Останьтесь

Лошадь шла шагом, и каждый шаг отзывался тупой, тянущей болью под рёбрами. Казалось, будто кто-то туго стянул ремень вокруг её живота. Она старалась держаться прямо, но её держало едва-едва, будто подламывалось, и время от времени она выдыхала — тихо, как бы с облегчением — и невольно чуть откидывалась назад, касаясь спиной его груди. Он сидел за её спиной неподвижно и горячо, словно стена, которая не шелохнётся, как бы она ни пошевелилась. Это странно успокаивало: не нужно было решать, куда ехать, что делать дальше. За неё уже решили, и теперь дорога сама вела их обратно. На несколько ударов сердца она позволяла себе опираться на него, ловя ровное дыхание и мерный стук копыт. Потом снова выпрямлялась, натягивалась, будто пытаясь вернуть себе дистанцию — не потому, что боялась, а потому что не знала, что теперь будет. Страх ушёл вместе с первым глухим ударом копыт по дороге назад, но ясности не стало. Тишина давила сильнее, чем его руки на поводьях. Каждый раз, когда она чуть подавалась вперёд, между ними появлялось пустое пространство — почти невидимая грань. И всё равно ощущение его горячего тела за спиной не исчезало, словно от этого никуда не уйти. Жаркий день тянулся к вечеру, но солнце всё ещё стояло высоко и давило сверху, разливая по лагерю густой, как мед, свет. Лошади шли медленно, шагом, и их перестук был слышен задолго до того, как всадники показались на просёлке. Часовые у входа в лагерь подняли головы, прикрывая ладонями глаза от солнца, всмотрелись и узнали своего капитана. Один из них махнул рукой вглубь лагеря — знак, что свои. Когда силуэты приблизились, стало видно: капитан сидит в седле прямо, но напряжённо, лицо его тёмное от крови и пыли, а перед ним, в том же седле, сидит женщина — бледная, растрёпанная, будто выгоревшая изнутри. Батман выскочил первым, почти бегом, подхватил поводья, придержал коня. Солдаты поблизости медленно поднимались на ноги — неохотно, сонно, как будто из-под тяжёлого одеяла жары. Кто-то из офицеров вышел из тени палатки, прищурился. Свифт и Хендерсон подошли не сразу и остановились в стороне: глянули, обменялись коротким взглядом — капитан жив, в седле, женщина при нём — значит, дальше вмешиваться не стоит. В лагере воцарилась странная тишина. Никто не шевелился без надобности, словно вся сцена происходила не наяву, а во сне, тягучем, липком, из которого никак не проснуться. Солнце жгло, пыль медленно оседала на обувь и спины, и всё казалось неизбежным — как будто судьба сама шагала в лагерь вместе с этой лошадью. Хендерсон вышел из тени палатки, заслоняясь ладонью от солнца. Лошади уже почти подошли, и теперь было видно всё. Капитан сидел в седле прямо, слишком прямо, будто сам себя держал этой выправкой, чтобы не свалиться. Лицо — странно спокойное, даже отрешённое, и от этого только страшнее. Половина лица залита тёмной, подсохшей кровью, бурые пятна тянулись по шее, уходили под ворот распахнутой рубашки. Ткань на груди почернела, пропиталась до последней нитки. Женщина впереди него сидела так же прямо. Ни тени паники, ни покорности — будто и не пленница вовсе. Длинные чёрные волосы лежали поверх расстёгнутого красного камзола, местами спутанные ветром, местами блестящие от пота. Хендерсон вздохнул, перекрестился привычным движением — почти машинально, словно чтобы отогнать дурной сон — и тихо проговорил: — Святая Мария… Свифт, стоявший рядом, только коротко кивнул, не отводя взгляда от лошади. Вмешиваться они не стали: капитан был жив, держался в седле, женщина при нём — значит, сам разберётся. Батман подбежал первым, за ним двое солдат. Лошади уже стояли, и в лагере воцарилась тишина. Капитан чуть помедлил, поднял взгляд на людей вокруг и коротко сказал: — Придержать лошадей. Голос был хриплый, но твёрдый. Ни просьбы — просто приказ. Солдаты сразу шагнули вперёд, взяли поводья. Он склонился чуть вперёд, негромко бросил женщине: — Держись. Затем выпрямился