Останьтесь

✦ I — Сон Лауданум подействовал быстро — почти с первого глотка, будто тепло, смешанное с вином, разлилось в ней медленно и верно, проникло в мышцы, в кровь, в затуманившуюся мысль. Она присела на пол у постели, не думая ни о чём, только бы найти опору спине. Голова сама собой запрокинулась к краю матраса; локти легли на колени, пальцы бессильно сцепились. Снаружи ветер шевелил брезент; полосы солнца, пробивавшиеся сквозь густые кроны, дрожали на тусклой материи палатки: зелёные отсветы расплывались, собирались вновь, как будто невидимая рука медленно водила по ним. Сознание гасло ровно, без борьбы. Слух сначала притих — будто бы кто убавил звук в мире; далёкая перекличка часовых растаяла, топот конских копыт стал мягким, вспухшим, а над ухом шелестел лёгкий, почти водяной шум. Веки тяжелели, как камень; голова тихо кружилась, будто внутри неё текла тёплая вода. Почти прислонившись щекой к плечу, она ещё успела вдохнуть запах пыли, холста, далёкого дыма костров, — потом всё поплыло, и она провалилась. Сон накрыл её сразу, клейкий и глубокий, словно опустилась завеса. Может быть, прошло всего несколько ударов сердца — или целая вечность. А за палаткой медленно уходил к западу горячий июньский день. Это было двадцать второе число; время клонилось к вечеру — между четвёртым и седьмым часом. Солнце, высокое, но уже смягчившее блеск, лилось косыми лучами сквозь листву, и лес стоял прозрачный, дышащий жаром. В густой зелени смолк полуденный стрёкот; птицы перекликались реже, ленивее, и только кукушка тянула своё знакомое, утомлённое «ку-ку» где-то дальше по балке. На опушке, где разбил лагерь английский полк, воздух от земли ещё шёл горячий, но тяжёлая знойная пора в эти часы потихоньку сдавалась: ветер из-за лесных крон был свежее, и на овине трав заплясали серебристые блики. Палатки, стоявшие рядами, отбрасывали длинные чёткие тени; пыль под ногами солдат поднялась ещё днём и теперь медленно оседала на траву. Кухонный дым висел низко, пахло тушёным мясом, дымной солью и смолой. По узким проходам между шатрами сновали ординарцы, таскали миски, котлы, хлеб; кто-то обмолвился шёпотом вполголоса, кто-то громко крикнул: — Mind your step there! — и всё вновь стихло, будто лагерь дышал размеренно, тяжело, в ожидании ночи. У костра — где варили ужин для офицеров — уже отметились недовольные, осунувшиеся от жары лица. За длинным столом под тентом, на котором свет играл металлической посуде, сидели Хендерсон и Свифт. Они нехотя принялись за пищу — была она простая, но горячая; серебро поблёскивало в руках, тяжелело от густого соуса. Хендерсон лениво глянул туда, где между берёзами стояла палатка капитана Паркера; не было никакого движения, лишь батман сидел лениво, да ткань едва колебалась от едва заметного ветерка. — Без капитана? — спросил он, подняв бровь. Свифт сухо выдохнул, поморщился, подозвал батмана, сидевшего у палатки с котелком. — Там тихо? — Yes, sir, — отозвался тот с деловым кивком. — Отнеси две тарелки — вон туда, в тень за шатёр. Батман опешил. — Две, сэр? Свифт поднял на него взгляд поверх очков — выражение его глаз сделало лишние слова ненужными. Батман кашлянул, глупо кивнул: — Конечно, сэр. — Теперь две, — повторил Свифт тихо, уже режа хлеб и не поднимая глаз на Хендерсона. Тот невольно хмыкнул, скосив взгляд на удаляющуюся фигуру батмана, и снова занялся едой. К семи часам воздух стал тише, легче. Жара отступила; многие солдаты заканчивали ужинать — смеялись, спорили, чистили обувь, точили клинки, укладывали свернутые пледы. Лошади фыркали, мотали головами, стряхивая мошкару. Лагерь ожил — но в этом оживлении уже чувствовалась тягучая предночная сонливость. ✦ II — Пробуждение Когда Маргарита открыла глаза, палатка погрузилась