Останьтесь

Боль в голове слилась в одно тяжёлое, вязкое чувство — уже не стучало в висках, а будто вся голова налита свинцом. Он стёр пальцами липкую кровь, мешавшую взгляду, и на миг задержался, сощурившись, обдумывая, куда она могла уйти. Сквозь редкую, выжженную траву тянулись свежие следы — вдавленные, тёмные, ещё не успевшие осыпаться. Другого пути здесь не было: беглянка мог уйти только вдоль кромки деревьев. Он рванул поводья, лошадь пошла с места, и в следующий миг они уже мчались по узкой полосе между лесом и открытым полем. Тряска отдавалась гулом в голове, каждый удар копыт отзывался внутри, будто железом по наковальне. Кровь стекала по шее, липла к вороту, глаза жгло от пота. Но он не сбавлял хода. Иногда впереди мелькал красный камзол, черные волосы блеском отсвечивали на солнце, исчезая между стволов. Она оглядывалась — коротко, через плечо, — и он видел этот резкий поворот головы, как тёмные волосы откидывались назад. Каждый раз, когда она оглядывалась, он сильнее сжимал зубы. Едь, едь, думал он, чертовка. Я всё равно догоню. На одном из поворотов она исчезла за холмом. Он сбавил ход, вглядываясь в траву и кустарник. Где она? Сухой воздух резал горло, кровь с волосами липла к виску, а ветки деревьев хлестали по плечам и лицу. Всё вокруг сливалось в одно — гул в голове, стук сердца, яркое небо, раскалённая земля. Он снова провёл ладонью по лицу, размазал кровь, и гнев только разгорелся сильнее. Пальцы сами вцепились в поводья, лошадь пошла быстрее. Время будто растянулось. Погоня казалась бесконечной, и всё же каждый миг был ясен до боли. Каждый удар копыт по сухой земле звучал глухо, мерно, как барабан. Каждая ветка, хлещущая по рукам и лицу, словно отсекала мгновение от мгновения. Каждый её поворот головы был подобен шагу стрелки — короткому, точному, и за ним наступала тягучая неподвижность, в которой слышно было только дыхание лошади и собственный тяжёлый стук сердца. Силуэт впереди то исчезал, то мелькал вновь, и он уже не знал, что для него важнее: настичь её или продолжать этот неистовый бег. Погоня становилась чем-то мучительным и неотвратимым; в этой ясности не было облегчения, только нарастающее напряжение, будто сама земля, лес, жара толкали его вперёд и не давали остановиться. Он вдруг понял, что она больше не уйдёт. Мысль пришла коротко, спокойно, и с нею словно что-то переменилось в нём самом. Он перестал гнать лошадь без оглядки; осадил её, дал ей перевести дух. Гнев не ушёл — он словно собрался в одну точку, стал плотнее, тяжелее. Он уже не мчался, а ехал ровно, без спешки, чувствуя, как в груди крепнет решимость. Это было похоже на то мгновение, когда охотник понимает: добыча уже в его власти, и потому можно идти неторопливо, выжидая. Каждое движение становилось медленным и точным; рука на поводьях крепла, взгляд яснел и темнел одновременно. Он был уверен, что настигнет её, — и этой уверенности было достаточно. какой-то момент её не стало видно. Он осадил лошадь и замер, глядя по сторонам. Вокруг стояла высокая трава, густой папоротник, колючие кусты. Когда он остановился, в висках снова застучало так, что потемнело в глазах. Он схватился за голову, на миг закрыл глаза, будто пытаясь удержать мир на месте. Злость поднялась снова — горячая, резкая. “Chasing this damned wench through the woods with my head split open.” Он открыл глаза, вгляделся в траву и кустарник. “Where are you?” И вдруг заметил: свежие следы. Трава примята, земля разрыхлена копытами, зелёные веера папоротника лежали раскинутые по сторонам. Он пустил лошадь рысью — тише, осторожнее. Здесь нельзя было гнать: кусты и корни могли сбить с седла. Боль снова накатила, в голове будто плеснуло горячим. Он остановился, закрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Всё