Сын степи

И хотя Святослав предупредил его, что Арусе вскоре предстоит уехать, Нурсул никак не ожидал, что это случится буквально на следующее утро. Торопливо собравшись, он выбегает на двор взбудораженным и взлохмаченным, с сердцем, бьющимся в груди встревоженной пташкой. Разумеется, он знал, что сестра не останется здесь навечно, но теперь вид оседланного коня вызывает приступ острой, щиплющей в глазах горечи. Улыбнувшись, альфа распахивает руки, позволяя ему скрыть свое исказившиеся в слезах лицо от глаз с любопытством наблюдающего дворового люда. — Пожалуйста, Аруса, — глухо шепчет Нурсул, жадно вдыхая родной запах, — я так хочу домой!.. — Ты уже дома, энем, — мягко отвечает та, поглаживая омегу по голове, — Не лей слез понапрасну. Я хоть и не получила от твоего мужа всего, чего хотела, мы смогли договориться — и он обещал передавать для тебя мои письма. «Письма…», — и вместо утешения мысль об этом заставляет Нурсула ощутить волну новой боли. — Ну-ну, энем, — утешающей шепчет альфа, прижимая его к себе, — Все в порядке. — Почему так скоро? — он сглатывает слезы, не желая всхлипывать слишком уж громко, — почему ты не можешь побыть подольше?! — Я бы с радостью, Нурсул, — Аруса продолжает утешающе гладить его по спине, — но иберцы не будут ждать, а путь меня ждет неблизкий. Я не могу рисковать промедлением. — А вдруг я тебя больше не увижу? — отчаянно шепчет Нурсул, из последних сил удерживаясь от желания разрыдаться в голос. Казалось, он уже успел смириться с тем, что оторван от родины, близких, от всего, что некогда составляло смысл существования. Но лишь зарубцевалась рана, оставшись кривым, глубоким шрамом поперек всей души, что вновь болезненно закровоточил. — Обязательно увидишь, Нурсул, — твердо произносит Аруса, обхватывая его щеки и смотря глаза в глаза. — Обещаешь? — голос омеги дрожит, и он едва видит сквозь размытый слезами взгляд лицо напротив. — Да. Но сейчас мне пора, энем, — она стирает слезы, текущие по щеке, — Помни обо всем, что я сказала тебе вчера, ладно? Все еще впереди, все только начинается! Нурсул коротко кивает в ответ, но едва ли размыкает объятие, вновь утыкаясь Арусе в грудь. «Почему…почему я просто не могу уехать с ней», — горечь клокочет запертой в груди птицей, — «Забрать Олеся и уехать! Домой!». — Нурсул, — он ощущает, как на плечо ложится ладони Святослава. И все, что удается выкроить — несколько минут отчаянного объятия, все, что он может получить еще — утешающий поцелуй в лоб, подбадривающую, чуть лукавую улыбку. Нурсулу ничего не остается, кроме как наблюдать за удаляющейся за ворота фигурой, до тех пор, пока она окончательно не скрывается из виду. — Ты ведь отказал ей?! — развернувшись к Святославу, он одаривает того злым, влажным взглядом, — Отказал, да?! — В текущих условиях союзниками мы быть не можем. Но это не значит, что мы будем врагами, — «По крайней мере с ней», — мысленно добавляет он, — «Неужели он не понимает… Чтобы я не делал, этого всегда недостаточно для него и слишком много для всех остальных», — Твоя сестра приняла выкуп за тебя. «Выкуп?», — хмурится Нурсул, чувствуя, как грудь словно ошпаривает кипятком. — Что, дорого тебе обошелся? — зло произносит он. — Дороже, чем ты думаешь, — ровным тоном отвечает Святослав: «И ведь не в злате даже дело…» — Сможет позволить себе достаточное количество наемников, чтобы защитить степь от иберцев. «Или чтобы снять головушку со своего брата», — этого, он, конечно, омеге не озвучивает, — «И тогда все точно достанется ей». — Так что теперь твоя семья признала этот брак, по крайней мере в лице Арусы. «И сама ему об этом не сказала», — альфа с досадой поджимает губы, — «Конечно, лучше выставить меня покупающем, чем себя продающей!». — Ты просто откупился от нее, — выплевывает Нурсул, — вместо того, чтобы помочь по-настоящему! — Ты расстроен отъездом сестры, — Святослав стремится сохранить ровный тон, — Обсудим все позже. Нет нужды устраивать сцену при дворе. — Я тебя