Останьтесь

Маргарита, не поднимая головы, видела всё — сквозь ресницы, сквозь упавшую на лицо прядь волос. Лишь когда шаги стихли и тишина вернулась, она медленно приподнялась на локтях. Тело всё ещё казалось чужим, тяжёлым, но в голове прояснилось: она наблюдала за всем — не только глазами, но и кожей, будто впитывала каждое движение, каждый звук. Несколько мгновений она сидела неподвижно, глядя в сторону входа, потом медленно выдохнула. «Ах вот как…» — подумала она, и холодная ясность пришла внезапно: мальчишке сейчас достанется. Заслужил ли он это? Не успев додумать, она поднялась, шагнула к выходу, отдёрнула полог и выглянула наружу. Перед глазами раскинулся лагерь — тот самый, залитый дневным зноем и пылью. В отдалении стояла плотная группа — два десятка солдат, выстроившихся вплотную, молча, не шевелясь, словно заворожённые тем, что происходило впереди. До её слуха доносились сухие, резкие щелчки — звук хлыста, и за каждым из них следовал тонкий, сдержанный всхлип. Детский голос. «Мальчишка», — поняла она. Маргарита вышла наружу, щурясь от солнечного света. На мгновение прикрыла глаза ладонью, чтобы привыкнуть к белизне дня, и пошла прямо — не спеша, но твёрдо, с решимостью человека, который хочет видеть, что происходит. Чем ближе она подходила, тем яснее становились звуки: короткий сухой свист, удар, и вслед за ним — сдержанный, рваный вдох мальчишки. Ещё удар. И снова — приглушённый всхлип, едва слышный, но оттого только острее режущий слух. Подойдя почти вплотную, она остановилась за спинами солдат. Её ещё не заметили. Мужчины стояли молча, вытянувшись, и казалось, тишина сгущалась между каждым щелчком хлыста. Маргарита вытянула руки и с силой раздвинула плечи двух ближайших солдат. Те обернулись, но не преградили путь — лишь отступили в стороны, удивлённо, молча. Она шагнула между ними, плечо за плечом, словно пробивая себе дорогу сквозь стену. Солдаты расступались, провожая её взглядами, но никто не сказал ни слова. Тяжёлое, почти осязаемое напряжение повисло в воздухе. Она вышла за последнего и остановилась. Перед ней открылась картина: стог сена, в пыли и солнечном мареве; перед ним, на коленях, заваленный вперёд, — тот самый мальчишка. Его тонкие плечи вздрагивали от каждого удара, но он не плакал, лишь сжимался, подставляя спину под следующий свист. Он был в рубашке и штанах, и всё же казался совсем беззащитным. Над мальчиком стоял капитан — твёрдо, без лишних слов. Хлыст взлетал и опускался с сухим свистом, отмеряя удары один за другим. Он бил ровно, как бьют солдат за провинность: без гнева, без спешки, просто исполняя наказание. Маргарита видела порку не раз — на дворах и в армейских лагерях. Солдат могли положить на козлы и отвесить дюжину, а то и полсотни ударов кошкой по голой спине — за пьянство, за драку, за дерзость сержанту. Удары были страшные, до крови, но она видела и то, как те же солдаты поднимались, застёгивали мундир и шли строем — так, будто наказание было лишь частью службы. Здесь всё было иначе. Мальчик был в одежде, рубаха только прилипла к спине от пота, и каждый свист хлыста отбрасывал его вперёд, но он держался. Не плакал, только сжимался, будто стараясь стать меньше, переждать. Она поймала себя на том, что считает удары, даже не думая об этом. Каждый сухой щелчок в тишине зноя звучал почти оглушительно, словно рассекал сам воздух. «Восемь», — прозвучало в голове, когда очередной удар пришёлся на спину мальчика, и в тот же миг она оказалась уже на полшага впереди солдат. Маргарита подняла глаза на капитана. Он заметил