Останьтесь

Он сидел, глядя на женщину, которую солдаты принесли в его палатку. Не хотелось, честно сказать, возиться: он был не врач и не сестра милосердия, и чужая кровь, запах прелой земли, всё это отталкивало его не меньше, чем любого другого офицера. Но вместе с тем было ясно — никто, кроме него, к ней прикасаться не должен. Слишком дорог был её вид, слишком явственна была принадлежность к высокому кругу: белая кружевная блуза, дорогой перстень, тонкие руки, ухоженное лицо, пусть и перепачканное кровью и землёй. Если она окажется женой какого-нибудь вельможи или родственницей высокопоставленного лица, любой слух о том, что её раздевали солдаты, мог обернуться скандалом и позором для всех. Он задержал дыхание и подумал: придётся делать это самому. Не из желания — скорее от отсутствия выбора. Сначала нужно было понять главное: жива ли она и выживет ли дальше. Для этого следовало хотя бы снять рубашку, чтобы увидеть рану. Рана была на боку, ткань пропиталась кровью и прилипла к телу. Не снять — значит не узнать. А если кровь шла внутрь, если повреждены рёбра или лёгкое? Он обязан был проверить. Он снова посмотрел на неё — неподвижную, бледную, но, несмотря на кровь и грязь, с тем особенным видом женщины, к которой не решишься прикоснуться без внутреннего напряжения. И всё же выбора не оставалось. Она лежала перед ним, недвижимая, вся в крови, в грязи, перепачканная травой и влажная от земли и ночной росы. С каждой минутой становилось яснее: оставлять её в таком виде на сыром полу в сырой одежде было нельзя — смерть пришла бы скорее, чем помощь. Надо было положить её в постель, на сухое, чтобы согреть, чтобы она пришла в себя. А для того — смыть грязь, снять всё мокрое и тяжёлое. Он решился и начал действовать. Снял с неё рубашку: рана оказалась чистая, не глубокая, жить будет. Уже одно это вызвало у него облегчение. Но дальше требовалось больше. Нужно было снять брюки, чулки, сапоги, всё то, что липло к её телу, отяжелевшее от росы и крови. Он справился и с этим. Теперь она лежала совсем иначе: раздетая, на его собственном плаще, прямо на полу палатки. Он стоял рядом, смотрел на неё и думал. И странное открытие ждало его в тот миг: она не источала ни того отвратительного запаха, который бывает у больных, ни признаков тления или немощи. Напротив — от неё исходил запах женского тела, чистый и даже приятный. Было в нём что-то тёплое, живое, будто само здоровье дышало от нее. Да, к нему примешивался слабый дух коня — она ехала верхом и упала рядом с убитым животным, — но вместе с тем он уловил тончайшие ноты духов. Не тех тяжёлых притворных ароматов, которыми пытаются заглушить болезнь, а чего-то дорогого, лёгкого, женственного. Он наклонился ближе, стараясь понять, где же таилась эта тонкая парфюмерия. Сначала ощутил её на шее, потом у ложбинки на груди, затем в изгибе локтя. Всё это говорило о том, что её касалась рука опытного, дорогого парфюмера. И чем дальше он склонялся, тем яснее становилось: тело её было здорово. Даже там, где он почти машинально потянулся ниже — не было ничего дурного, никакого зловония. Лишь естественный, чуть терпкий запах живого, крепкого женского тела. Он невольно приподнял бровь: в этом дыхании жизни было что-то удивительно простое и честное. Да, здорова. Совсем здорова, — отметил он про себя и, выпрямившись, задумался. Он взял её руку за тонкую кисть и всмотрелся. Рука была изящна, без морщин, белая, не знавшая ни солнца, ни грубой работы. Он сразу отметил про себя: аристократка. Затем его взгляд скользнул ниже. Ноги — ровные, стройные, ступни здоровые. Не походила она на танцовщицу — у тех ноги иные, в жилах напряжённые, в сухожилиях выработанные трудом. У этой же всё было