Останьтесь

Дыхание стало тяжёлым, горячим. В висках глухо пульсировало, будто удары шли изнутри. Он перевёл дух, заставил себя замедлиться, закрыл глаза. Медленно, тяжело выдохнул, словно сбрасывал с себя этот день вместе с раскалённым воздухом. Стало чуть легче. Он провёл рукой по шее, откинул в сторону расстёгнутый ворот рубахи — душный, влажный воздух лип к коже, как горячее, тяжёлое покрывало. Сделал несколько шагов вперёд, вглубь густой зелени, и снова остановился. Взгляд скользнул по тёмным зарослям — и зацепился за ствол большого дерева. За ним, в зелёной тени, виднелись чёрные сапоги. — Here you are, damn you, — глухо произнёс он, почти не разжимая губ. Он опустил голову чуть ниже, прищурился, как человек, высматривающий линию врага на горизонте, и шагнул вперёд, разметая заросли. Кусты цепляли бриджи, ветки хлестали по рукам, но он только шёл быстрее, будто сама злость прорубала ему дорогу. Он шагнул ближе, обошёл дерево, сжимая эфес шпаги, и замер, глядя на неё. Сначала увидел только силуэт: белые бриджи, чёрные ботфорты, красный камзол, тёмная голова, склонённая вниз. Она сидела неподвижно, и в этой неподвижности было что-то настораживающее. Через несколько мгновений разглядел её позу. Она сидела, прислонившись спиной к стволу, но тело было подано чуть вперёд, будто спина не держала. Одна нога вытянута, другая согнута, прижата к животу; обе руки — под полами камзола, сжаты там же, будто старались удержать боль внутри. Она не подняла головы, не глянула на него. Чёрные волосы упали на лицо, закрыли глаза, щёки. Казалось, её вовсе не заботило, что погоня окончена и он стоит в двух шагах от неё. Она не подняла головы, не сказала ни слова. И вдруг тишина леса будто навалилась на него — густая, вязкая. Слышно было только, как в висках глухо стучит кровь, да собственное тяжёлое дыхание, рвущееся из груди. Он тяжело выдохнул, шагнул ближе и остановился сбоку. Прищурился, опустил плечи. Ярость вдруг притупилась — как нож, наткнувшийся на камень: острие всё ещё есть, но резать уже тяжело, почти невозможно. Он резко сбросил шпагу из кисти вниз. Тонкий клинок с сухим звоном вошёл в землю за её плечом, неглубоко, и дрогнул, слегка покачиваясь. Она даже не повернула головы, когда рядом с ней остановился человек, и даже тогда, когда за её плечом с сухим звоном вонзился в землю клинок. Он отсчитал несколько тяжёлых ударов сердца, выдохнул, переводя дыхание. “Why are you sitting there? Why don’t you run? Are you even alive?” — пронеслось у него в голове. Рой мыслей пронёсся один за другим, сбивая дыхание. Он вдруг остро почувствовал своё тело: каждый вдох и выдох отзывался болью, особенно под виском, где была разбита кожа — там пульсировало, будто каждый вдох стучал прямо в рану. Казалось, даже сами мысли отдавались болью. Ты ударила меня хлыстом при всех. Ты разбила мне голову — и все видели, как я вышел из палатки в крови. Что они подумали? Что я полез к тебе, а ты огрела меня бутылкой? Что я хотел взять тебя силой? Чёрт, так ведь и выглядит со стороны. Он зло выдохнул, угол рта дёрнулся, будто ухмылка. Ведьма. Я стою и думаю, что с тобой делать, а ты даже голову не поворачиваешь. Ты живая вообще? Или сейчас помрёшь — и мне придётся тебя закапывать и прятать униформу? Он глубоко вдохнул, провёл рукой по лбу, на котором смешались пот и кровь, глянул на ладонь, заляпанную багровым, резко вытер её о низ рубахи и отвернулся, глядя куда-то меж деревьев. Она не двигалась. Не вставала, не смотрела, не бежала. Говорить что-то ему в голову не пришло — спрашивать, ждать ответа? Нет. Закричать? Схватить и поволочь? Тоже нет. Он медленно опустился на одно колено рядом с ней. Колено коснулось земли, и в виске резануло болью — он скривился, но остался внизу. Теперь их глаза были бы почти на одном уровне, но лицо её оставалось скрыто: длинные чёрные волосы рассыпались по плечам и упали сбоку, заслоняя его. Он перетерпел боль, накатившую