в седле и спешился сам, не позволяя никому приблизиться или коснуться его. Капитан медленно оглянулся, повернулся к лошади и взял её за талию. — Спрыгивай, — коротко бросил он. Он схватил её за талию, дал опору. Она ухватилась за его плечи обеими руками, почти сползла с седла, послушно скользнула вниз, глухо выдохнув от боли. Она встала, пошатнулась, посмотрела на него коротко. Попробовала сделать шаг, но тут же качнулась, ноги её не держали. Он подхватил её на руки — решительно, без колебаний, словно она и вправду весила не больше седельной сумки, — и, не задерживаясь, направился к палаткам. Она сразу обвила его шею руками — и в этом не было необходимости. Движение вышло само собой, как будто тело знало лучше её самой. Она прижалась крепче, не осознавая до конца, зачем — только чувствовала: так теперь нужно. Чтобы все видели — её место именно здесь, в его руках. Это был не страх и не слабость. Она жалась к нему кожей потому, что слишком близко видела его взгляд, тяжёлый, неотвратимый; потому что знала — он переодевал её, когда она лежала без сознания, и тогда словно обнажил не тело, а саму её жизнь; потому что она сама вызвала его гнев и видела, как он поддался. Теперь жар его плеча был ей не в тягость, а нужен — как подтверждение, что всё случилось на самом деле и что здесь теперь её место. Она вдохнула — и в лёгкие ворвался запах засохшей крови, тяжёлый, горьковатый, и вместе с ним — жаркое, живое дыхание мужского тела. Этот резкий, грубый сплав запахов обжёг её, но не оттолкнул: напротив, только крепче связал с ним в этот миг. Солдаты расступились, батман последовал за ними, но капитан не оглянулся и не остановился. Он шёл так, как и должен был идти: твёрдо, не сбавляя шага, хотя походка его была тяжела, медленная, так, как будто каждый его шаг удерживал порядок мира от распада. Возле палатки батман замялся, хотел что-то сказать, но капитан бросил на него такой взгляд, что тот смолк и лишь торопливо отдёрнул полог. Жар полдня ещё висел над лагерем; воздух дрожал, будто сон. Всё вокруг казалось медленным, неподвижным: никто не шевельнулся, лишь провожали их взглядами. Казалось, вот-вот кто-то должен окликнуть, разогнать эту тягостную дрему, но тишина стояла глухая, и сам капитан был этой тишиной — сухой, неизбежной. Он не остановился у входа, не опустил её на землю, не сказал ни слова — только шагнул под тёмный полог, скрывшись вместе с ней в прохладе палатки. На миг снаружи стало ещё тише, и казалось, что весь лагерь разом затаил дыхание. Солдаты всё ещё топтались неподалёку, перешёптывались, косились на палатку. Свифт шагнул вперёд, обвёл их взглядом, и голос его прозвучал коротко, без всякой суровости, но так, что спорить не захотелось: — Разойтись. Здесь вам делать нечего. Солдаты, переглянувшись, потянулись к своим местам, шум снова стих. Хендерсон подошёл к Свифту, провёл рукой по вспотевшему лбу и, глянув в сторону палатки, негромко сказал: — Ну вы видели?.. Свифт сухо кивнул. — Видел. — Он помолчал и добавил, словно подводя итог: — Пусть отдыхает. Пошли. Всё равно от этой жары голова ни у кого не думает. Оба ещё немного постояли, глядя на неподвижный полог палатки. Слов не находилось — то ли от усталости, то ли от самого вида капитана, вернувшегося в крови и молчании. Через какое-то время полог слегка шевельнулся. Капитан показался на миг, что-то коротко сказал батману, который мялся у входа. Тот кивнул, повернулся и поспешно ушёл. Свифт кивнул, будто принял к сведению, и жестом позвал Хендерсона. Потом отыскал глазами сержанта, бросил пару коротких распоряжений, и, не говоря более ни слова, они с Хендерсоном направились к своим палаткам — медленно, словно и их давила эта вязкая дневная тишина. Хендерсон чуть задержался, сказав пару слов сержанту, затем догнал Свифта и они скрылись за палатками, тогда лагерь постепенно ожил. Один из солдат, придерживавших лошадей, сказал соседу: — Видел? Он её привёз. — Ну