в густой, бархатный полумрак. Солнце уже клонилось к закату; косые лучи пробивались лишь с краю, едва золотили кромку брезента, и мир, казалось, стоял неподвижно. Ей потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, где она — и почему её тело лежит так странно. Она с трудом различала шум лагеря: далёкие голоса звучали приглушённо, будто через воду; кто-то окликнул товарища — громко, по-английски — и этот крик, резкий, чужой, вернул её к действительности. Во рту стоял сухой, терпкий привкус — будто она долго шла по пыльной дороге. Руки затекли, ноги онемели; шея болезненно тянула назад, потому что голова всё это время была запрокинута. Она попыталась вдохнуть глубже, и это движение отозвалось лёгкой болью между лопатками. Она пошевелила рукой — и вздрогнула: ладонь будто не принадлежала ей. Вялые пальцы, коснувшись влажной от пота шеи под волосами, словно превратились в чужие — и ей на миг показалось, что это не она дотронулась до себя, а за шиворот проникло что-то иное, холодное. От неожиданности у неё из груди вырвался тихий стон — короткий, беспомощный, словно он пришёл не из тела, а откуда-то извне, и собственный голос удивил её. Она опустила голову, сжала веки, пытаясь отогнать одурманенность. Сзади послышался лёгкий шорох — тихое движение ткани, как будто кто-то переступил или перелёг на кровати. Маргарита вздрогнула всем телом. Сердце загудело, ударилось в виски. Она резко повернула голову — но глаза ещё не послушались, перед ней стояла лишь сероватая, неясная тьма. На одно короткое мгновение она застыла, чуть дыша, и вдруг, будто страх выплеснулся в движение — сорвалась на ноги. Но ноги не держали её: мир качнулся, и она налетела на край стола. Стул, стоявший сбоку, опрокинулся; железная миска, поставленная на него, упала с резким звоном на пол. Вода плеснула, разбежалась по доскам прозрачной лужицей. Она отпрянула к противоположной стене, ударилась плечом, осела; руки сами ушли назад, опираясь, спина вжалась в брезент, и только там она остановилась, приникнув, будто зверёк, загнанный в угол. На кровати кто-то поднялся. Брезент чуть вздрогнул от движения. В полумраке обозначилась фигура. Паркер, всклокоченный, со следами сна на лице, смотрел на неё широко раскрытыми глазами. На щеке его чернела подсохшая кровьуходя на напряжённую шею и плечи. Он чуть приподнялся, держась одной рукой за край постели, и хрипло проговорил: — Madam… am I so frightening? («Мадам… неужели я так ужасен?») Она молчала, всё ещё переводя дыхание. Сердце билось судорожно, но разум медленно возвращался. Секунда — другая — и она поняла, что случилось: сон, боль, лауданум, тревожный полумрак — и присутствие капитана, который сидел здесь всё это время. Она нахмурила брови, моргнула несколько раз, тяжело выдохнула; плечи поникли, будто страх провалился. Она взялась одной рукой за колено, и вдруг у неё вырвался тихий смешок — смутный, нерешительный, словно она сама не верила в то, что смеётся. Паркер тоже коротко усмехнулся: криво, утомлённо — но, пожалуй, впервые за день без злости. Он перевёл взгляд на миску, лежащую на полу, — вода тонкой нитью стекала в пыльный шов досок. На краю стола лежало полотенце; он протянул руку и взял его, вытер лицо, коснулся виска, где запёкшаяся кровь сделала жёсткий тёмный след, вздохнул и провёл ладонью по спутанным волосам. Маргарита сидела на полу, всё ещё немного неуверенно, положив руки на колени, следя за ним. На лице её промелькнула задумчивая тень; наконец она тихо произнесла: — Когда у вас пол-лица не залито кровью, вы вовсе не так свирепы. Он остановился, посмотрел на неё из-под бровей; уголки губ дрогнули. — Madam, it is your fault. I do not usually look like this. («Мадам, это ваша вина. Обычно я не выгляжу подобным