в виске, когда опустился ниже, зажмурился на миг, позволив ей схлынуть. Когда снова открыл глаза, ничего не изменилось — она не повернулась, не шевельнулась. Живая ты или сейчас умрёшь? — пронеслось в голове. Он протянул руку, но чуть задержал её в воздухе — чтобы она не вздрогнула, не рванулась прочь. И только потом, на выдохе, быстрым движением отбросил прядь волос назад, за её плечо. Будто почувствовав прикосновение, она медленно повернула голову в его сторону. Сначала её взгляд скользнул куда-то вниз, в траву, потом поднялся и встретился с его лицом. Он увидел её глаза — прозрачные, словно стеклянные. Так смотрят те, кого вымучила боль, лихорадка или бессонница. Во взгляде не было ничего — ни дерзости, ни страха, ни укора. Пустота. Тихая, прозрачная пустота, которая видит, но ни за что не цепляется. Точно так же, как подняла на него взгляд, она снова опустила его и чуть повернула голову, будто смотрела на солнечные блики, игравшие в траве у её ног. Он опустил голову, посмотрел вниз, в землю, перевёл дыхание. Потом снова поднял взгляд, глядя исподлобья — не зло, а будто прицениваясь. Взгляд скользнул по ней. Обе руки были прижаты к животу, спрятаны под полами камзола. Он перевёл взгляд выше — на плечи, на грудь: она поднималась медленно, едва заметно, словно каждое дыхание давалось усилием. Damn you! — выругался он про себя. Он резко схватил её руку, вырвал из-под второй и сжал запястье в одной ладони. Другой рукой разжал её кулак — по пальцу, силой, чувствуя, как под ногтями скользит густая, липкая кровь. Ладонь раскрылась — она была вся залита кровью, теплой, темной, вязкой. Его собственные пальцы тоже оказались в крови. Он несколько секунд смотрел на эту ладонь, потом поднял глаза на неё — и замер. Она смотрела прямо на него. И этот взгляд был не тем, что он видел в палатке: не дерзкий, не презрительный. В нём не было вызова — только тупая, простая боль. Та самая, почти детская боль, с которой дети смотрят на взрослого, разбив колено, — в ожидании, что взрослый что-то сделает. Он даже чуть приподнял брови — от внутреннего удивления. Что это? Ты ли это? Где та, что швыряла хлыст, что смотрела дерзко через плечо? Он смотрел на эту ладонь, потом поднял глаза на неё. Она встретила его взгляд, коротко, тяжело выдохнула и медленно отвернулась, вернув голову в прежнее положение — будто вся погоня, вся ярость, сам человек рядом не имели теперь значения, а важнее была трава перед нею и солнечные блики, играющие между стеблями. Он остался сидеть, глядя на неё, чувствуя, как внутри всё будто тухнет. В голове всё ещё шумело, но пришло странное, пустое ощущение. Он отвернул голову, выдохнул, посмотрел в траву, на кору дерева — словно там можно было найти ответ. Поднял брови — не от удивления, а от бессилия. Всё вокруг молчало: ни дерево, ни трава, ни пробивающееся сквозь листву солнце не могли подсказать, как поступить. Он снова перевёл взгляд на неё. Пальцы её всё ещё были в его ладони. В висках тяжело и глухо отсчитывались удары, один за другим. Когда их стало слишком много, он невольно сжал её пальцы крепче — будто проверяя, не уходит ли она в яркий бездушный свет, есть ли ещё жизнь в этой руке. И она ответила — слабо, но всё-таки сжала пальцы в ответ. Повернула голову, перевела на него свой потухший, стеклянный взгляд. Он чуть потянул её руку к себе — медленно, без резкости, будто проверяя не только, сопротивляется ли она, но и видит ли она мир и человека перед собой, понимает ли разумом, что с нею случилось. Он был готов к крику, к рывку, к тому, что она вырвется — но не к этому неподвижному, странно спокойному лицу. Он выдохнул чуть медленнее, будто опасался, что резкий вздох снова ударит в висок болью. Она снова отвернулась, вернула взгляд туда же, куда смотрела раньше. Он остался сидеть, всё ещё держа её руку, и наконец глухо спросил по-английски: — Can you stand? Она едва приподняла плечи — то ли ответ, то