает в Бэрримор его поцелуи.       — Иди сюда, — Стю отрывается от неё ненадолго и лишь для того, чтобы помочь устроиться на своих коленях. Сгрести её в свои руки ему хотелось ещё с утра, с момента, когда он увидел её грустную фигуру в школьном коридоре, и Мэйхер пользуется случаем без зазрения совести: обнимает одной рукой Эмму за спину, а другой накрывает её бледные коленки.       Бэрримор тает от его прикосновений. Плавится, жмётся ближе и едва не мурчит, когда Мэйхер запутывается своими длинными пальцами в её волосах. В голове не возникает ни единой мысли, что их могут застукать целующимися здесь — проекции недалёкого будущего кажутся неважными и тусклыми по сравнению с испытываемыми сейчас эмоциями.       Только шум начавшегося ливня пробивается сквозь пелену горячих чувств, туманящих рассудок.       Эмма немного поворачивает голову, чтобы взглянуть поверх мужского плеча на окна, по которым стучат крупные дождевые капли. Стю вскользь касается влажными губами её виска, и Бэрримор прикрывает глаза от наслаждения.       — Твоя машина далеко от школы?       — На стоянке, как всегда.       — И у тебя тоже нет зонта?       — Неа.       — И что мы будем сейчас делать? — интересуется Эмма, водя пальцами по красиво очерченной линии челюсти Мэйхера. В обволакивающей их свинцовой серости его глаза кажутся тёмно-синими.       Стю легко пожимает плечами и вытаскивает из разинутой пасти рюкзака её плеер.       — Наслаждаться. Друг другом и музыкой.