ненавижу, — яростно шипит в ответ Нурсул, — и всегда буду ненавидеть! И дела мне нет до твоего двора! Круто развернувшись, он стремительно взлетает по крыльцу, скрываясь в тереме. «Да отчего все это так тяжко…», — с досадой думает Святослав, провожая омегу тяжелым взглядом, — «Только лишь у нас что-то хоть самую малость наладится — что-то случается! Знал бы, что он это так перенесет — лучше бы не пустил ее на порог!». «Наконец уехала!», — скрестив руки на груди, тем временем думает Никола, что в отличии Нурсула проводил Арусу взглядом без всякого сожаления. — А где Милуш-то? — спрашивает он стоящего рядом, подмечая, что не видел обычно рано просыпающегося друга рядом с Нурсулом. — Ему…не здоровится сегодня, — потупив глаза произносит омега. «Нездоровится?», — хмуриться Никола, — «Вчера вроде здоров был! Что с ним случиться-то могло?». — А что за выражение лица, а? — цепко подхватив омегу за передник, он не дает ему увильнуть, притягивая к себе ближе. — Говорят, засветло степнячка из его избы вышла, — спустя заминку признается Фекл. — Говорят? — приподнимает брови Никола, и тон его голоса явно намекает собеседнику, что юлить не стоит. — Видели, — признается тот, — И Василий, и Федор, и остальные… Никола ничего не отвечает, лишь, поджав губы, разжимает ладони, отпуская Фекла. — Ясно. И что, уже по всему двору разнеслось? В ответ Фекл лишь пожимает плечами, но по красноречиво отведенным глазам Николе все становиться понятно. Происшествия и меньшего масштаба становились предметом всеобщего внимания, что уж говорить об степнячке-альфе, к которой в последние несколько дней были прикованы все взгляды. Переступив порог избы Милуша, Никола сразу ощущает терпкий, бьющий в нос запах — смешение липы и можжевельника, выдающее произошедшее ночью куда красноречивей мятых простыней. Самого омегу он находит в запечье. Милуш, оперевшись на стену, полусидит в покрывале, едва прикрывающем наготу. — Я же говорил тебе! — всплеснув руками, восклицает Никола, опускаясь рядом. — Я…о-она сама пришла, — едва слышно произносит в ответ омега, прикрывая обнаженное, озябшее тело простынёй. — А какого черта ты ее на порог пустил?! — шипит Никола, но, завидев, как голубые глаза наполняются влагой, торопливо продолжает, — Ладно, нечего слезы лить, нехорошо, конечно, но ты вдовец, с тебя в таком спрос другой, чем с юнца или того хуже, замужнего! — Ага… — едва шевеля губами отвечает Милуш. — Она же силой тебя взяла?! — вопрошает Никола, беглым взглядом окидывая едва прикрытое тело. «Не так далеко ведь другие избы, точно бы кто-то услышал, если бы он кричал!», — с досадой думает он, оглядывая помещение, которое точно ничем не выдавало ни драки, ни иного сопротивления. Но представлять, что Милуш будет драться, смешно, и от этого растерянная, тревожная злость внутри Николы только множится. «Силой…», — сглотнув, Милуш ощущает, как живот скручивает, а по горлу поднимается прогорклая тошнота. — Ты так вкусно пахнешь, — дурманящий шепот льется прямо в уши, обжигая и царапая кожу, — красавец. Он едва замечает, как изящные пальцы расплетают косу, зарываясь в гладь рассыпавшихся по спине волос. — Т-с-с, — предупреждая следующий всхлип, Аруса запечатывает его поцелуем, — я не сделаю тебе больно, — она улыбается, подхватывая его тело на руки и перенося в запечный угол, опуская на лавку, урытую соломенной лежанкой. На пол падает расшитая диковинными узорами накидка, туда же стекает рубаха, обнажая крепкий торс с тяжелой грудью, увенчанной темными сосками. Нервно дернувшись, Милуш отворачивает голову в сторону, зажмурившись. — Ну-ну, — и смех Арусы рассыпается золотыми монетами с заостренными краями, — не робей, не так уж я сильно отличаюсь от других альф, — ее губы вновь мягко целуют, спускаются по шее, лаская и тревожа кожу, его тело накрывает тянущей тяжестью, — Все еще боишься? — мягко усмехается она, поглаживая мокрую, пылающую щеку, — глазки как у жеребенка… А гибкие пальцы уже оглаживают бедра, задирая