гладко, целостно: значит, много пешком она не ходила, трудом ноги свои не утруждала. Ещё одно подтверждение: аристократка. Он невольно поднял брови, нахмурился: перед ним явно благородная дама. Но кто же? На груди её, на чёрном шёлковом шнурке, висел маленький серебряный крестик. Католичка? И не просто — видимо, набожная: ведь даже здесь, в дороге, не рассталась с крестом. Но тогда отчего же всё это? Почему в лесу, в мужской одежде, рядом с убитым мужчиной, несомненно тоже из людей благородных, и с поверженным конём? При ней — никаких бумаг, никаких личных вещей. Всё указывало на одно: они скрывались. И, скорее всего, их настигла погоня. Но кто она? Шпионка? Любовница, тайно бежавшая с мужем? Или что-то ещё — тайное, политическое, куда и военным, и дипломатам ступать опасно? Он нахмурился ещё крепче, на миг замер в этих невесёлых размышлениях. Но отступать было уже поздно. Он сам её нашёл, сам взял к себе, сам раздел. Теперь уж не отвертишься. Значит, надлежало отмыть, привести в чувство, а потом — разбираться. Он намочил чистую ткань в воде и начал осторожно обтирать её тело. Провёл по рукам, по животу, бережно обходя место ранения. Вытер кисти и пальцы. Пальцы оказались длинными, тонкими, ногти — ровные, ухоженные, без единого надлома. Это было ещё одно доказательство: она не знала труда. Несомненно, аристократка. Потом он обтер ей шею, сперва с одной стороны, потом с другой. Чтобы удобнее было, он посадил её, взял голову и осторожно положил себе на колени. Голова её чуть откинулась назад, и перед ним открылась длинная шея, гладкая, без морщин. Он слегка наклонил её вперёд к себе. Она подалась и безвольно легла ему на плечо. Тогда он протёр влажной тканью спину, тщательно и неторопливо, затем, собравшись с духом, осторожно провёл по внутренней стороне бедра. Он замер, словно на мгновение охваченный страхом: вдруг она очнётся и закричит? Но должен был сделать — не оставлять же её в крови и грязи. Он действовал мягко, почти щурясь, чтобы не видеть лишнего, едва касаясь ткани к её коже и избегая лишних движений. Ноги он старался не раздвигать. Она не пришла в себя, и он с облегчением выдохнул: будто выполнил дело, которое показалось ему труднее любой иной военной задачи. Дошла очередь до ног. Он тщательно вытер их, заметил тонкие щиколотки. Бровь его невольно дрогнула, но он тут же отогнал лишнюю мысль. И всё же — мелькнуло: изящные ножки. Но сейчас было не о том. Он обошёл её всю. Оставалось лицо. Тогда он уложил её голову на пол, подстелив под неё несколько раз сложенный плащ, чтобы не ударилась. Сменил воду на свежую, взял другое полотенце. Сначала провёл влажной тканью по щеке. Под слоем белил проступила ровная, белая кожа. Стер с подбородка, с лба, вытер тёмную мушку — и та исчезла. Теперь лицо её стало напоминать не маску, но живую, хоть и бледную, спящую женщину. Он взял немного мыла, намылил край ткани и осторожно провёл по бровям, так, чтобы мыльная вода не попала в глаза. Чёрная краска сошла, и перед ним открылись настоящие брови — густые, чёрные, изогнутые дугой. Он отметил это с лёгким удивлением. Затем коснулся тканью к век, еле заметно, стирая пыль, кровь и остатки белил. Лёгкое касание ресниц — и проступил её настоящий цвет кожи. Он отложил ткань и всмотрелся. Под глазами у неё не было ни синяков, ни красноты, ни мрачной тени болезни. Лишь лёгкая серая дымка пролегла — след, быть может, тревоги или бессонной ночи в бегстве. Кожа вокруг глаз — чистая, свежая, без морщин. Он подумал: она ещё очень молода. Может быть, нет и двадцати. Он снова намылил ткань и мягким, осторожным движением коснулся губ. Почти инстинктивно. Он не смел их тереть: вдруг придёт в себя и испугается. К тому же её вид требовал иной