Останьтесь

Он вытер кровь с подбородка тыльной стороной ладони, задержал взгляд на алом пятне на коже. Снова посмотрел на неё: она стояла неподвижно, прямая, сжимала хлыст, потом бросила его к его ногам и медленно отвернулась. Что-то тёмное, тяжёлое поднялось в нём. Что теперь с ней делать? Мысли шли коротко, с раздражением. Они застряли во Франции, завтра их могли перебить всех до одного. Он сам вытащил её из леса, сам отмыл, сам уложил, чтобы она не умерла — и вот теперь? При всех ударить её? Бросить обратно в лес? Швырнуть солдатам? Чего она хочет со своими выходками, со своим непонятным упрямством? Он шумно выдохнул, шагнул к ближайшему солдату и молча взял из его рук приготовленную для неё форму. Тяжёлой, ровной поступью двинулся следом — не окликая, не торопя, с каменной решимостью. Хватит, решил он. Она встанет, переоденется — и уйдёт из его постели. Он отдёрнул полог так резко, что тот хлопнул, и остановился на пороге. Она стояла у стола, повернувшись к нему полубоком; глянула через плечо — спокойно, гордо, с вызовом. Он ожидал иного: что она хотя бы опустит глаза, смутится. А она стояла, словно здесь хозяйка, а он — гость. Злость всколыхнулась мгновенно, но он не двинулся с места. Молча швырнул ей свёрток. Тот глухо ударил её в живот, туда, где ещё ныла рана. Он указал пальцем, коротко, хрипло сказал: — Change. Now. Она едва заметно качнула головой — как будто говорила «нет». В её взгляде мелькнуло холодное, сдержанное презрение. После того, как он был милосерден, когда она лежала без сознания, а он её умывал и укладывал, видел её кровь и её беззащитность — теперь он приказывал ей, словно солдату. Она прижала форму к груди, выпрямилась, сдерживая боль и обиду, будто проверяла его. Согнулась на мгновение, выдохнула сквозь зубы, но не издала ни звука — лишь выпрямилась ещё выше. Что он сделает теперь? Вышвырнет её к костру, заставит маршировать? Он прищурился. Ну, не хочешь — посмотрим. Он резко развернул стул, сел верхом, опершись руками о спинку. Так и остался сидеть, заслоняя выход, глядя на неё спокойно, но жёстко. Начала — продолжай. Он не отводил взгляда, только ждал. Она почувствовала, как ком подступает к горлу. Слёзы рванулись наружу, но она их удержала. Развернулась, повернувшись к нему спиной, и ещё раз взглянула через плечо — будто проверяла, не дрогнет ли он. Если он хочет смотреть — пусть смотрит. Но он увидит лишь то, что она позволит. Она резко дёрнула за шнуровку на горле рубашки. Он заметил это движение, угол его губ чуть дрогнул — почти ухмылка. Значит, всё-таки подчиняется приказу, мелькнуло у него. Она медленно вытянула шнур до конца, раскрыла ворот и, стоя к нему спиной, позволила рубашке соскользнуть с плеч и упасть на пол. Спина её оставалась прямой, голова чуть повернута — ровно настолько, чтобы видеть его краем глаза. Когда ткань соскользнула, он непроизвольно выдохнул. Глаза его чуть расширились — словно только теперь он видел её по-настоящему, не как днём, когда сам её раздевал и отмывал от крови, нарочно отводя взгляд и повторяя себе: не думай об этом, это не повод. Тогда она была бледна, без сознания, почти не жива — лишь тело, которое надо спасти. Теперь она стояла прямая, живая, горячая, дышащая. И это раздевание, вынужденное, злое, оказалось сильнее любого взгляда. Ткань, скользнув по её спине и бёдрам, будто ударила его по сознанию. Он только крепче сжал пальцы и глубже опёрся на спинку стула. Она уловила его короткий, тяжёлый выдох — или показалось, но этого хватило, чтобы что-то хлестнуло внутри. Значит, смотрит на неё не только как на пленницу. Как на женщину. Мысль обожгла, и вместе с ней пробежал холодок. Страх был мгновенный, почти звериный. Она не успела понять, чего боится, но вспомнила, как днём, едва