рубаху, обнажая пах и холодный, поджавшийся живот. — Н-не н-надо, — одними губами произносит омега, мотая головой и вцепляясь в одежду. Он, едва способный сделать вдох, замирает, окоченев. На том, чтобы раздеть его окончательно Аруса не настаивает, снисходительно позволяя остаться полуприкрытым. Распахнув глаза, Милуш смотрит невидящим взглядом в раскачивающийся, расплывающийся потолок. А губы альфы неторопливо спускаются по его груди, обводят соски, ласкают живот. Он ощущает ладони, разводящие его ослабшие колени в стороны, царапает ногтями пол, загоняя занозы в ожидании еще большей боли. Но Аруса касается его по-другому — заставляя рвано выдохнуть, расколов заледеневшее безмолвие на губах. Руки, что едва слушаются, не могу оттолкнуть ее — и мягкие губы скользят дальше, глубже, касаясь медленно, томно, бесстыдно. Старания альфы не проходят даром — и к терпкому запаху можжевельника постепенно, капля за каплей примешивается его собственный, раскрывшийся особой сладостью липовый цвет. — Я…я не знаю, — едва слышно шепчет Милуш, судорожно сжимая пальцы на мятой простыне. «Что значит, ты не знаешь?!», — рвется с Николовых губ, но он удерживает это восклицание внутри — слишком пугает отстранённое, побледневшее лицо. И уже во второй раз он думает о том, что лучше бы омега залился слезами, чем сидел одеревеневшей статуей. — Я…я соберусь скоро, — так же безлико произносит Милуш, продолжая смотреть в стену, — все нормально. Пусть пока Фекл или Василий подхватят… Никола же взирает на него с выражением, в котором злость и возмущение лишь тонкая шелуха, скрывающая тревожное волнение. — У тебя есть травы? — наконец спрашивает он, но не получает ответа, — Милуш? Милуш! — Какие травы? — и только повышенный тон заставляет того отозваться. — Тебе не нужен степной ублюдок, — жестко произносит Никола, заставляя своего собеседника наконец отмерить, вздрогнув. — Нет…нет трав, — Милуш переводит рассеянный взгляд на сидящего перед ним и дергано натягивает смятое покрывало выше, — откуда…я не пользовался ими никогда… — Ладно, я разберусь с этим, — кивает в ответ Никола, поднимаясь на ноги, — возьму у лекаря и принесу тебе. — Да… — неуверенно отзывается Милуш, — спасибо… — Хочешь — посиди дома сегодня, — добавляет Никола, в который раз ощущая досаду от того, что абсолютно не умеет утешать ласково, правильно, как пристало омеге, — Не убудет от него, и там слуг орда! — Нет, — Милуш качает голой, — нет, так будет хуже…надо собраться и пойти… Прикусив губу, Никола молча кивает — оледеневшего, растерянного омегу хочется обнять, прижав к себе, но и в нем самом что-то коченеет, и всякое свое слово и действо ощущаются неуместным. «Сучка! Степная тварь!», — выйдя из избы, он пинает крыльцо так, что по дереву бежит трещина, — «Выбрала самого кроткого, самого тихого, самого…», — и в груди от гнева не хватает воздуха, — «Красивого! Тварь!». Приложив ладони к щекам, Никола чувствует, как они, обычно бледные и холодные, горят, словно углями согретые. Давно он не испытывал такой прожигающей ярости. Все в ней смешалось — и отторжение от чужого запаха, что испачкал собой родной и знакомый, и бессилие от вида оледеневшего, потерянного в собственном поруганном теле Милуша, и злость на самого себя, что не обратил большего внимания, не уберег, не предупредил беду, а ведь видел и букет, всученный в омежьи руки, и блестящий вожделением взор степных глаз. «Думал…она не посмеет… а она ушлая…знала, что с утра уедет…и явилась ночью! Получила все, что хотела!», — и ни в чем не повинное дерево получает еще один пинок. — Что смотрите? — строго произносит Никола, метнув в стоящих неподалеку омег злобный взгляд, — Своими делами займитесь! Нечего здесь ошиваться! А Милуш, еще с полчаса просидев на полу, действительно медленно собирается. «Ничего…ничего», — думает он, сгребая запятнанные ткани, что еще предстояло привести в порядок, в угол, — «Все нормально…в порядке… Надо собраться, нечего внимания привлекать… Пусть все как