осторожности — перед ним была не простая женщина, а существо хрупкое, утончённое, которого грубое прикосновение могло бы оскорбить. Он слегка коснулся нижней губы и замер, вглядываясь в её закрытые глаза. Но она оставалась недвижна, без страха. Тогда он выдохнул и решился: мягко, но твёрдо стер кармин. Красный цвет растёкся по краям, и он ещё несколько раз намылил ткань, стирая краску до конца. Он выжимал её так, чтобы вода не попадала ей в рот — не поить же её мыльной жижей. От этой нелепой мысли он усмехнулся про себя. Её рот не был плотно сжат: губы чуть приоткрылись, и он заметил зубы — белые. Снова наклонился: лёгким нажимом провёл тканью по нижней губе, и показались ровные нижние зубы. Все были целы, крепки. Ну да, аристократка. Он приподнял верхнюю губу — то же самое: ряд ровный, зубы белые. Он отметил и то, что дыхание её не имело неприятного запаха. Он отложил ткань, сел на свой плащ, расстеленный по деревянному полу палатки, и снова положил её голову себе на колени. «Кто же ты?» — прозвучало в его мыслях. Перед ним лежала чистая, стройная, молодая женщина. Теперь ещё и пахла его собственным мылом. Он невольно усмехнулся. «Ну и гостья… Надеюсь, не сочтёт позором, что её раздели, и не придёт в ужас, когда очнётся. Хотя, по этой не похоже: не станет визжать, как прочие. В ней нет истерики. Даже без сознания она кажется собранной. Тело её спокойно, лишь грудь едва подымается от слабого дыхания. И лицо — ясное, серьёзное. Не похоже, чтобы эта женщина часто смеялась или щурилась. Морщин на лице не было. Теперь, без белил и пудры, перед ним предстало настоящее лицо, настоящая кожа». Мысль мелькнула: интересно, каким окажется её голос? А за ней другая: и как посмотрят эти глаза? «Ну что ж, увидим», — подумал он. Капитан вновь взглянул на неё. Что ещё мешает? Верно, волосы. В них запутались травинки. Он осторожно коснулся их ладонью, вынул несколько соломин. Вздохнул. Придётся распустить ленту и расчесать. Он медленно приподнялся, снял её голову со своих колен и положил на свёрнутый край плаща, так, словно боялся потревожить её дыхание. Остановился — не очнулась ли от этого движения? Нет, она оставалась безмолвна. Тогда он встал, взял со стола гребень и снова опустился рядом с нею на пол. Подхватив её подмышки, он осторожно потянул её к себе и вновь уложил её щеку себе на колени. Нащупав пальцами узел на затылке, стал распутывать ленту. Узел оказался тугим, и одной рукой он держал голову, а другой, с трудом, вытягивал завязку. Лента сдалась. Волосы, несколько раз туго обвитые вокруг неё, разом распались, тяжёлым блеском пролились на его светлые бриджи. Чёрные, прямые, гладкие, они лежали теперь у него на коленях. Капитан чуть приподнял брови. Как её теперь расчёсывать? Придётся по прядям. Он стал осторожно отбирать локоны снизу, от уха, вытаскивать из них траву и пропускать через гребень. Но прежде, чем коснуться гребнем, наклонился ниже, присмотрелся к её вискам, к шее. Вшей не заметил. «Чистая», — мелькнуло в голове. Он вздохнул облегчённо и повёл гребнем по первой пряди. Прядь за прядью он отлаживал в сторону. Пришлось прочесать ей полголовы, затем он перевернул её голову на коленях другой стороной и принялся за остальное. Когда работа подошла к концу, он провёл рукой по лбу и стер выступившие капли пота. Пот был не от усталости, а от напряжения. Да, на войне случалось раздевать товарищей, перевязывать, обрабатывать раны. Но то, что он делал сейчас, — было чем-то совсем иным. Раздевать женщин — там другое. Снять крючки корсета, стянуть чулки, вытащить ленту из волос. Но вот так — прядь за прядью расчёсывать всю голову, мыть её, остерегаясь каждого прикосновения, чтобы она, очнувшись, не завизжала, не ударила, не