её, остановился. Несколько долгих секунд он смотрел на неё молча, затем переложил хлыст в левую руку и протянул рукоятью вперёд. — Мадам, — произнёс он коротко, сухо. Она задержала взгляд на его лице — взгляд был ровный, непроницаемый. Сделала два медленных шага, протянула руку и резко, почти хищным движением, выхватила хлыст. Капитан едва заметно кивнул, заложил руки за спину и встал полубоком к ней, лицом — к мальчику, словно ставя её на своё место и принуждая продолжить начатое. Маргарита перевела взгляд. В двух шагах от капитана стояли офицеры, развернувшись к ней почти так же, полубоком. Их лица были неподвижны, но оба смотрели на неё. Старший, с сухим лицом, чуть наклонил голову вперёд и глядел исподлобья, будто проверяя, на что она решится. Его взгляд скользнул от мальчика к капитану, потом — к женщине. В этом взгляде не было ни удивления, ни любопытства — лишь тихое, внимательное ожидание. Он видел, как женщина шагнула вперёд, как капитан протянул ей хлыст, и уголок губ Свифта чуть дрогнул — то ли усмешка, то ли мимолётная тень. "Ну, капитан," — подумал он сухо. — "Вот и дождались." Он не двинулся. Не вмешался. Только чуть сузил глаза, когда хлыст оказался в руках женщины, и медленно перевёл взгляд обратно на капитана. Женщина сделала шаг ближе к мальчику. Хлыст казался лёгким и чужим в руке. Она коротко провела ладонью по рукояти, примеряясь, как его держать, как бить. На мгновение её взгляд скользнул по сторонам — на офицеров, стоявших сбоку, на неподвижную фигуру капитана, на худые плечи мальчика и его спину, на холщовую рубашку, натянутую и прилипшую к коже. Под тонкой тканью проступали красные полосы от ударов, каждая — свежая, ещё влажная. Она глубоко вдохнула, и плечи едва заметно расправились. Размахнулась резко, от плеча. Хлыст рассёк воздух со свистом — звонким, злым, не таким, каким он звучал, когда бил капитан. Но удар не лёг на спину мальчишки. Развернув корпус в движении, она вложила в удар всю силу, и гибкий ремень хлыста описал дугу и со свистом обрушился сбоку — на лицо капитана. Раздался глухой, плотный звук, будто ударили мокрой кожей о плоть. Удар был хлёсткий, резкий — звук разорвал воздух, будто щёлкнули мокрой кожей о камень. Капитан дёрнулся, голова ушла в сторону, и он, потеряв равновесие, шагнул назад. На лице тут же вспухла ало-красная полоса, из неё тонко, но сразу же потекла кровь. Кровь выступила и из уха, и из рассечённой губы, медленно сбегая вниз, по щеке, по подбородку, к шее. Он схватился обеими руками за лицо, сжав его ладонями, и несколько мгновений стояла тишина — густая, гулкая, так что слышно было только его хриплый вдох. Маргарита стояла прямо перед ним, всё ещё с хлыстом в руке, не двигаясь. Она не опустила взгляд, не отвела глаз — будто ждала, пока он выпрямится, откроет глаза и посмотрит на неё. Он медленно убрал ладони, глянул на собственные пальцы — красные от крови, провёл ими по губам, стирая багровую влагу, и только тогда поднял взгляд на неё. Всё вокруг застыло. Солдаты стояли полукругом, никто не шелохнулся — приказа не было. Те, кто должен был его отдать, молчали: капитан по-прежнему смотрел на свои пальцы, окрашенные кровью. Маргарита не моргнула. Медленно, обеими руками, она переложила хлыст перед собой, согнула его в дугу, будто проверяя гибкость кожи, и, чуть подняв подбородок, не отводя взгляда от лица замершего капитана, резким движением швырнула хлыст вниз — под ноги, между ними. Он упал с сухим щелчком, и тишина вокруг стала ещё гуще. Капитан медленно поднял глаза. Взгляд его встретился