Кровь ягнят

Самое красивое озеро в городе Хеллоуин давно высохло. Теперь там не было ни исхудавших птиц, ни огромной кучи лавочек, натыканных, где попало — фонари давно не светили, а люди сюда не приходили. Но Виктор Манчини все равно любил прогуливаться в этом месте, когда ему нужно было отдохнуть от злых взглядов и затхлого дыма из каждого угла. Ему было жаль, что он не помнил это место в лучшее его время — но воспоминания о дороге к нему откуда-то всплывали в памяти каждый раз, когда он уставал так сильно, что не мог держаться на ногах. Сил на то, чтобы дойти сюда, у него всегда хватало. Здесь все еще было красиво. Приятная тропинка, которая отдавалась где-то глубоко внутри ноющей теплотой, и неглубокая яма, в которой когда-то было озеро, на котором плавали утки и в котором отражалась Луна. Манчини не знал, откуда он помнит об этом — в детских дневниках и немногочисленных фото, которые он осмелился пролистать, даже мельком не фигурировало это место, но, наверное, оно значило для него слишком много, раз он пронес его в сердце до нынешнего времени. Виктор стоял сгорбившись, разглядывая безоблачное небо, на котором все равно не было видно ни звезд, ни Луны. Он вглядывался в далекую неизвестность, которая скрывалась за названием «Космос» — за этим приторным клеймом — и скрывала в себе тайн больше, чем звезд на небе. Виктор практически не помнил звезды. Не помнил их блеск и едва заметные искорки, которые мелькали каждый раз, когда звезду закрывало облако. Не помнил и восторга от летящих метеоров, которые все называли падающими звездами. Но он хотел бы помнить. Вдалеке зашуршала почва, словно ее копошили мотыгой, но Виктор не обратил на этого внимание. И покачивание веток деревьев без листьев, и звук обуви его не смутил. — Привет! — словно из ниоткуда выскочила девушка. Манчини дернулся от неожиданности и пошатнулся, чуть не упав, но быстро взял себя в руки. Раньше он никогда не сталкивался здесь с людьми — а тем более с теми, кто был бы рад поговорить. Виктор обернулся на звонкий голос, и увидел перед собой молодую девушку в необычном платье — пышнотелую и аккуратную. Из тех, с кем он мог бы переспать. Но больше всего его озаботили ее уши, за которые были спрятаны пушистые и наверняка очень мягкие пряди шоколадного цвета волос — они были необыкновенными. На секунду Виктор забыл о том, что он — человек и умеет дышать, забыл о том, что ему нужно поздороваться с девушкой и о том, что просто так глазеть на уши незнакомого человека — крайне неэтично. Но, к счастью, только на секунду. — Привет, — хрипло ответил он, удивляясь тому, как несуразно и неприветливо звучит его голос. — Извини, я тебя напугала? — неловко улыбнулась она, — Я не хотела. Редко встречаю здесь людей, — незнакомка поравнялась к ним, становясь лицом к яме, которая сейчас выглядела более завораживающе, чем когда-либо. Манчини последовал ее примеру. — Нет, все в порядке. Да, я тоже впервые натыкаюсь на человека в этом месте, — Виктор передернул плечами. Он был не в восторге от перспективы общаться с человеком, но ради ушей загадочной незнакомки можно было вытерпеть не одну пытку и выдавить из себя не один пустой диалог — в голове уже нарисовалась кратчайшая перспектива их взаимоотношений, но Манчини попытался отогнать от себя эти мысли. — Что ты здесь делаешь? У тебя такое знакомое лицо, — странно зажмурилась собеседница, глядя на Виктора. Он неосознанно поежился под пристальным взглядом. — Эм-м, ты наверняка меня знаешь, — ускользнул он от ответа. — Да, пожалуй, — кивнула она, — я Пейдж. Пейдж Маршалл. — А я Виктор Манчини. — Манчини? — ее глаза расширились, и она слегка пошатнулась на месте. Виктор приподнял одну бровь, всем своим видом показывая, что он не осознает причины ее удивления — или не осознает в полной мере. — Что-то не так? — О, Господи. То есть… Все в порядке. Ты… Родственник Иды Манчини? В голове Виктора ураганом пронеслись образы. Мутные воспоминания, тени прошлого, отголоски его детства, приступ удушья в дешевом кафетерии, осознание того, откуда он знает все эти коды, черное каре, солнцезащитные очки, злосчастный матрас. Перед глазами Виктора пролетела вся его жизнь — от ребячества, не обремененного проблемами должности Короля Хеллоуина, и до более осознанного возраста, в котором он перенял этот титул. Перенял от своей матери. Тут и сложился пазл: он понял, кто такая «она», о которой твердят горожане, вспомнил, почему он ненавидит шоколад. Понял, что в том дневнике, который он никак не осмеливается открыть, и что за фотографии были в пыльных альбомах, которые он подсознательно избегал. Откуда у него дом и почему он занимает такую высокую должность. Он — первый и единственный наследник Иды Манчини, первый и единственный наследник собственной матери. — Я ее сын, — тихо произнес он. В его глазах — звезды всего неба. Каждое несказанное слово и воспоминание как о собственной амнезии, так и об амнезии его матери. И тут он понял, откуда он знает это место. Из-под земли, сзади одной из сломанных лавочек, потянулась рука. Не было ни грозы, ни дождя, как обычно бывает в низкосортных фильмах при «воскрешении» — был только неописуемый ужас, который испытал Виктор за несколько секунд, и неподдельный страх Пейдж Маршалл. Виктора испугало не то, что он забыл свою мать, а сейчас она выбирается из собственной могилы — похороненная в том месте, в котором они гуляли с Виктором, когда он был еще совсем ребенком, уже совсем не молодая и больная. Его напугало то, что ему придется заново пережить ее пристрастие к наркотикам и ложь, которой она кормила его всю жизнь — даже если теперь Ида Манчини была зомби. Пока она пыталась выбраться из-под земли, Манчини прижался неприлично близко к Пейдж, пытаясь пережить этот ужасающий, страшный момент. Маршалл ощутимо тряслась, и Виктор был не уверен, колотит ли это ее или его — но когда Ида предстала перед ними, практически такая же, какой она была перед смертью, трясло их обоих. Виктор не бросил ни слова, ни в сторону Пейдж, ни в сторону матери. В горле навязчивый ком, удавка, сменился корн-догом, который превратился в тень его обреченного прошлого, в призрак его детства. — Виктор, — произнесла Ида, неестественно сгибая шею. Он выпрямился, как по струнке, словно ему снова было шесть и он перепутал коды местами. — Мама, — прошептал он. Ида медленно приблизилась к нему, с каждой секундой приобретая все более живой оттенок кожи, а Пейдж была слишком ошарашена, чтобы отшатнуться. — Раньше здесь было по-другому, — устало произнесла она. — Это моя вина, — выдавил из себя Виктор, пытаясь не захныкать, как маленький мальчик. Говорил ли он о смерти матери или о состоянии города не знал даже он сам, но, тем не менее, Ида Манчини неловко обвила его спину руками, заключая в неуверенные, некрепкие объятия, а Виктор обнял ее в ответ, боясь лишний раз вздохнуть. Не то чтобы этот мираж скорее рассеялся, не то чтобы он не рассеивался больше никогда.