образом.») Она улыбнулась — едва, но впервые за день спокойно, будто через усталость пробилось тепло. В воздухе под серым холстом на миг установился тихий мир — зыбкий, почти домашний, как будто всё, что было снаружи, потеряло власть над этой маленькой палаткой, залитой мягким предвечерним светом. ✦ III — Гребень Он сидел перед ней обнаженный по пояс. Рубашка — брошенная небрежно — лежала на полу упавшая вместе со стулом; кожа его, обожжённая солнцем недавних переходов, блестела в полумраке лёгким матовым оттенком, а тонкая тень от шеи спускалась по ключице и терялась на груди. Следы старых царапин, синеватых отметин, пересекали плечи; на боку виднелась свежая полоса, затянувшаяся, но всё ещё красноватая. Она подняла на него взгляд — и впервые увидела его без мундира. И в этом небрежном беспорядке самого простого человеческого вида было что-то неопасное, почти спокойное; не строгий офицер, не человек, от которого она привыкла ждать приказа, а мужчина, измученный солнцем, дорогой, бессонницей. Он отвернулся на секунду, выдохнул через нос, будто пытаясь отогнать остатки сна, а потом вновь взглянул на неё. Она тем временем уже сидела ровнее, перебирая пальцами складки белых бриджей. Откинув влажную прядь с плеча, Маргарита расстегнула верхние пуговицы горловины рубашки и медленно развязала тесёмки; ткань отозвалась лёгким, почти хрупким шелестом. Затем она распустила пуговицы молочного жилета, будто забыв о его присутствии. Он наблюдал за ней пристально, тяжёлым взглядом, будто ещё не понимая, к чему она клонит. — Madam, you know this is most improper… («Мадам, вы ведь понимаете, что это крайне неприлично…») — произнёс он негромко. Она подняла голову, словно только теперь обратила внимание на его слова, и чуть приподняла плечи, выражая лёгкое недоумение. «Ce qui serait vraiment inconvenant, ce serait de paraître aussi défaite devant vos hommes. Auriez-vous un peigne pour une dame ?» («По-настоящему неприлично — показаться столь растрёпанной перед вашими людьми. У вас не найдётся гребня для дамы?») Он замолчал, будто не сразу подобрав ответ; рука его машинально коснулась собственных волос. Чёрная лента, которой он, видно, стягивал их днём, держалась уже едва-едва; он снял её, рассеянно почесал затылок, чуть сощурился и коротко произнёс: I might. («Найдётся.») Он опёрся ладонями о край постели и неторопливо поднялся. Подошёл к ней, остановился рядом — тень его упала на неё плотнее, и он протянул руку. Она посмотрела сначала на него, потом на его ладонь; подтянула колени, опёрлась одной рукой о пол, другой — вцепилась в его руку. Он подтянул её легко — но стоило ей встать, как в висках стукнуло; мир чуть качнулся. Она на мгновение закрыла глаза, стиснула губы, но затем расправила плечи и прямо посмотрела ему в лицо. Он сжал губы, будто хотел что-то сказать и передумал. Повернув голову через плечо, спросил сухо: — Have you been sleeping on the floor? («Вы что же, спали на полу?») Он взял гребень со стола и протянул ей. Она стояла, чуть оттягивая края влажной рубашки от тела и тихо дуя себе под воротник, чтобы впустить прохладный воздух. Затем сняла жилет и аккуратно повесила его на стул у входа. Капитан молча, но очень внимательно наблюдал. Она деловито вынула рубашку из-за пояса бриджей и подняла края ткани, словно давая воздуху коснуться кожи. Он опустил руку с гребнем. — What are you doing? («Что вы делаете?») Она слегка повернула голову к нему, глаза её блеснули иронически. — À la différence de vous, je ne peux pas me permettre de me déshabiller. Хотя… («В отличие от вас, я не могу позволить себе раздеться. Хотя…») Не дав ему ответить, она взялась за края рубашки и одним решительным движением сняла её. Ткань мягко заскользила по плечам, локтям, и