Останьтесь

Часть 8. Она медленно приподнялась, сперва опершись на локти, потом на край стола, и, наконец, сумела удержаться. Глубоко вдохнула, но виски пронзила тупая боль, и всё вокруг словно поплыло. Мир казался и чужим, и до странности явственным. Её взгляд упал на стул. На красный английский мундир. На белый, тщательно напудренный парик, аккуратно положенный рядом. Вещи оставались на местах — упорно, как доказательство того, что всё происходящее не сон. Она съёжилась — не от страха уже, а от того смутного, зудящего чувства тревоги, которое бывает в миг, когда понимаешь: отступать некуда. С усилием покачала головой, почти сердито, как человек, очнувшийся и вдруг осознавший свою беду. Что они здесь делают? Что я здесь делаю? Что всё это значит? И тогда мысль пришла ясно, без колебаний: Я должна увидеть. Должна знать, где нахожусь. Должна выйти. Осторожно поднялась, крепко ухватилась за край стола и перенесла вес на ноги. Всё тело дрожало, но повиновалось. Сделала шаг, другой — и подошла к выходу из палатки. Там, за тяжёлым пологом, её ждал ответ — и, может быть, не только ответ. Она отдёрнула ткань. Свет ударил в глаза — белый, летний, резкий, как молния. Она невольно отпрянула, прикрыла лицо ладонью. На кожу лёг тёплый воздух, в ноздри ударил запах пыли. Где-то вдали звучали мужские голоса, смех, звон металла. Она шагнула наружу. Полог за её спиной опустился, а прямо перед ней, всего в нескольких шагах, стоял часовой — совсем молодой, в белых бриджах и жилете, несмотря на жару, с мушкетом в руках. Он услыхал её шаги, обернулся и тут же выпрямился в стойку. Она остановилась, посмотрела на него — и всё поняла. Охрана. Они её стерегут. Она глубоко вздохнула, медленно огляделась. Палатка, в которой она находилась, стояла в стороне, почти на краю лагеря. Чуть дальше — ещё две или три большие палатки: офицерские, она знала этот вид. По форме, по размерам, по порядку вокруг — всё было ясно. Настоящий военный лагерь. Временный, полевой. Меж палаток сновали люди: кто-то в одних штанах, босиком по пыльной траве, с обнажёнными плечами; кто-то развешивал намокшие рубахи, кто-то точил штык, кто-то сидел на корточках, переговариваясь и смеясь — удивительно спокойно, будто войны вокруг не было. Вдалеке заржала лошадь. Воздух был полон запаха пыли, пота, сухого сена и конских копыт. Она обернулась и увидела тент — полотно, натянутое меж двух шестов, дававшее тень. Под ним было трое мужчин. Двое сидели, небрежно откинувшись, с кружками в руках; третий стоял спиной к ней, в белом, чуть наклонившись над картой или бумагой, и говорил. Голос был низкий, ровный, властный. Она вгляделась, нахмурилась — и поняла. Это был он. Тот самый англичанин. Судя по всему, командир здесь — главный. Он что-то показывал на столе, двое слушали его внимательно, не перебивая. Она застыла, тише, чем прежде, словно боясь нарушить их покой. Дышать стало труднее. Она не знала, что должна сказать, не знала, что теперь значила для этих людей, зачем она им. Но понимала одно: игра окончена. Она больше не в тени. С ними придётся говорить. Она прошла всего несколько шагов; под босыми ногами похрустывала сухая трава, а горячая пыль, вздымаясь, липла к коже. Солнце, палящее и беспощадное, прожигало плечи даже сквозь тонкую белую ткань, и воздух казался нестерпимо громким, будто сам день звучал и давил на виски. Она остановилась, как будто уткнувшись в невидимую преграду, и долго стояла неподвижно, глядя вперёд, не различая очертаний. Голова закружилась, мир на миг сделался зыбким, пульсирующим, словно вырванным из сна. Часовой у входа в палатку, не двигаясь, стоял всё так же неподвижно, с равнодушием каменного истукана. Он не обернулся, не сделал ни шага, не произнёс ни слова, — и в этом молчании было ясно: объяснений она не получит. Он был здесь лишь для того, чтобы стоять, как граница, не пуская её дальше и не позволяя уйти совсем. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как дрожат пальцы, как слабость живёт в ногах и отдаётся болью в боку, и вдруг из яркого белого света, из раскалённого воздуха, будто из другой реальности, выступила фигура ещё одного солдата. Он шёл неторопливо, но уверенно, и, приблизившись, остановился в шаге от неё. Молодое лицо, обветренное и открытое, взглянуло на неё испытующе и чуть настороженно; он склонил голову и, глядя прямо, негромко, но отчётливо сказал по-английски: “Madam, do you feel unwell?” В его голосе не было ни грубости, ни особого участия — лишь ровная, сдержанная вежливость человека, привыкшего выполнять поручения. Она качнулась, и мир снова поплыл. Батман, не раздумывая, шагнул ближе, крепко, но бережно подхватил её под локоть. – Pray, madam… inside, – тихо сказал он, почти приказом, но без резкости, и повёл её назад, в палатку. Она не