с её взглядом, тяжёлым, почти неподвижным. Он не двинулся, не сказал ни слова — словно что-то решал, взвешивал, и вся рота, не дыша, ждала, куда качнётся эта невидимая чаша весов. Маргарита медленно развернулась к солдатам, стоявшим за её спиной. Те расступились без слова, провожая её взглядами: кто-то с недоумением, кто-то опустив голову и глядя исподлобья. Она шла между ними, касаясь плечами, и никто не попытался задержать её. Шаг её казался ровным, спокойным, но внутри каждое касание земли босыми ступнями отзывалось ударом — поднималось выше, в колени, в грудь, в голову, гулом отдавалось в висках. Она не обернулась. Шла прямо к палатке, а за спиной снова повисла напряжённая тишина лагеря. Капитан остался стоять, не двигаясь, глядя ей вслед. Потом медленно поднял руку и провёл пальцами по губе, размазав горячую, тягучую кровь по щеке. На миг задержал взгляд на окровавленных пальцах, прищурился и коротко, хрипло выдохнул — от боли, будто только теперь позволив себе её почувствовать. В этот момент офицеры, до того стоявшие неподвижно, словно ожили. Хендерсон сделал шаг вперёд и на мгновение замер, будто колеблясь, стоит ли вмешиваться. Свифт же быстро оказался рядом с капитаном; в руке у него откуда-то оказался чистый белый платок. Он всмотрелся в лицо Паркера с серьёзной озабоченностью и тихо сказал: — Сэр… Паркер резко отмахнулся, не взяв платка, и бросил на Свифта короткий, раздражённый взгляд, обрывающий любые слова. К капитану подошёл один из сержантов, вопросительно взглянул на него, словно ожидая приказа. Паркер кинул на него короткий взгляд, резкий, обрывающий, и отрезал: — В сторону. Сержант молча шагнул вбок, и солдаты, услышав это, расступились, открывая проход. Капитан сделал несколько шагов к стоявшему в стороне солдату — у того через руку была перекинута та самая униформа, которую Бен нёс для женщины. Паркер выдернул из-за пояса полу рубашки, вытер о неё пальцы, размазывая кровь, потом резко схватил свёрток, не сказав ни слова, и развернулся. Он прошёл через расступившихся солдат, тяжело, но уверенно, и направился к палатке, куда ушла женщина. Солдаты молча провожали его взглядами. Свифт чуть прищурился, шагнул вперёд и коротко бросил: — Ну что застыли? Кончено представление. По местам — бегом! Голос был сух, но без лишней резкости; сержанты подхватили команду, и солдаты один за другим начали расходиться, кто быстрым шагом, кто почти вприпрыжку, как после смотра. Поляна снова постепенно опустела, остались лишь запах пыли и примятая солома. Свифт стоял, сжав губы, глядя в спину капитану, который уже скрылся за пологом своей палатки. Он чуть качнул головой, будто ставя невидимую точку, и подошёл к Хендерсону. — И что теперь? — тихо спросил тот, приподняв бровь. Свифт помолчал, задержав взгляд на палатке, и наконец ответил коротко: — Пошли. Сам разберётся. Они оба развернулись и спокойным шагом направились обратно к офицерскому столу. Офицеры уже почти дошли до тента, когда их догнал сержант. Он остановился, вытянулся по стойке, голос его был пониженным, почти осторожным: — Сэр… что делать с барабанщиком? Приказ продолжать? Свифт замедлил шаг, глубоко выдохнул, будто стряхивая с себя жару и напряжение, и повернулся к нему. Сержант стоял неподвижно, но взгляд его был внимательным, ожидающим. — Не надо, — сухо сказал Свифт. — Он всё понял. Передай ему: если рот откроет — получит вдвое больше того, что осталось. — Есть, сэр, — коротко ответил сержант, развернулся на каблуках и почти бегом двинулся обратно, к стогу, где всё ещё стоял на коленях Бен.