Останьтесь

Он вошёл в палатку; полог мягко качнулся за его спиной и снова опустился. Внутри было полутемно, солнечные пятна едва пробивались сквозь брезент, расплываясь на полу. Паркер остановился у входа, не двигаясь, и медленно перевёл взгляд на женщину. Она лежала на кровати на животе, голова повернута к столу, густые волосы рассыпались и почти скрыли лицо. Согнутая рука покоилась у щеки, на безымянном пальце мерцал её тяжёлый перстень с аметистом. Он почувствовал, как в груди вскипает раздражение. Ему ясно помнилось собственное: «Вон из моей кровати» — и это была не фигура речи, не игра. Покрывало, которое он сорвал и швырнул на пол, снова покоилось на ней, как будто его слов никогда не было. Он сжал губы, медленно выдохнул. Всё в этой позе — мирное дыхание, распущенные волосы, беззащитный изгиб спины — бесило. Она спала сладко, как человек, которому здесь хорошо. Он ещё раз выдохнул, глубже, почти сквозь зубы. Не тащить же её теперь силой на улицу, в пыль и жару. Если спит так тихо — значит, так ей лучше. Раздражение медленно уступало место собранности. Но и мысль не отпускала: «Ну и что? Мне сидеть около тебя весь день, как гувернантке, ждать твоего пробуждения? Нет, мадам. Поговорить с вами нужно — и лучше сейчас». Он бросил короткий взгляд на стул у входа, где лежал его чёрный хлыст. Протянул руку, взял его под мышку и двинулся вперёд. Через два шага остановился у кровати. В правой руке он держал оловянную тарелку с виноградом. Взял одну ягоду, раздавил зубами, проглотил, глядя на женщину. Ничего не изменилось: она спала, ровно дышала, спина тихо приподнималась и опускалась в такт дыханию. Паркер медленно скользнул по ней взглядом. «Очень удобно», — подумал он и взял ещё одну ягоду. Сок брызнул во рту, и он с досадой разжевал её, будто виноват был виноград, а не эта дерзкая француженка, снова решившая лежать в его кровати, как ни в чём не бывало. «Говоришь, не шлюха. Хоть бы имя назвала. Впрочем, зачем мне твоё имя? Я что, собираюсь представлять тебя в штабе? В Пруссии… да, там бы я тебя пристроил — в какой-нибудь комендантский дом, к офицерским жёнам, и будь добра шить перевязки для раненых. А здесь… здесь ты как камень у меня на шее. Разве что снова в телегу, и тащить до самой Пруссии. Но кому ты там нужна, француженка?» Он снова выдохнул, почти процедив слова сквозь зубы. Взял ещё одну виноградину и начал жевать медленно, раздумывая, не сводя с неё глаз. Он жевал медленно, чувствуя, как сок вязко растекается во рту. Мысли не складывались в чёткий порядок — в жаре они текли, размывались, как расплывающаяся на солнце чернила. Он стоял, глядя на женщину, и в голове звенела тягучая пустота. И вдруг — вспышка: «Такого ещё не было. Чтобы такие сладкие француженки в походе сами устраивались у меня в постели». Он беззвучно хмыкнул, уголок губ дёрнулся. «Может, вы, мадам, и будете сладким утешением за то, что мы застряли здесь, на вашей земле?» Мысли снова разошлись, оставив раздражение, сухое и чёткое, как приказ. «Нет уж. Ты опять прикрылась покрывалом. Я ясно дал понять, когда сорвал его и бросил на пол: вставать — значит вставать. Я не намерен наблюдать здесь женские хитрости или истерики. Это армия». Он взял ещё одну ягоду, положил её в рот и раздавил зубами, сок холодком прошёл по горлу. Затем медленно, почти бесшумно, поставил оловянное блюдо с виноградом на стол. Правой рукой вынул хлыст из-подмышки, а левой невольно коснулся расстёгнутого ворота рубашки, будто поправляя его. Движение вышло странно личным, неосознанным — как жест, идущий из самого низа, из тела, а не из головы, будто что-то глубоко внутри готовилось шагнуть вперёд. Он чуть повёл