вокруг стало зелёное, тёмное, с яркими бликами пробивающегося солнца. Воздух был тяжёлый, влажный, пахнул зеленью и сырой землёй, густо и немного глухо, будто сам лес дышал ему в лицо. Он снова посмотрел на примятый папоротник. “Took to the underbrush… you won’t get far. You’re here somewhere.” Он натянул поводья и повёл лошадь шагом, готовый в любую секунду увидеть её силуэт меж зелёных зарослей. ***** Она выскочила наружу. Яркий солнечный свет на миг ослепил, обжёг глаза. День был знойный, жёсткий, безжалостно ясный; всё вокруг лежало перед глазами так отчётливо, будто нарочно. Часовой у входа в палатку только растерянно глянул на неё — понять он ничего не успел. Она быстро окинула взглядом лагерь, прошла несколько шагов ровно, будто спокойно, и вдруг кинулась вперёд — мимо тентов, мимо развешенного белья, мимо солдат, которые лишь провожали её взглядами, не понимая, что происходит. В боку резануло огнём — рана напомнила о себе. Она прижала руку к рёбрам, согнулась от боли, но не остановилась. Бежать. Только бежать! — мелькнуло в голове. Справа, у привязанных лошадей, один из солдат сидел в седле, лениво ковыряя что-то в руках. Она рванулась к нему, ухватилась за луку седла и одним рывком сбила его вниз. Солдат коротко выкрикнул — скорее от неожиданности, чем от боли, — и глухо ударился о землю. Она уже была в седле, схватила поводья, рванула их. Лошадь вскинула голову, фыркнула, тревожно переступила. Она ударила её пятками в бока — лошадь рванулась с места. Перед глазами была только узкая полоса между деревьями — туда она и направила животное. Сухая трава хлестала по сапогам, ветки били по лицу, но она пригнулась ниже, прижимаясь к гриве, и гнала вперёд, не разбирая дороги. Солнечный свет слепил глаза, дорога уносилась под копытами, деревья мелькали по сторонам. В ушах гудело, сердце колотилось глухо, словно где-то в груди бил барабан. Она гнала вперёд, не оглядываясь, не думая, куда мчится, — только бы дальше, только бы прочь. Ветер рвал волосы, слёзы текли из глаз от света и встречного воздуха. «Попробуй встань», — мелькнуло в голове, и она сжала зубы крепче. Лошадь несла её всё дальше, и казалось, что теперь уже невозможно остановиться. Она не знала, сколько длилась погоня. Время исчезло. Осталось одно движение — без начала и конца. Всё смешалось: дрожащие ветви, слепящий свет, горячий воздух, боль в боку. Мир плыл перед глазами, как в жарком мареве. В какой-то миг она оглянулась — не выдержала. И словно знала: вдали, между деревьев, мелькнула фигура всадника. «Не может быть», — коротко пронеслось в мыслях, и сердце ухнуло. Она ударила лошадь пятками, погнала резче. Сначала от резкого рывка стало легче, будто воздух прорезало. Но вскоре тело отозвалось: в боку разлилась ноющая боль, каждое сотрясение седла било по рёбрам, в голове всё сливалось, мир становился мутным, зыбким. С каждым рывком седла тело словно деревенело. Не боль — а какая-то тугая неподвижность расползалась изнутри, заполняла живот, грудь, плечи. Казалось, каждое движение даётся с усилием, будто приходится толкать самого себя сквозь густую, вязкую преграду. Дышать становилось труднее; внутри всё напряглось, сжалось в один плотный, неподатливый ком. Лошадь несла вперёд, но казалось, что сама она уже не может двинуться — только держится за седло, чтобы не слететь. Мысли текли рваными обрывками: ещё немного… ещё держись… всё равно… Страх исчез, ярость тоже — осталось только одно: не упасть. Всё, что было вокруг — лес, дорога, жара — уплыло куда-то прочь. Осталась только лошадь под нею и усилие удержаться в седле, пока ноги не подогнутся и руки не разожмутся сами. Силы ушли. Она больше не могла гнать лошадь. Натянула поводья и свернула в сторону — туда, где густые кусты казались хоть какой-то