ли простое бессилие. Он провёл рукой по глазам, сжал пальцами виски, зажмурился. Затем рывком выдернул из земли шпагу, развернул её и привычным движением сунул в ножны на поясе. Она меня вообще понимает? Слышит? Или уже не в состоянии слышать? Он даже на миг подумал, как спросить это по-французски, но слова не пришли. Снова вспыхнуло раздражение — на этот раз с решимостью покончить с этим. Он резко подхватил её под мышки и рывком поднял на ноги. В виске глухо ударило, боль вернулась, но ему было всё равно. Она тихо, глухо выдохнула — не крик, не слово, а звук, похожий на стон. Он дёрнулся от этого звука, отпустил её и отступил на шаг. Она осталась стоять. Сначала показалось, что стоит уверенно. Потом качнулась, будто хотела сделать шаг, — и тут же почти повалилась назад. Он успел поймать её, схватил за плечи, облокотил к дереву, к тому самому, на которое она только что опиралась сидя. Она отвернула голову в сторону, взгляд снова стал стеклянным, и выдохнула глухо, на этот раз со стоном, от которого не отмахнуться. Он держал её за плечи, смотрел пристально и вдруг понял: Damn… ей больно. Она не может идти. Даже шаг сделать не может. Стало ясно: она на грани. Он убедился, что она крепко облокотилась на дерево и не упадёт, отпустил её плечи. Выдохнул в сторону, сжал губы. Ну что ж… забирать тебя отсюда. — Едем обратно, — коротко сказал он. Она чуть повернула голову, но не посмотрела — и этого хватило, чтобы понять: она услышала. Он провёл ладонью по волосам, оглянулся на её лошадь — та всё ещё топталась, будто ждала. Потом на свою. Выдохнул и глухо сказал: — Попытайся постоять. Едем обратно. Я посажу тебя перед собой. Он пошёл к лошадям, поймал повод её лошади, привёл ближе и привязал уздечку к хвостовому ремню своей сбруи, чтобы та шла следом. Вернулся к ней. Она всё ещё стояла, опираясь на ствол. Ладно. Стоит. Значит, не всё так плохо. Он посмотрел на неё, прикинул взглядом и, не говоря больше ни слова, поднял на руки, как есть. Она глухо выдохнула от резкого движения, и он коротко бросил: — Терпи. Дошёл до лошади, остановился, слегка приподнял её, чтобы вывести на уровень стремени. — Попробуй шагнуть, — сказал он по-английски. Не знал, поймёт ли, — но она поняла. Коротко выдохнула, ухватилась за гриву и, едва слышно стонув, перебросила ногу через седло. Села, не споря. Он убедился, что она устроилась, после чего сам вскочил за ней. Лошадь дёрнулась от двойного веса, но он тихо сказал: — Давай, потихоньку. И сам не понял, кому это сказал — ей или лошади. Он выдохнул, резким движением откинул её растрёпанные волосы в сторону, чтобы они не лезли ему в глаза, взял её одной рукой за живот, осторожно, стараясь не задеть там, где больно. — Держись, — тихо сказал он и пустил лошадь шагом. На миг подумал пустить лошадь быстрее, но тут же поморщился. Голова пульсировала всё сильнее, будто в такт её шагам. Она сидела перед ним прямая — не от уверенности, а от того, что была напряжена до последнего сухожилия, держась за живот. Казалось, любое резкое движение заставит её обмякнуть и выскользнуть из седла — увлекая за собой и его. Нет, не хватало, чтобы мы вдвоём здесь рухнули. Тогда уж точно всё. Он коротко ухмыльнулся своим мыслям. Вот это погоня… И сама себя загнала, и меня загнала. Он снова выдохнул, чуть крепче сжал поводья, но не ускорил хода. Лошадь шла ровно, тяжело ступая по мягкой земле, а дыхание обоих всадников смешивалось с тишиной леса. Он выдохнул, глядя вперёд. И вдруг услышал тихое, еле различимое: — Merci. Он чуть не выпустил поводья, дернулся, словно не поверил своим ушам. Боковым зрением глянул на неё — она не обернулась, просто сказала это и снова замолчала. Он коротко кивнул, хотя знал, что она, может быть, этого и не видит. Сделал глубокий вдох, выдохнул уже ровнее, почти спокойно. — Возвращаемся, — сказал он тихо, словно самому себе. Он крепче сжал поводья и повёл лошадь той же ровной, неторопливой рысью.