Останьтесь

Солнце стояло почти в зените. Жаркий полдень накрыл лагерь тугим, неподвижным куполом зноя. Воздух дрожал над травой, а тени деревьев казались единственным спасением от удушающего света. Снаружи, на небольшой равнине у опушки, шёл неспешный военный быт: солдаты мыли лица и руки у большой бочки с водой, кто-то стирал рубаху, над котелком плескалась вода, дальше — точили штыки, брел сержант со списками, один из солдат сидел в тени и, не поднимая головы, сжал живот: у него был понос, но никто не делал из этого трагедии — понос был привычной частью похода. В стороне от общего лагеря, под натянутым парусиновым тентом, офицеры расселись вокруг складного стола. На столе — большая карта местности, расстеленная и прикреплённая камнями, рядом — бумаги, чернильница, перо. Треуголок, париков не было — в жару они бы только измучили и прилипли к телу, на всех — только белые походные рубашки, влажные от жары, местами расстёгнутые. Рукава закатаны, лица блестят от пота, волосы собраны сзади на шее черной лентой. Капитан стоял сложив руки на груди, чуть поодаль от стола, напряжённый. Он был здесь старший, и всё, что происходило, зависело от него. В это время — внутри палатки капитана на кровати лежала женщина. Она пришла в себя не сразу. Всё было как сквозь туман: свет — резкий, но приглушённый брезентом, запах — чужой, плотный, смешанный из пота, ткани, железа, старого воска. Она лежала на спине, на ней — мужская белая рубашка, длинная, мягкая, тяжёлая на плечах. На секунду ей показалось, что это сон. Потом — нет. Боль в боку напомнила, что всё было правдой. Она приподнялась на локтях. Глаза привыкали к свету. В палатке было просторно — больше, чем в любой солдатской, это она сразу поняла из своего опыта. Она огляделась: здесь были деревянный стол, стулья, один за столом около кровати, второй – около входа в палатку, сундук, еще какие-то предметы военного быта и всё было аккуратно. Но вскинув взгляд, она увидела на спинке стула, что стоял у кровати — красный офицерский мундир, с серебряными пуговицами. Ни с чем не спутаешь. Рядом лежала треуголка и белый парик. Она застыла. В голове — не мысли, а удар. Красный мундир. Англичане. Красный мундир. Парик. Треуголка. Просторная палатка. Офицерская. Это не могли быть французы. Ни один француз не одевался в красный мундир. Их лагерь? Нет — это не французский лагерь. Где она? Она прислушалась. Снаружи — голоса. Мужские. Перекликались. Не громко, но чётко. Ее родной язык французский, и она сразу распознала другой ритм речи, угловатый, жёсткий. Английский. Всё внутри сжалось. Она не знала, сколько прошло времени. Не знала, где она. Но теперь знала главное. Она в английском лагере. Маргарита лежала, не шевелясь. В голове — тихий звон, как будто что-то натянутое дрожало. Это было не страх — пока ещё нет. Это было напряжение, неуверенность, медленно приходящее сознание. «Где я?» Она моргнула, прищурилась. Свет. Притушенный, но яркий — пробивался через полог палатки. Горячий воздух, будто дышал в лицо. Она приподнялась чуть — только на локти. Всё тело как будто свинцовое, в груди — спазм от усилия. И тут же — вспышка воспоминания: Она на лошади, перед ним в седле, в рассветной дымке, и — удар. Резкая боль в спине. По рёбрам, потом падение, земля. Всё. Резко дёрнулась — и в боку кольнуло. Она зажмурилась, выдохнула сквозь зубы. Рука непроизвольно легла на больное место. Пальцы нащупали ткань. Маргарита посмотрела на пальцы. Они были чистые. Ни грязи, ни крови. Она медленно, будто сквозь воду, провела рукой по лицу, по щеке, по подбородку, к губам. Губы — сухие, чуть потрескавшиеся. На пальцах — ничего. Ни белил, ни кармина. Ни привычного липкого следа белил, ни тяжести пудры. Она потянулась к шее. Провела пальцами вниз, к ключицам под ворот, ниже — и замерла. Чисто. Кожу обмыли. Ощущение было странным, почти унизительным — и необъяснимым. Как если бы кто-то нарушил что-то очень личное. И при этом — сделал это бережно. Нежеланная забота. «Господи, да что это значит?» «Зачем? Кто?» Маргарита ощутила стыд, не перед тем, кто это сделал — перед собой. «Меня обмыли. Меня переодели. Кто? Врач? Монахини? Здесь есть женщины? Но почему я тогда в офицерской палатке? Этот офицер? Такого не бывает…» Она снова опустила взгляд — на рубашку. Она была ей велика, чужая, мужская, явно офицерская. Она оглянулась — всё оставалось на своих местах: красный камзол, треуголка, парик на спинке стула. Англичанин. Почти машинально, будто проверяя, сможет ли, она попробовала подняться. Она оперлась на локти и почувствовала напряжение в животе — и мигом в боку пронзила резкая вспышка боли, как ножом. Она всхлипнула сквозь зубы и рухнула обратно на спину, тут же закрыв глаза, будто так можно было спрятаться от всего. Сердце билось в горле. «Я не должна показывать, что пришла в себя. Не сейчас. Не знаю, кто они. Зачем я им. Это даже смешно. С французами мы то свели счеты, но этим от меня что нужно? Что будет дальше?» Она затаилась как зверёк, которого подстрелили, но не добили. Тихо лежала, с наблюдая изнутри закрытыми глазами. Она лежала, не шевелясь. Ткань рубашки прилипала к коже — влажная, чужая, всё ещё не её. Лежать было легче, чем пытаться понять. Она просто слушала. Снаружи звучали приглушённые голоса — не весёлые, но и не тревожные. Несколько мужских голосов, словно перебрасывались короткими фразами. Один из них звучал ближе — он говорил с кем-то и приближался. Она различила шаги: размеренные, не тяжёлые, но уверенные. И вдруг поняла — кто-то идёт к палатке. Она расслабила лицо, будто всё ещё была без сознания. Лежала спокойно, только чуть прищурила ресницы — так, чтобы видеть, но будто бы не видела. Привычка женщины, которая знает, что иногда лучше не говорить первой. Сквозь полог палатки проступил силуэт. Высокий, прямой. Он остановился на секунду, прежде чем войти. Свет от входа резанул по глазам — тёплый, дневной, жёлтый. И на этом фоне появилась фигура мужчины — очерченная, резкая, тёмная на фоне света. Он замер. Не вошёл сразу. Стоял. И смотрел.