устроила скандал… Мысль эта заставила его поморщиться. Работа с волосами была завершена. Но не оставлять же её обнажённой! Он нахмурился, провёл ладонью по лбу. Следовало надеть на неё свою нательную рубашку. Он отстранился, уложив её голову на плащ, встал, достал из сундука чистую, длинную рубаху, остановился, глядя на неё. Потом снова сел рядом, положил рубашку рядом, на край постели. «Женщины одеваются сами, — мелькнуло в голове, — мужчинам достаётся только раздевать». Он усмехнулся коротко. Подняв её за плечи, он посмотрел на лицо: всё так же неподвижное. Выдохнул в сторону, сел крепче, приподнял её корпус в вертикальное положение. Волосы свободно разлились по её плечам. Одной рукой он придерживал её за плечо, другой дотянулся до рубахи. «Чёрт… как же тяжело их одевать. Раздеть легче», — подумал он. Её щека покоилась на его плече, тело, податливое и тёплое, прижималось к груди. И вдруг он ощутил под своей рубахой что-то твёрдое. Крест? Нет… грудь. От холода. Он резко выдохнул, поднял глаза вверх. «Чёрт. Только этого не хватало. Спокойнее, капитан. Это не те объятия». Он осторожно протянул её голову сквозь пройму, натянул рубаху на плечи и спину, потом уложил её на плащ и поочерёдно вставил её руки в рукава. Он поднял её на руки, переложил на постель. Присев рядом на колени, стал спускать рубаху ниже. Вынужден был завести ладонь между её спиной и постелью. Он подался ближе и, чтобы уложить её, взял под бёдра, чтобы поднять и опустить на неё ткань. Женское тело оказалось тяжелей, чем ожидал; под пальцами ощущалась живая плоть, и он невольно задержался, как будто сам не понял, что делает. В тот миг тело её оказалось у него на руках так тяжело и так близко, что он невольно задержался. Тёплая тяжесть женских бёдер жгла ладони, и мысль, ненужная, грешная, как вспышка молнии, пронеслась в голове: «А если бы…» — и он сам испугался этого «если». На миг мелькнула мысль — а ведь это могло быть совсем иное движение. Взгляд его на мгновение остановился на лице, на закрытых ресницах, и в ту же секунду он с усилием отвёл глаза в сторону, будто боялся, что она вдруг откроет их и прочтёт в его взгляде то, чего он не смеет ни признать, ни допустить. Он ощутил неловкий страх, что она вдруг очнётся и закричит, решив, будто он покусился на неё. Он нахмурился, сжал губы, и медленно, почти со злостью к самому себе, опустил ткань рубашки вниз по её телу, закрывая белизну кожи. Только после этого осторожно уложил ее тело обратно. На мгновение замер — и оттого, что она не очнулась, и оттого, что понял, чем занят. Когда наклонялся, уловил её запах. Поднял брови, отвернулся. Запах был приятен — слишком, неприлично приятен. Он поморщился, сел спиной к ней, но, пересилив себя, вновь склонился и уложил ткань. Он нахмурился, сжал губы, и медленно, почти со злостью к самому себе, опустил ткань рубашки вниз по её телу, закрывая белизну кожи. Только после этого осторожно уложил ее тело обратно. Делал он это с той чрезмерной заботливостью, что бывает у человека, которого мучит совесть: боялся, что она очнётся именно в этот миг, закричит, решив, будто он собирается над ней надругаться. Оттого и движение его было медленно-застенчивое, почти униженное перед её беспомощностью. Он задержал дыхание, лишь когда убедился, что рубашка прикрыла всё и что она не пришла в себя. Он поправил складки, натянул рубаху под коленями. Рубаха легла хорошо. Но волосы… Чёрт возьми, волосы остались под рубахой! Он выдохнул с досадой. Опять склонился, просунул руку под её спину, аккуратно, прядь за прядью вытаскивая их наружу. Старался не дышать, смотрел в сторону, лишь бы не встретить её лица. Но в какой-то миг глаза его оказались у её ключиц, её голова безвольно