и что, — фыркнул второй. — Не первый раз баба в лагере, небось. — Да эта не простая. Глянь, у него вся рожа в крови была. Второй пожал плечами: — Ну и что. Нам бы пожрать и поспать спокойно. Пусть офицеры сами со своими бабами разбираются. Первый хмыкнул, и оба вернулись к своим делам, как будто ничего не случилось. Уже у костра солдат сплюнул в сторону, хлопнул себя по шее, поморщился и сказал: — Ах, думал, комар укусил… трава, оказывается. Хорошая погода, комары не жрут. Он поднял голову, посмотрел на небо. Разговор был закончен, оба вернулись к своим делам, будто ничего не произошло. ***** Паркер занёс её в палатку, не замедлив шага, и усадил на край кровати. Она глубоко выдохнула, плечи её чуть опали. Он остановился перед ней, провёл рукой по волосам и медленно выдохнул. — Что теперь? — произнёс он глухо, не столько спрашивая, сколько отмечая сам факт её присутствия здесь. Она подняла голову, взглянула на него снизу вверх и чуть подалась вперёд, но тут же застыла — лицо её болезненно дёрнулось. Он понял, что она хотела стянуть сапоги. Капитан отвёл взгляд, будто обдумывая, что делать дальше, потом опустился на одно колено. Лоб его сдвинулся, глаза невольно зажмурились от боли, на миг он застыл, сдерживая стон. Затем, не торопясь, стянул с неё один ботфорт, потом другой. Она молчала, глядя куда-то в сторону, в пол. Когда обувь была снята, он опустился на пол рядом, упёрся локтями в колени и закрыл глаза. В палатке повисла тишина. Слышно было только, как стучит кровь: у него — в висках, у неё — в рёбрах. И вдруг, нарушая эту глухую тишину, прозвучало её тихое: — Merci. Слово прозвучало так чужеродно в этой сухой, английской тишине, что капитан открыл глаза и повернул голову, будто проверяя, откуда пришёл этот звук и не почудилось ли ему. Он провёл ладонью по голове, словно в усталом раздражении; пальцы скользнули по виску и наткнулись на запёкшуюся кровь. В этот миг он словно вновь ощутил тяжесть боли, вспомнил, где находится и что с ним. Поднялся с пола, опершись на руку, и скривился, с трудом выпрямляясь. Откинул полог и выглянул наружу. У входа, почтительно в стороне, ждал батман. — Миску с холодной водой принёс, сэр, — коротко сказал он. Капитан кивнул, обошёл край палатки, взял миску, стоявшую на стуле, и неспешно вернулся внутрь. Паркер занёс миску, поставил её на стол; тонкое железо звякнуло о дерево и стихло. Он огляделся коротко вокруг, словно проверяя, всё ли на месте, приподнял брови и шагнул к стулу у входа. Со спинки взял полотенце, вернулся и бросил его в воду. Маргарита видела, как он опёрся ладонями о край стола, склонил голову и тяжело выдохнул, застыв в этой позе. Она смотрела, как он наклонился над столом, упершись в него ладонями, опустил голову и замер. — Let me, — сказала она тихо. Он не ответил сразу, лишь слегка повернул к ней голову. Потом, глухо, с паузой: — Let you what? Она опустила глаза, голос прозвучал совсем тихо: — Your head. Он промолчал, будто прислушиваясь к её словам, а затем коротко выдохнул и сказал: — All right. Медленно поднял голову, повернулся, посмотрел на неё долго и прямо. Она чуть выпрямилась, собираясь подняться с кровати. — Wait, — сказал он вдруг. Он присел на колено у сундука, откинул крышку и достал оттуда небольшой пузырёк из тёмного стекла. Маргарита наблюдала за его движениями потухшим взглядом, не сразу заметила, что у него в руках, но когда увидела, поняла сразу. Он поставил пузырёк на стол, выдохнул и огляделся, словно ища что-то взглядом. Маргарита следила за его глазами. И он нашёл — бутылка стояла у сундука, сбоку, видимо, туда её поставил батман после её побега. Та самая. Видимо, батман убрал её туда после её побега. Капитан едва заметно вздохнул, скривился и поднял бутылку, удерживая за горлышко. Бросил короткий, но выразительный взгляд на женщину, которая не сводила с него глаз. Она закусила нижнюю губу, и уголки её губ дрогнули, когда поймала его