очнувшись, видела, как он вошёл: рывком, резко, задёрнул полог, затаился, глядя на неё. Достаточно было одного взгляда, чтобы заметить, как он двигается — не медленно, не грузно, а как хищник, готовый броситься. И теперь, с этим его выдохом, будто проснулось то же самое. Она слишком живо представила, как эти руки могут схватить её за горло, прижать к кровати. Видение обожгло изнутри, так что она едва удержалась, чтобы не вздрогнуть. Господи, даже если она закричит, никто не поможет. Но она не показала страха. Медленно развернулась к нему лицом, заложила руки за спину, встала прямо, ноги чуть расставлены — как солдат. Взгляд её был спокоен, ровен, без мольбы, но и без вызова. Приказ исполнен. Она готова. Он сидел, глядя на неё тяжёлым взглядом, потом резко поднялся. Стул со скрежетом отлетел в угол палатки. Лицо его оставалось неподвижным, только глаза потемнели и стали глубже. Она видела этот взгляд — и внутри всё сжалось, но она не дрогнула. Он сделал шаг. Второй. Она стояла, не шелохнувшись, пока между ними не остался один единственный шаг. И тогда — резким, стремительным движением, почти тем же, каким он когда-то отдёргивал полог, — она повернулась к столу, схватила бутылку и, размахнувшись со всей силой, обрушила её на его голову. Тишину палатки разорвал сухой, звонкий треск — бутылка ударила о череп так, что звук раскатился по палатке, как хлёсткий выстрел. На миг всё исчезло. Будто колокол ударил в упор: в ушах загудело, в глазах разлился белый свет, всё расплылось и ушло в глухую тишину. Он пошатнулся, ноги подкосились; он опустился на колени, одной рукой вцепился в край кровати, другая тяжело ударилась о пол. Сознание уходило, мир плыл, растворялся. Время плавилось. Постепенно вернулись очертания: сперва серый, пятнистый пол под руками, затем тёмные тени стенок палатки. Он попробовал подняться — голова отозвалась тупым, гулким стуком, будто железо ударило по железу. Тело обмякло, но он выпрямился, хватаясь за край кровати. Попробовал шагнуть — и пол ушёл из-под ног. Пришлось ухватиться за спинку стула, чтобы не рухнуть снова. Наощупь добрался до выхода. Пальцы дрожали, не слушались, скользили по ткани, пока не ухватили полог. Дёрнул его — и в глаза ударил резкий свет. Он сощурился, свет резал глаза, и от этого стало ещё хуже: мир качнулся, перед глазами поплыли жёлтые и белые круги. Он поднял руку к голове. Под пальцами почувствовал густое, липкое тепло, пряди волос слиплись. Кровь тянулась за каждым движением, как смола. Запах железа ударил в нос — резкий, сладковатый. Он посмотрел на руку — вся ладонь была багряная. «Чёрт… опять», — мелькнуло зло, коротко. Сухим движением вытер пальцы о низ рубашки, оставив широкую тёмную полосу, и медленно выпрямился, глубоко вздохнув. Он остановился, будто не зная, что делать, — стоял, опершись рукой о край палатки, глядя в землю. Мир всё ещё плыл, в ушах звенело, будто колокол не умолкал. Вдруг, словно из пустоты, мелькнул силуэт солдата. Губы его шевелились, но звука не было — лишь беззвучное движение рта. Потом сквозь звон, прорезав его, донёсся глухой, дрожащий голос: — Сэр… сэр… она… она умчалась на лошади! Он моргнул, будто не понял слов. — На какой, чёрт побери, лошади? — спросил сипло, с трудом разжимая губы. Солдат замахал руками куда-то в сторону лагеря, показывая. Он медленно повернул голову, стиснул зубы — боль в висках резанула, голова готова была лопнуть. И только теперь мысль прорезала туман, сложилась ясно: она сбежала. Конечно, сбежала. В его униформе. Английской. Если её схватят французы — всех их перебьют. Её надо догнать. Немедленно. Он огляделся. Недалеко, цепочкой, стояли человек десять солдат, рядом сержант; все молчали, не двигаясь, и только глазами следили за ним. Часовой у входа в палатку стоял