сопротивлялась, позволила вести себя, хотя сердце билось гулко. Он усадил её на стул, проверил, чтобы она удержалась, и лишь тогда, коротко кивнув, вышел наружу. Через мгновение за пологом послышались его шаги – он отправился к капитану. Она опустилась на край стула и, почти безвольно, положила локоть на стол, словно не в силах держать себя иначе. Некоторое время сидела неподвижно, чувствуя, как усталость, обида и злость подступают разом, душат и не дают вздохнуть. Потом медленно подняла руку, глянула на кружево, свисавшее с рукава — слишком длинного, слишком чужого ей — и губы её тронула сухая, безрадостная усмешка. Рука мягко опустилась на стол, пальцы разжались, и взгляд скользнул по лежавшим там вещам. Белый, аккуратно напудренный парик всё так же покоился на своём месте, холодным укором глядя на неё. Рядом лежал гребень. «А как же…» — пронеслось в голове, и мысль была горька, как укор. Она невольно потянулась к голове, провела ладонью по волосам, медленно пропустила сквозь пальцы пряди. Волосы были расчёсаны, мягко и ровно спадали на плечи. «Великолепно… позор-то какой» — подумала она с горечью, и лицо её исказила едва заметная тень, то ли от смеха, то ли от слёз, которые так и не пролились. Её взгляд медленно скользнул к кувшину, потом — к кружке; движения были вязкие, будто внутри неё сама вода едва приходила в движение. Она потянулась, налила — осторожно, как будто боялась расплескать, и держала кружку обеими руками, наблюдая, как по краям блестит прозрачная поверхность. Сделала глоток. Ещё один. Холодная влага медленно стекала внутрь, возвращая силы, и казалось, что тело, окаменевшее с утра, чуть-чуть оживает. Её глаза снова упали на стол. Бумага, ровные чёрные строки — сдержанный, наклонный, вполне английский почерк. Строгий. Сухой. Как он сам. Она не читала — разум, кажется, отказывался складывать буквы в слова, — только следила за строчками, будто это были не слова, а узоры, тонкие и чужие. На столе лежали ещё какие-то вещи: карманные часы, перо, нож с гладкой рукоятью, восковая печать, пуговица, аккуратно сложенный белый носовой платок. На спинке стула висел камзол, тот самый, ярко-красный, офицерский. Она не видела его — спиной к стулу, но знала, что он там, и от этой мысли словно чувствовала, как ткань жжёт её лопатки. Это был камзол врага, и присутствие его за её спиной казалось унижением. Она почти кожей ощущала под ним белый жилет — знала, что он висит там же, аккуратно сложенный, как положено офицеру. Её взгляд скользнул к другому стулу, что стоял у самого входа, в тени угла. На спинке висела белая ткань — должно быть, полотенце, — а на сиденье, наискось, лежал короткий чёрный хлыст с тёмной рукоятью, обмотанной кожей. Он был брошен небрежно, но взгляд приковывал именно он — словно это был самый важный предмет в палатке, настоящий знак власти. Она долго смотрела на него, не мигая, сжимая в руках холодную металлическую кружку, и думала: «Неудивительно, что я здесь. Ты же здесь главный». Поставив кружку на стол, она глубоко вздохнула, медленно приподнялась, опираясь ладонями о край стола. Вода принесла облегчение: тело, казалось, стало слушаться лучше, голова прояснилась. Она огляделась, сделала несколько шагов к кровати и села на её край, аккуратно поправив длинные концы рубахи, чтобы они не путались под ногами. «Боже милостивый…» — пронеслось в голове. Голова опустилась, длинные волосы соскользнули с плеч, словно завеса, заслонили белый дневной свет. «Придётся с ними объясняться. Но как? Что им нужно от меня? Что им вообще нужно?» Она медленно подняла голову и провела тыльной стороной ладони по лбу, словно пытаясь стряхнуть усталость. Горькая усмешка тронула губы. «К французам мне теперь нельзя… или можно? Не знаю. Всё зависит от того, сколько прошло времени. Надо узнать, какой сегодня день, сколько я была без сознания. Вряд ли долго. Скорее всего — утро после той самой ночи». И с этой мыслью, резкой, как укол, она вдруг почувствовала, что силы окончательно оставляют её, и опустилась на постель. Легла медленно, послушно, как будто кто-то невидимый направлял её движения: вытянула руки вдоль тела, уложила голову на подушку. И тогда настиг её дневной сон — тяжёлый, душный, липкий, такой, в который проваливаешься не по своей воле, а потому что бодрствовать уже невозможно. Он засасывал, тянул куда-то вниз, лишая мыслей и сопротивления, и она уступила, не открыв больше глаз. Внутри палатки стояла неподвижная тишина; даже лагерь, казалось, замер, утомлённый удушающим июньским зноем. Полдень давно миновал, тени вытянулись и сместились, и день медленно клонялся к вечеру. Капитан вошёл неслышно, полог качнулся за его спиной и снова застыл. Он остановился у самого входа, на мгновение задержался, оглядел палатку, задержал взгляд на женщине, спавшей