плечами, как будто сбрасывал с них тягучее оцепенение, пошевелил челюстью — глухое, горячее движение, характерное для мужчины, который говорить не собирается, но уже принял решение. Медленно поднял руку с хлыстом, едва заметно повёл кистью и поддел кончиком край покрывала. На мгновение задержался, бросив быстрый взгляд на лицо женщины — ни малейшего движения. Она спала или делала вид, что спит. «Ну-ну, мадам… спите? Или нет? Позволяете?» — мелькнуло сухо, почти зло. Он медленно повёл кончиком хлыста дальше, увлекая ткань покрывала к коленям. И остановился. Рубашка была задрана до самой талии, и между её подолом и краем покрывала не было ничего. Перед ним лежала обнажённая по пояс женщина, светлая кожа чуть блестела в полосе дневного света. Он замер, рука с хлыстом застыла у её колен, будто не зная, что делать дальше. В голове короткой вспышкой: «Не так, как днём, когда я тебя раздевал. Не так.» Он не шевелился. Смотрел молча, взгляд упёрся в одну точку, и даже жевание прервалось, ягода проглочена почти целиком. В теле поднялось горячее, тянущее — та самая первобытная реакция, от которой любой другой мужчина шагнул бы ближе, наклонился, коснулся. Он медленно выдохнул, чувствуя, как напряглось всё — плечи, челюсть, пальцы на рукояти хлыста. В голове, тягуче, почти лениво, сформировалась мысль: «А кто об этом узнает? Я не собираюсь отчитываться о тебе. Ты — никто. Мы отрезаны от штаба, от союзников. Мадам, по сути, я могу сделать всё, что захочу, и избавиться от тебя — и никто не узнает, что ты когда-то была здесь.» Мысль прозвучала как угроза, как проверка на вкус. Но рука его не двинулась. Он знал, что не коснётся — не может. Он был офицер. Тронуть её — значило обесчестить её и себя. Он стоял, напряжённый, как струна, и касался её лишь самым кончиком хлыста, будто проверяя границу — её и свою. На пару мгновений всё в голове растеклось, стало вязким и бесформенным. Звуки лагеря исчезли, словно их отрезало: сержант где-то орал на солдата, кто-то звенел посудой, кто-то пел, но теперь всё это звучало глухо, издалека, будто сквозь воду. Мир сузился до одной линии — её обнажённой спины и бёдер, до этой белой кожи, до которой оставалось два шага. Кровь ударила в виски глухо и горячо, пальцы крепче сжали рукоять хлыста, челюсть едва заметно двинулась. Он подумал коротко, почти спокойно: «Даже объяснять не придётся. Так будет проще всего. Взять тебя сейчас — и всё. Вопрос закрыт, мадам. Кто ты, зачем ты здесь — больше неважно». Мысль прозвучала ровно, как приказ. Но рука не двинулась дальше. Он стоял, замерев и наблюдая сверху вниз, и касался её лишь самым кончиком хлыста, словно чертил невидимую границу — тонкую линию, которую можно было бы переступить. И тут — резкий звук: полог палатки с силой откинулся. Бен буквально влетел внутрь, запыхавшийся, с торчащими вихрами. На одной руке, прижатой к груди, аккуратно висела перевешенная униформа, в другой он держал жестяную кружку с ручкой, из которой ещё плескалась вода. Паркер медленно повернул голову — не сразу, не торопясь, будто это движение само было наказанием. Он лишь на пол-оборота скосил взгляд, и мальчишка увидел его лицо: резкое, с прищуром, угол рта чуть дёрнулся в сторону, делая выражение угрожающе жёстким. Бен застыл, глядя куда-то поверх плеча капитана, как на построении, но всё равно успел увидеть всё: и хлыст в руке, и откинутое покрывало, и то, что капитан смотрел не на лицо женщины, а на её обнажённые бёдра. Он вздрогнул, будто от удара. Резко отвёл глаза, но дыхание его так и не выровнялось — то ли от бега, то ли от того, что успел увидеть. Паркер шагнул к нему — медленно, сдержанно, но от этого ещё