растерянный, словно обмяк, опустив плечи. Сбоку, почти бегом, подлетел Хендерсон; лицо его было бледно, и в нём читался почти ужас. — Сэр, — выдохнул он, — отправить за ней? Капитан снова провёл рукой по щеке, смахивая вязкую, багряную кровь, и резким движением вытер ладонь о край рубашки. Он прищурился — то ли от света, то ли от боли, — и глухо, коротко ответил: — Я сам. Потом перевёл взгляд на сержанта, стоявшего чуть в стороне, и так же глухо бросил: — Лошадь. Бегом. Подошёл Свифт — не торопясь, без лишнего шума. Он остановился рядом, серьёзно посмотрел на капитана, но ничего не сказал. Хендерсон резко повернулся к нему, почти с отчаянием: — Майор, скажите ему… какая лошадь? У него половины лица не видно, кровь глаза заливает! Свифт молча наблюдал, как сержант подвёл лошадь. Капитан шагнул к ней — движение вышло резкое, но чуть неточное, словно мир всё ещё плыл. Он схватил повод за гриву, на миг замер, будто собирая все силы, а потом рывком взлетел в седло — резко, с той военной выучкой, что делала движения чёткими, даже когда тело едва держалось. Лошадь вздрогнула, переступила, прерывисто фыркнула, словно тоже почуяла его ярость и удерживала нетерпение. Он осадил её, стиснув колени и рванув поводья, глубоко втянул воздух сквозь зубы. Спина его выпрямилась, лицо застыло, только багровая полоса на щеке темнела и расползалась всё шире. Казалось, каждый мускул в нём кричал от боли, но ни один не дрогнул. Солдаты вокруг стояли неподвижно, будто и они затаили дыхание, дожидаясь его приказа. Некоторые переглянулись, едва заметно шевельнув плечами, словно готовы были рвануться по первому слову. Сержант, державший поводья, опустил глаза, лицо его было напряжено, будто он ждал приказа, которого не хотел услышать. Лошадь перебирала копытами, ломая сухие ветки под ногами; этот редкий звук казался оглушительным в общей тишине. Свифт поджал губы, следил за ним пристально и, не отводя взгляда, коротко сказал Хендерсону: — Не надо. Он помолчал, и голос его прозвучал глухо, почти сурово: — Если он пошлёт за ней людей, они догонят. Но вернут её избитой, связанной… а может, хуже. Это будет убийство — медленное и позорное. Хендерсон побледнел, сжал кулаки, но ничего не ответил — только опустил взгляд, признавая его правоту. Свифт выдохнул, и голос его стал совсем тихим, взгляд — серьёзным, почти мягким: — Пусть сам решит. Она далеко не уйдёт. ***** Когда бутылка обрушилась на голову офицера, показалось, будто где-то рядом ударил колокол. Или это только ей чудилось — от того напряжения, что разлилось в её прямой спине и гордо поднятой шее. Он обмяк, с глухим стоном качнулся и почти рухнул на пол, освобождая проход. Она выскользнула наружу за его спиной; дневной свет резнул глаза, на миг всё потемнело. Она остановилась, перевела дух и быстрым шагом пошла прочь. В двух шагах стоял часовой; он только повернул к ней голову, но не двинулся. Она оглянулась. В десяти шагах, под деревом, стояла лошадь; на ней, боком, сидел солдат без рубахи. Маргарита стремительно подбежала, ухватилась за луку седла и одним рывком очутилась за его спиной. Солдата сдёрнуло вбок — он вскрикнул и упал на землю, выкрикнув по-английски: — Bloody hell! Она схватила поводья, потянула их на себя — лошадь вскинула голову и зафыркала. Маргарита ударила её пятками в бока, и та рванула с места. Впереди, меж деревьями, тянулась узкая полоса выжженной травы. Она направила лошадь туда. Трава, сухая и ломкая, хлестала по сапогам; копыта стучали глухо, выбивая комья земли. Всё вокруг стало странно ясным: воздух дрожал от света, каждая ветка, каждая тень казалась острой и неподвижной. Казалось, время замедлилось, и она, сжав зубы, не чувствовала ничего, кроме хриплого дыхания лошади и быстрого биения своего сердца.