склонилась набок, и какие-то картины мелькнули в воображении. Он резко отогнал их, вытянул последнюю прядь и аккуратно уложил её. Теперь он поднялся, сложил руки на груди, с некоторым удовлетворением осмотрел свою работу. Склонился, коснулся воротника рубахи, глядя на её лицо, и завязал тесёмки. Уложил её руки вдоль тела, поправил кисть, и тогда заметил кольцо с крупным камнем. Он повернул его так, чтобы камень смотрел наружу. «Красивая», — мелькнуло в голове. Он нахмурился, словно от стыда, но всё же прикрыл её покрывалом почти до горла. Он сел рядом, вытер ладонью пот со лба и тяжело вздохнул. «Ну и гостья…» — мелькнуло у него, но взгляд оставался хмур и тревожен. Он смотрел на неё — и всё яснее понимал: красива. Хотел ли он этого слова или нет — оно уже прозвучало в нём. Зубы ровные, кожа гладкая, ни следа болезни; тело крепкое, здоровое, благородные руки, ступни, плечи. Всё выдавало в ней породу. Ни зловония, ни слабости, напротив — даже сквозь кровь и грязь чувствовался чистый запах женщины: от шеи, от груди, от сгиба локтя. Он нагнулся — и снова явственно уловил тонкий дух дорогих духов, не тех, что перебивают смрад, а тех, что надевают, когда хотят быть женщиной. И даже ниже — запах тела оставался чист, и это удивило его: здоровая она, цельная. — Чёрт возьми… — только подумал он, и нахмурился, сам на себя раздражённый. Он чувствовал, что коснулся слишком многого. Мытьё лица, плеч, бёдер — даже внутренней стороны, всё это делалось по необходимости, но в каждом движении его терзала неловкость. Он ощутил её грудь, прижатую к себе, и даже заметил, как от холода стала плотнее её кожа. Всё это вызывало в нём то странное, чего он не искал и не ждал: смесь плотского отклика и глубокой тревоги. Он, человек, привыкший видеть смерть и раны, вдруг ощутил в себе что-то живое, тронутое этой женщиной. Да что со мной? — подумал он, — ведь я не юноша и не монах, а солдат. Но всё же… И в этой паузе впервые родилось чувство, что теперь ему важно — выживет ли она. Не просто обязанность, не долг офицера — а что-то своё, личное, ещё не названное. Закончив, он сел на пол, отвёлся к стенке палатки, провёл рукой по волосам назад. Картина вспыхнула снова — её тело у него на руках, её щёка на плече. Он прикрыл глаза ладонью, задержал дыхание и выдохнул сквозь зубы, полуусмехнувшись: «Ну и ну… вот так и переодевай». И тут же, уже почти шутливо, подумал: «Да я ж в мыслях с ней согрешил. Хоть бы она этого не узнала и не пожаловалась мужу». От этого абсурдного оборота он тихо рассмеялся сам себе — коротко, по-мужски, словно от усталости и неловкости сразу. Плащ он свернул и поднял с пола. Потом, зачем-то склонившись вновь, поддел пальцем ворот, вытянул наружу чёрный шнурок с крестом. Шнурок был в крови. Капитан снял его, отложил на стол. Надо будет отмыть. Выходя, он задерживался у входа, будто проверяя — не очнётся ли она, не подскочит ли в ужасе, увидев его. Он усмехнулся этой мысли: «Да, пожалуй, истерика могла бы быть». Но тут же подумал, что в ней, вероятно, этого не будет. Он велел батману никого не впускать, даже офицеров. Если женщина выйдет — поддержать, если будет шататься, усадить и позвать его. Если попросит пить — звать его. Батман кивнул. Паркер вышел. Свифт, заметив его, сказал: — Сэр, вы долго. Женщина трудная? Пришла в себя? Капитан покачал головой: — Нет. Будем ждать. Не так-то просто одевать дворянок без сознания. Свифт фыркнул сквозь зубы и отвернулся к карте. Паркер провёл ладонью по глазам, задержался, словно пытаясь стереть усталость или — напротив — слишком многое увиденное. Свифт, наблюдая за ним, хмыкнул и отвёл взгляд. — Понятно… слишком много видел, — буркнул он тихо, почти себе. И на этом разговор иссяк.