страшнее. Взял мальчишку за ухо и рванул вверх — ровно настолько, чтобы тот зашипел от боли и прикусил губу. — Вон. — Голос капитана был низкий, глухой, без крика, но так, что спорить было немыслимо. Он вывел его наружу, не отпуская уха, и повёл прочь от палатки. Солдаты, что сидели в тени у костра, вскинулись, поднялись на ноги, но капитан не сказал ни слова. Он шёл, держа барабанщика за ухо, мимо всей роты, и никто не осмелился спросить, что происходит. Паркер свернул за палатки, к краю лагеря, где на солнечной поляне лежал стог сена, ещё не разобранный на подстилки. Там он резко толкнул мальчишку вперёд — тот рухнул на колени, цепляясь руками за сухую колкую солому. Паркер не произнёс ни слова, но, проходя мимо сержанта, метнул на него такой взгляд, что тот мгновенно вскочил и, не задавая лишних вопросов, коротко кивнул и пошёл вдоль лагеря, подзывая ближайших солдат. Мальчишка стоял на коленях, опустив голову так низко, что лицо почти утонуло в сухой колкой соломе. Он уже скривился, будто от боли, хотя хлыст ещё не взлетел. У офицерского стола Свифт первым заметил капитана, стоящего в стороне с барабанщиком на коленях. Он прищурился, поджал губы и процедил сухо: — Быстро же он… Хендерсон, сидевший рядом, чуть покачал головой, отодвинул кружку, встал и коротко бросил: — Пошли. Оба офицера двинулись к месту наказания — без спешки, спокойным, размеренным шагом, как и подобает старшим. Их фигуры выделялись на фоне лагеря, и солдаты, уже начавшие собираться ближе, расступались, пропуская офицеров вперёд. Несколько коротких окликов сержанта — и через минуту у стога уже собралась пара десятков солдат. Жара гнала их из камзолов: кто-то был в длинной холщовой рубахе, расстёгнутой на груди, кто-то — закатав рукава до локтей, а пара самых молодых сняли рубахи совсем и стояли голые по пояс, блестя потом. Лица были разные: один смотрел пристально, с любопытством, другой — с отсутствующим видом водил глазами по деревьям за лагерем, пара перешёптывалась, быстро умолкая, если на них бросал взгляд сержант. Несколько коротких окликов сержанта — и через минуту у стога уже собралась пара десятков солдат. Дневная жара заставила многих снять камзолы и остаться в одних рубахах, кто-то закатал рукава, а кто-то и вовсе ходил голый по пояс, с ремнём на бёдрах и мушкетом, прислонённым к плечу. Их лица говорили разное: один, чуть прищурясь, с любопытством следил за каждым движением капитана, другой стоял с пустым взглядом, словно рассматривал кроны деревьев за лагерем, пара молоденьких солдат перешёптывались, стараясь делать это так, чтобы не слышал сержант. Шорох стих, когда офицеры двинулись с тента. Свифт и Хендерсон шли размеренным, спокойным шагом, будто на смотровой плац, и встали чуть сбоку от солдат — так, чтобы видеть всё лучше других, но не смешиваясь с толпой. Хендерсон сцепил руки за спиной, посмотрел спокойно, чуть прищурясь, и негромко спросил: — В чём причина наказания, капитан? Паркер не отрывал взгляда от мальчишки, стоявшего на коленях, и ответил коротко, сухо, так, как полагалось по армейским правилам: — For breach of camp discipline. Entered an officer’s tent without leave. Солдаты стояли уже полукругом, сержант проверил, что все, кто должен, здесь, и отступил в сторону. Тишина легла почти торжественная, как на построении. Свифт ничего не сказал. Он медленно заложил руки за спину, угол его рта чуть тронуло едва заметное движение — не то усмешка, не то холодная отметка происходящего. Но затем глаза сузились, взгляд стал строже, и улыбка сошла. И когда стало ясно, что собралось достаточно людей, капитан поднял хлыст. Первая полоса разрезала воздух с сухим свистом.