защитой. Лошадь, будто почувствовав её дрожь, замедлилась и сама остановилась. Она сползла вниз, почти обмякла в стременах. Ноги не держали — подогнулись, и земля качнулась навстречу. То ли страх, то ли усталость, то ли всё вместе свело её изнутри. Руки метнулись вперёд, и ухватиться оказалось не за что — только колючие ветки, горячий, душный воздух и тупая, нарастающая боль. Она сделала шаг, ещё один, споткнулась и больно ударилась плечом о ствол. Остановилась, зажмурилась, прижимая руку к боку, пока боль не схлынет. Когда открыла глаза, мир застыл. Сначала перед глазами было только мутное пятно. Потом различила: дерево — ствол высокий, шероховатый, настоящий. Она вцепилась в него одной рукой, словно проверяя, что он есть, а другую прижала к боку, туда, где боль стягивала всё железной хваткой. Тело было тугим, будто натянутым изнутри. Ноги подгибались, не слушались. Медленно, сдерживая стон, опустилась — спиной вниз по коре. Камзол натягивался складками, будто сопротивляясь движению. Она села на землю, дышала тяжело, втянув плечи, словно хотела стать меньше, исчезнуть в зелёной тени. Она выдохнула — долгим, прерывистым дыханием, будто выпускает из себя всё, что держала. И наступила тишина. Густая, неподвижная, как зелёный воздух вокруг. Даже листья казались застывшими, и только перед глазами медленно кружила какая-то мушка. Она подтянула одну ногу к себе — стало чуть легче, будто боль сместилась. Руки сами потянулись к животу; она прижала их, словно старалась удержать эту тупую боль на месте, не дать ей разлиться дальше. Пальцы согрелись, будто от жара под кожей. Она пошевелила ими, медленно отвела руку и посмотрела — на ладони тянулась густая, багровая, липкая жидкость. Мысль не пришла сразу. Она смотрела на пальцы как сквозь сон, не понимая, что это её собственная кровь. Потом медленно, будто во сне, приложила ладонь обратно к животу и сверху положила другую, сжатую в кулак, — так было легче, как будто она могла прижать боль и остановить её внутри. Она вдруг заметила, как дышит. Каждый вдох казался отдельным усилием — осторожным, продуманным, будто стоит только сбиться, и дыхание оборвётся. Воздух входил медленно, тянул грудь изнутри, а выдох выходил тёплым и долгим, словно она сама выталкивала его из себя. Она считала эти вдохи и выдохи, словно держала ими свою жизнь, боясь, что стоит остановиться — и всё прекратится. Она опустила взгляд в траву перед собой. Солнечные блики играли между стеблями, спокойно, безмятежно — будто ничего не случилось. А она сидела — одна, с этим тягучим, тёплым чувством в ладонях, в чужой форме, среди чужого леса, где всё было не её и где никто не знал о ней. Трава перед глазами расплывалась, ускользала куда-то в сторону. Холод прокатился по спине, и где-то внутри нарастало тревожное чувство: сознание уходит. Наверное, это и есть — приближение конца. Одинокое, прозрачное, почти нежное. Так, должно быть, приходит смерть — не с криком, а с тишиной. Сквозь блики солнца, дрожащие на траве. Сквозь тяжёлый, медленный выдох. ***** Он остановился в зелёных зарослях, тяжело дыша. Сквозь шум крови в ушах соображал, что дальше лошадь не пройдёт — слишком тесно, слишком густо. Значит, здесь она спешилась. Он коротко выдохнул, спрыгнул с седла. Оставил лошадь стоять и пошёл по следам примятого папоротника. Кустарник был высокий, цеплял рубаху, рвал тонкую ткань, цеплял бриджи колючими ветками. Он зло выругался, выхватил шпагу и принялся размахивать ею, прорубая путь сквозь кусты, будто вымещая злость на зелёных прутьях. Через несколько шагов, среди деревьев впереди, он увидел лошадь. Она стояла, опустив голову, тяжело дышала после бега. Беглянки не было. Он зло выдохнул, вытер рукавом пот со лба и зашагал туда, сжимая эфес. В голове глухо прозвучало: “Bitch.”