на кровати, потом — на столе, где всё лежало так, как он оставил. Она спала на боку, с рукой, подложенной под щёку; чёрные волосы тёмным потоком рассыпались по подушке, падали на лоб и мягко закрывали лицо. Он медленно прошёл внутрь, опустился на стул у стола, тяжело, но бесшумно, словно каждое движение требовало усилия. Согнулся вперёд, опёр локти о колени, поднёс пальцы к губам, подбородок лёг в ладонь. Сощурив глаза, он долго смотрел на неё — пристально, без выражения, будто стараясь прочесть что-то на этом спокойном лице. Всё та же белая рубашка, чужая, на её плечах. Всё то же лицо, теперь — совершенно тихое. Он медленно прикрыл глаза, откинулся на спинку стула, сложил руки за головой, глядя в пустоту, и погрузился в тяжёлые раздумья. Глубокий вдох, медленный выдох. Что теперь с ней делать?.. Что делать вообще? Какого дьявола она оказалась здесь — и почему именно теперь? Мысли приходили медленно, с тяжёлым привкусом усталости, как если бы он перебирал их одну за другой, раскладывал по местам, но ни одно решение не казалось правильным. И вдруг — лёгкое шевеление. Она пошевелилась, перевернулась на бок и приподнялась, опершись на локоть. Слегка тряхнула головой, моргнула, смахнула прядь с лица. Сон ещё держал её, движения были медленные, вязкие, будто не до конца проснулась. Она перевела на него сонный взгляд, потом, опершись второй рукой о матрас, медленно спустила ноги на пол. Одним движением пригладила подол рубахи, прикрывая щиколотки, подтянула ткань на коленях — осторожное, почти церемониальное движение. Он наблюдал за ней, чуть склонив голову, не спеша отводить глаз, и на губах его мелькнула сухая, едва заметная усмешка: «Да я уже всё видел» — подумал он, с тем спокойствием человека, которого ничто не способно смутить. Когда она села прямо, упершись ладонями в край кровати, он медленно опустил голову, глядя ей в лицо, и неспешно расцепил пальцы за затылком. Одну руку положил на стол, лениво скользнув по его краю пальцами, другую поставил на бок, разворачиваясь к ней полубоком. В этой позе не было ни приветствия, ни особого расположения — лишь усталое спокойствие человека, который привык наблюдать и ждать, не торопясь заговорить первым. Он смотрел на неё. Молча. Без приветствия. Она опустила голову, тяжело выдохнула, потом бросила взгляд в сторону, на полог у входа, будто ища там спасение или отсрочку, и снова вернула глаза на него, теперь исподлобья, с мрачным упрямством. Он слегка нахмурился; в лице проступили усталость и раздражение — они говорили за него яснее любых слов. Не меняя позы, он протянул руку, налил себе воды в кружку, стоявшую рядом, и медленно отпил, всё так же не сводя с неё взгляда. Посмотрел поверх кружки — она не отводила глаз, всё так же нахмуренная. Он поставил кружку на стол с чуть слышным стуком, поднял бровь и шумно, напряжённо вздохнул — так, как вздыхает человек, которому надоело молчать и который хочет поскорее расставить всё по местам. Вздох был глубокий, нетерпеливый, с лёгким шумом в горле, будто он сдерживал слова, но ещё не решил, с чего начать. — Вы здесь главный? — Да, мадам. Капитан. Она молчала, не отводя взгляда, и тишина, повисшая между ними, стала почти осязаемой. — Так чего же вы ждёте, капитан? — её голос прозвучал глухо, почти шёпотом, словно из самой глубины горла. — Благодарности? Он не ответил, только чуть приподнял бровь, едва заметно, как человек, которому не к чему оправдываться. Она протянула руку к вороту рубахи и медленно, с какой-то упрямой решимостью, расстегнула одну застёжку, потом другую. — Хотите, — сказала она тихо, но отчётливо, — я подготовлю вам её прямо сейчас? Он застыл, взгляд его потемнел, и он произнёс глухо, почти не меняя позы: — Что вы делаете, мадам? Она подняла глаза, встретила его взгляд прямо и холодно, и слова её прозвучали как вызов: — Разве не для этого вы меня сюда уложили? Он смотрел молча, только глаза его стали ещё холоднее. Потом резко встал, шагнул к кровати и резким движением сдёрнул покрывало, бросив его на пол. — Out of my bed. There is no place here for a march whore. Она не отвела глаз, голос её был тих, ровен, но отчётлив: — Je ne suis pas une putain, capitaine. Он задержал взгляд на её лице ещё мгновение, взгляд тяжёлый, прямой, бесспорный, и отчётливо, почти жёстко произнёс: — I will not stain my hands on you. You will get up yourself. Он отвернулся, откинул полог и вышел, даже не взглянув назад. Она осталась сидеть неподвижно, только пальцы судорожно сжали простыню. Холод его слов обжигал сильнее зноя, и казалось, что сама кровать стала раскалённой. Она приоткрыла губы, несколько раз моргнула, повела головой, собираясь с мыслями, словно хватая воздух, которого вдруг стало мало. И мысль пришла ясная, как исход боя: да, придётся встать. Придётся выйти.