взгляд. Он поставил бутылку на стол, взял нож, ловко поддел пробку, вытянул её и налил густое вино в жестяную кружку. Красная струя тихо плеснула, коснувшись металла. Он стоял к ней спиной, но спросил так, словно чувствовал её взгляд, упирающийся ему в спину: — Вам смешно? Она ничего не ответила. Повернувшись к столу, он отвинтил пробку и начал отсчитывать капли, падавшие в кружку. Тишина подчёркивала каждый звук: раз, другой, третий… Маргарита следила за его рукой. Когда в кружке оказалось около десятка капель, он остановился, закрыл пузырёк и, не говоря ни слова, протянул ей кружку. Она взяла кружку обеими руками, выпила в несколько глотков и молча протянула её ему обратно. Потом вдруг подняла глаза и тихо спросила: — Можно воды? Он кивнул, повернулся к столу, налил в ту же кружку из кувшина. Она снова выпила, задержалась на последнем глотке, тяжело выдохнув в кружку и опустив взгляд в пол. Плечи её поникли. Затем, не глядя на него, протянула кружку обратно. Он тяжело посмотрел на неё, потом взял из её рук кружку, налил вина и, взяв пузырёк, стал отсчитывать капли, падавшие в тёмную жидкость. Казалось, она считала их по звуку. Когда упало около десятка, Маргарита едва слышно проронила: — It’s not enough. Он помолчал, не поднимая глаз, и наконец ответил глухо: — I want to sleep a couple of hours, not a couple of days. Но всё же выдохнул и добавил ещё две капли. В воздухе смешались запахи, резко резавшие обоняние: сухая трава и кровь, пыль и горячее тело, густое вино и горький лауданум. Маргарита опустила плечи, выдохнула и на миг поникла. Потом подняла глаза и спросила тихо: — And what now? Он не ответил сразу. Долго стоял неподвижно, всё ещё опираясь ладонями о край стола, словно искал в дереве опору для мыслей. Вино в кружке оставалось нетронутым, тонкая пелена лауданума ещё темнела на поверхности. Капитан медленно выпрямился, перевёл взгляд на неё. Молчание тянулось, и казалось, что сам он ищет в этом молчании ответ, который словами не даётся. Он не ответил сразу. Подождал, взял кружку и выпил залпом, даже не морщась. Потом поставил её обратно на стол, вытер ладонью губы и произнёс: — Now sleep. Она взглянула на него из-под бровей и тихо сказала: — Помогите мне снять камзол. Сказала просто, будто сил на условности не осталось. Он кивнул после короткой паузы, подошёл, сел рядом и аккуратно стянул с неё камзол, набросив его на спинку стула. Затем, не говоря ни слова, снял с себя рубашку и тоже бросил её туда же. Маргарита скользнула на него боковым взглядом и произнесла: — I will help you with your head. Она поднялась осторожно, оттолкнувшись ладонями от края кровати. Два шага были лёгкими, почти невесомыми. У стола она взяла полотенце, выжала его в воде — холод обжёг руки приятно и ясно. Повернувшись к нему, она посмотрела прямо и сказала: — Will you allow me? Он кивнул, не поднимая на неё глаз. Она осторожно провела влажной тканью по его плечу, потом по шее, задержалась на подбородке. Снова выполоскала полотенце в миске, выжала и, наклонившись ближе, тихо сказала по-английски: — Endure it. Её рука коснулась его щеки, в том месте, где губа была разбита. Он вздрогнул, но ничего не сказал, только провожал её тяжёлым взглядом, не отводя глаз. Она промокнула полотенцем его лоб, потом чуть отстранилась и тихо сказала: — You need to lie down. Он не ответил сразу, будто не расслышал. Потом всё же снял сапоги, провёл ладонями по голове и лёг, закинув одну руку за затылок. Она оглянулась через плечо: лицо его было спокойно, глаза закрыты; грудь медленно поднималась и опускалась с каждым вдохом. Она выдохнула, поднялась и ещё раз подошла к столу. Беззвучно окунула полотенце в воду, выжала и вернулась. Присела на край кровати, протянула руки и замерла на миг, прежде чем коснуться его лба холодной тканью. Но всё же положила. Он дёрнулся, открыл глаза, посмотрел на неё пристально, но ничего не сказал и снова закрыл глаза, тяжело