она, удерживая её, встряхнула, чтобы развеять влажность. — I am soaked like your horse at noon. Unless you want me to catch a chill… («Я промокла, как ваша лошадь в полдень. Если только вы не желаете, чтобы я застудила себе спину…») Он чуть приподнял брови. Перед ним стояла женщина, боком к нему, в белых бриджах и чулках. Поверх бриджей — узкий черный офицерский пояс. Без рубашки. Лишь густые тёмные волосы спадали ей на плечи и грудь, частично прикрывая тело. Your hair is all that covers you, madam, («Вас прикрывают лишь волосы, мадам,») — заметил он сухо, и, чуть наклонив голову, начал осторожно, словно нехотя, расчёсывать свои волосы, щурясь — то ли от усталости, то ли от боли в виске, и наблюдая за ней исподлобья. — You have seen worse, — бросила она, («Видали и хуже») — The shirt must dry before night. Please. («Рубашку нужно просушить до ночи. Пожалуйста.») Она протянула ему рубашку. Он вздохнул, взял её и вручил ей гребень. — I’ll tell the batman. Put the waistcoat on, at least. («Я скажу батману. Наденьте хотя бы жилет.») Голос его оставался ровным, но в нём прозвучала уже откровенная, сухо-язвительная нота — будто сама мысль, что он вынужден опекать женщину, которая без тени смущения раздевается у него перед глазами, словно это её законное право, показалась ему возмутительно насмешливой, почти издевательской над его положением. Он вышёл, не взглянув на неё. Она хмыкнула тихо, подняла со стола чёрную ленту, заткнула её за пояс и принялась расчёсывать волосы, наклонив голову вперёд. Через некоторое время в полог снова проскользнула его тень; он, прежде чем войти, отдёрнул край брезента и кинул на неё короткий взгляд — будто проверяя, всё ли пристойно. Она даже не повернулась. Всё так же расчёсывала волосы, будто находилась у себя в комнате, а не в полевом лагере. Он чуть покачал головой, подошёл к столу. — Where is my ribbon? («Где моя лента?») Она молчала, не поднимая глаз. Он посмотрел на неё пристально; затем, будто желая скрыть бессильную усмешку, провёл ладонью по лбу, по рту — и тихо выдохнул: — Well, well… («Вот как…») Он молча открыл ящик и принялся перебирать в нём мелочи с сухой, раздражённой поспешностью; несколько раз пальцы его гулко стукнули о деревянные стенки, будто он нарочно не щадил ни ящика, ни собственного терпения. Наконец, он нашёл узкую чёрную тесьму, задержал её в пальцах и бросил на женщину косой, едва насмешливый взгляд. Она не шелохнулась. Маргарита уже собирала волосы в высокий пучок. Он наблюдал, как её руки поднимались, и локти очерчивали мягкие, неспешные дуги в воздухе; кожа на них была светла, почти матова, — и он невольно следил за линиями, которые описывали её движения. Она чуть повернулась — будто случайно, но слишком естественно, чтобы это было только случайностью, — и в тёмной складке тени, лежавшей между ними, проступил нежный, едва различимый контур её обнажённой груди. Плечи, тонкие, высокие, очертились яснее, и на миг бледная кожа засветилась в полумраке палатки, словно в глубине мерцал скрытый огонь. Она подняла глаза; взгляд её был ровен и совершенно спокоен — как будто ничего вокруг не изменилось, и он лишь зря ищет в этом движении тайный умысел. Он не отводил глаз, и только челюсть его едва заметно крепче сжалась, словно от усилия сохранить безмятежное достоинство перед тем, что, казалось, нарочно выводило его из привычной хладнокровной меры. Он отвернулся первым. Madam, will you put the waistcoat on? («Мадам, вы всё же наденете жилет?») Она помедлила и произнесла негромко: — Oui. Он кивнул и вышел вновь. ✦IV — вода Он вернулся спустя несколько минут — шаги его прозвучали на подстилке у входа, затем брезент откинулся, и в палатку вошёл запах вечернего воздуха — чуть влажного, прохладного, с примесью дыма от костров. В руках капитан нёс миску; вода внутри дрогнула, отразив на миг узкую полоску света. Он поставил её на стол, не шумя. Маргарита сидела на стуле в углу палатки; она уже успела надеть жилет, застегнув его наскоро, — молочный, чуть великоватый, он лежал на её груди свободно, подчёркивая худобу и высокую линию плеч. Волосы были собраны, тёмные, всё ещё влажные у висков. Она подняла голову, и в её лице сквозила лёгкая усталость, смешанная с той тихой собранностью, какая бывает у людей, вернувших себе власть над телом после дурного сна. — May I? («Вы позволите?») — произнесла она едва слышно и протянула к нему руку. Он остановился. — What, madam? («Что, мадам?») Она не ответила. Поднялась, легко, будто не касаясь пола ногами, подошла к столу, обошла капитана, не касаясь его, — только тень её скользнула по его плечу. Взяла полотенце, окунула его в воду, давая влаге пропитать ткань, и повернулась к нему. — This, — сказала она просто. («Вот это.») Он вскинул глаза, но ничего не сказал. Тогда она подошла вплотную, подняла руку и коснулась полотенцем его лба. Его веки дрогнули — и медленно сомкнулись, словно тело само выбрало покой. Она водила влажной тканью осторожно, но уверенно — по его лбу, по вискам, задерживаясь на чёрных следах пыли возле бровей. Затем опустилась к переносице, к щекам — лёгкими, точными движениями, почти хозяйскими. Капитан дышал ровно, не открывая глаз; плечи его расслабились, и на мгновение он казался человеком, давно лишённым подобной заботы. Когда она коснулась рассечённого уха, он вздрогнул, резко вдохнул и открыл глаза. Она не отступила. Лишь бросила короткий, спокойный взгляд и тихо произнесла: — Pardonnez. («Извините.») А потом — твёрже, на английском: Bear it, captain. («Терпите, капитан.») Она стояла почти вплотную; влажная ткань лежала у его виска, а другой рукой она осторожно завела пряди за его плечо, коснувшись собранных волос так медленно, будто невзначай погладила их. Потом шагнула ближе — на дыхание, — и мягко придвинулась корпусом к его спине и плечу. Тонкая ткань её жилета коснулась его кожи — ощутимо, без стеснительности, как бы утверждая своё право на эту близость. Он невольно вдохнул глубже и коротко, едва заметно, — будто само прикосновение застало его врасплох и на миг нарушило ровный ход дыхания. Склонившись через его плечо, она завела руку ему за шею, и влажная прохладная ткань коснулась кожи сзади. Делала она это неторопливо — бережно, почти заботливо: обе руки её лежали поверх его плеч, одна поддерживала волосы, другая медленно, с невысказанным вниманием вытирала ему шею, скользя вниз к впадине между лопатками. В этом движении было что-то от негромкого объятия — будто на мгновение она сомкнула его в круге своих рук. Он не шелохнулся; только грудь глубоко поднялась и медленно опала, как у человека, пытающегося удержать невидимое равновесие. Украдкой, почти с досадой на самого себя, он бросил взгляд на неё сбоку, поджав уголок рта, словно хотел скрыть и волнение, и смех над собственной беспомощностью. Она, встретив его взгляд, держала голову чуть склонённой — и улыбалась тихо, без торжества, так, как улыбаются тому, кто уже понят и потому обезоружен. Затем она резко, почти озорно, провела тканью ниже — за его плечо, по спине. Он, чуть криво усмехнувшись, произнёс тихо: Madam, you are merciful to your tormentor. («Мадам, вы милостивы к своему мучителю.») Он смотрел на неё пристально — взгляд его был внимателен, едко насмешлив, словно он разглядывал в ней диковинное создание, пытаясь понять, откуда в такой тишине берётся эта смелость; в глазах, прищуренных чуть лениво, чувствовалось подчёркнутое любопытство — холодное, цепкое, будто он мысленно перебирал каждую её черту, каждое