выдыхая. Она перевела дыхание, взглянула на свои руки — они безвольно свисали с колен, уставшие, словно чужие. Вздохнула, поднялась, шагнула к пологу и тихо откинула его. Свет снаружи всё ещё был ярким, но уже не резал глаза так остро. Движения стали тяжёлыми, медленными, будто во всём теле разлилась тёплая усталость. Она прищурилась, пытаясь разглядеть силуэты вокруг. Рядом стоял солдат. Она узнала его — тот самый, что несколько часов назад поддержал её, когда она едва дошла до кровати. Она вдохнула и сказала, будто чужим голосом: — Your captain is asleep. Человек кивнул, но не ушёл. Она развернулась, нащупала рукой полог, но ткань оказалась не там, где ожидала. Сделала два шага в тень, опустилась на пол и села. Хотелось откинуть тяжёлую голову назад. Всё вокруг поплыло, расплываясь в мягком сером свете. _____________________________ Свифт сидел в тени тента, чуть откинувшись на спинку стула, и медленно вёл взглядом то, что происходило у палатки капитана. Полог откинулся, и наружу шагнула женщина. На солнце её силуэт на миг словно ослепительно выделился из полумрака. Она что-то сказала батману, постояла немного, будто колебалась, потом развернулась и вновь скрылась за пологом. Батман остался на месте. Немного замешкался, не зная, уходить ли, потом всё же шагнул прочь и направился к столу, где сидели офицеры. Шёл неторопливо, сдержанно, как будто каждое движение должно было выглядеть будничным. Дважды, может, трижды он всё же оглянулся через плечо — на тот самый полог, который снова застыл неподвижным. Свифт следил за ним спокойно, без слов, лишь слегка прищурив глаза. Батман подошёл к столу, вытянулся, но голос его прозвучал неуверенно: — Господа офицеры… та женщина сказала, что капитан спит. Он запнулся, смолк, словно сам удивился произнесённому. Ведь капитан ему лично ничего не говорил, и оттого повторять слова посторонней перед старшими казалось почти неловким. Он поёрзал на месте, не зная, добавить ли что-то ещё, и выдавил: — Я… не знаю, что мне теперь делать. Следить за палаткой? Или ждать приказа?.. Он переминался с ноги на ногу, чувствуя, что выглядит глупо: впервые за службу докладывал об офицере не со слов самого офицера, а через женщину. Свифт поджал губы, взглянул на него сухо и сказал коротко: — Ты свободен. Сказали: спит — значит, отдыхает. Батман, смущённо кашлянув, сделал шаг в сторону. Затем кивнул, облегчённо перевёл дух и отошёл прочь, стараясь не встречаться глазами с офицерами. — Вот стерва, — пробормотал Хендерсон, глядя в сторону палатки. Батман чуть повернул голову, услышав сорвавшееся слово, но всё же шагал прочь. — Да, стерва, — подтвердил Свифт. Вздохнул, повертел в руке кружку, сделал глоток, скривился: — Нагрелось… Я бы тоже пошёл спать. Он поставил кружку на стол, помолчал и сухо добавил, с иронией: — Мне-то, в отличие от капитана, не завелось дамы под боком, чтоб о моём сне докладывать. Хендерсон помолчал, подкатал рукав повыше, бросил косой взгляд на собеседника и сказал: — Это ты ему её, кстати, подсунул. Адъютанта в юбке. Свифт перевёл на него усталый взгляд, в котором сквозила ирония, и ответил сухо: — Где ты там юбку увидел? Свалила с ног его. Фраза прозвучала как насмешка, но в ней было больше смысла, чем в шутке: эта женщина и вправду не походила на женщин, которых они привыкли видеть. Ни жеманности, ни истерик — только упорство, сила и какая-то ярость, будто она сама была частью войны. Свифт чуть прищурился, глядя в сторону палатки, и сказал: — И всё же эта стерва там. Похоже, побегов больше не намечается. Он повертел в руке кружку, посмотрел, как жидкость плеснулась на дне, и залпом допил. Скривился от тёплого вина, поставил кружку на стол и добавил: — Я пойду тоже отдохну. А ты сиди здесь. Встал спокойно, без спешки, и направился прочь, не оглядываясь. Хендерсон проводил его взглядом, потом пробормотал вполголоса, почти для себя: — Побегов не намечается… ну и слава Богу.