движение, намереваясь разобрать их до последнего штриха. — Thank you for wearing the waistcoat, — добавил он после паузы. («Благодарю, что надели жилет.») Она выпрямилась, чуть отступила, и, положив ему полотенце на грудь, удержала его ладонью — лёгко, почти насмешливо. — Are you going to torture me? («Вы собираетесь меня пытать?») Он выдохнул, словно набирая воздух — и, уставившись на край стола, сказал: No. That is enough. («Нет. Довольно.») Его пальцы легли поверх полотенца — и коснулись её руки. Касание вышло без умысла, случайно; но оно задержалось на мгновение дольше, чем требовалось. Маргарита первой отняла руку. Она подняла бровь — чуть — и, не глядя на него, прошла к стулу в углу. Он окунул полотенце снова в воду, выжал лишнее и вытер себе руки; движения его были сосредоточенными, будто этот простой труд возвращал ему ясность. — Lie down. The bed is free. Are you hungry, madam? («Ложитесь. Кровать свободна. Вы голодны, мадам?») — Non, merci. Je voudrais boire. Juste de l’eau. («Нет, благодарю. Я хочу пить. Просто воды.») Он кивнул, вытирая плечи. — You must eat. Otherwise you will collapse by nightfall again. And do not go out like this; there are only men here. If you step outside — only from the far side, where you are not seen. I will place a chair for you there. («Вам нужно поесть. Иначе к ночи снова свалитесь. И прошу — не выходите в таком виде; здесь одни мужчины. Если выйдете — только с противоположной стороны, где вас не видно. Я поставлю вам там стул.») Маргарита кивнула, рассматривая жилет, немного свободный в груди. Он бросил полотенце в воду и, выходя, сказал: I will bring water for you. («Принесу вам воды.») На пороге он задержался на миг, откинул полог, выглянул и, обернувшись к ней, спросил: You would prefer it warm? («Вам, вероятно, нужна тёплая?») Она слегка склонила голову и, произнеся с безукоризненной вежливостью: Merci, monsieur. Vous êtes très aimable. («Благодарю, месье. Вы очень любезны.») — будто бы вновь стала другой: не той девушкой, что только что дразнила его смехом, а женщиной с выученной мягкостью манер, способной в одно слово вложить дистанцию и достоинство. Перемена тона не ускользнула от него: он коротко, сухо выдохнул через нос, отмечая и её безукоризненную вежливость, и то, как быстро она умеет менять голос и манеру. Взгляд его стал внимательнее, оценивающим; он ничего не сказал и вышел. Она прислушалась к его шагам — и когда они затихли, медленно поднялась. Одним движением откинула полог палатки и, осторожно, почти скользя, шагнула наружу, прячась сразу за её дальний бок, куда никто не смотрел. Но не совсем никто. Свифт, сидевший под тентом офицерского стола, повернул голову как будто случайно и успел заметить, как по дальней стороне палатки капитана скользнула женская фигура: босая, в белых бриджах, с высоко собранными волосами. На ней был надет лишь молочный жилет — прямо на голое тело, без рубашки; тонкая ткань ходила по плечам при каждом её шаге. Она исчезла мгновенно, будто растворилась в тени за брезентом. Свифт поднял брови, чуть протянул губы вперёд и, глядя перед собой, выдохнул шумно, почти свистя. Повернулся к Хендерсону, лениво вертевшему жестяную кружку. — Они оба уже ходят, — сказал он, обращаясь не то к себе, не то к товарищу, — и едва одеты. Ну что ж… Хендерсон поднял взгляд, медленно моргнул, изумлённо приподнял бровь — но головы не повернул. Вечер между тем тек обычным, размеренным ходом: угольки в кострах осыпались, кони переступали, шурша травой и землей под копытами; ружейные ремни поскрипывали, где-то спорили негромко, дальше смеялись. А над всем этим тянулся медный, долгий закат — такой, какие бывают только в начале лета, когда кажется, что ночь ещё долго не посмеет вступить в свои права.