обычно идет…». Он натягивает на одеревеневшее тело одежду, собирает волосы, умывается, но вода едва ли способно смыть сковывающее его оцепенение. Стараясь не смотреть по сторонам, не сталкиваться ни с кем взглядом, Милуш приходит в терем. — Ты сегодня припозднился, — без всякого укора произносит Нурсул, чьи покрасневшие глаза еще выдают утренние слезы. Но сейчас все его внимание приковано к ребенку на руках, что с самого утра капризно хныкал, едва унимаясь на сон, умножая для своего отца и без того тревожный день. — Да, простите, — не поднимая головы, блекло отзывается Милуш. Оглядев светлицу, он подходит к столу, подмечая пустой кувшин, который надо наполнить водой. — Красавец мой, — Нурсул же продолжает качать младенца в попытках унять плач, — лисенок, ну что ты капризничаешь с самого утра? Болит у тебя что-то? И, как и всегда, Нурсул говорит с сыном на своем родном языке, чье звучание стало почти привычным для Милуша, а порой даже и незаметным. Но не сегодня. Сглотнув, он едва замечает, как ослабшие руки больше не могут удержать кувшин, и он падает, раскалываясь на черепки, разлетевшиеся по всей комнате. — Красавец… — шепот Арусы забирается в самую душу. Он тяжело, коротко дышит. Одна рука альфы держит его бедро, другая сомкнулась на его ладони. А Милуш словно не чувствует ничего и одновременно чувствует слишком много — жар; пульсирующее в животе тепло; влажные поцелуи на шее и плечах, щекочущие мурашки на спине; легкая боль, плавно перетекающая под натиском чужой плоти в чувственную негу. Тело ощущается как никогда живым и больше не принадлежит ему. Он чувствует каждый сантиметр кожи, которым соприкасается с придавливающим сверху телом и одновременно — словно видит их обоих со стороны двумя двигающимися в сумраке тенями. — П-п-простите, — ощутив, как с его с ног до головы обдает холодной волной, Милуш опускается на колени, стремясь собрать черепки, да только пальцы трясутся и не слушаются, — я сегодня рассеянный… — Да что с тобой такое? — хмурится Нурсул, подходя ближе, — Слуги с утра сказали, что захворал, все в порядке? И нагнувшись к юноше, он чувствует отчетливую волну из терпкого смешения запахов, в котором знает обе ведущие ноты — ведь обладателя одной он видит перед собой, а вторая покинула их только сегодня утром. «Ох черт», — с растерянностью Нурсул поднимает глаза к бледному, как выпаренный лен лицу. — Простите, — едва слышно произносит Милуш, чувствуя, как выжигающий кости стыд заполоняет все его существо, — я сейчас все уберу. И Нурсул даже не успевает ничего ответить — не поднимая голову омега резко вскакивает на ноги, судорожным шагом бросаясь к двери, теряя по дороге добрую половину поднятых черепков. — Милуш! — Нурсул порывается броситься следом, да Олесь снова заходится плачем, и он замирает на пороге, не понимая куда деваться, — Тише, тише, — разрываясь, он обращается вниманием к ребенку. Ожидая, что Милуш вернется сам, омега пытается отвлечь Олеся, но привычные игры с выточенными дядей деревянными лошадками едва ли занимают ребенка. «Ох…это нехорошо», — с нарастающей тревогой думает Нурсул, осознавая, что слишком уж долго нет омеги — вынести черепки дело пяти минут, да и найти новый кувшин не больше. «Черт! От него пахнет Арусой! И пахнет так, что…сразу все понятно», — Нурсул меряет светлицу ногами, чувствуя, как постепенно затекают уставшие качать младенца руки, — «Когда она успела-то! До самого вечера была со мной!». Прикусив губу, он бросает взгляд в пустующий коридор, в надежде увидеть там Милуша, но того и след простыл. «Как она могла вообще!», — с досадой думает он, нервно прикусывая губу, — «Каждый раз такое! Ни одной юбки не пропускает! Но хоть в этот раз могла бы сдержаться!». Да, его сестра слыла знатной сердцеедкой — красивая лицом, статная, лишенная показной агрессии, присущей многим альфам, она с легкостью привлекала омег, очаровывая и словом, и делом. И особым удовольствием было для добиваться тех, кто отказывался идти в руки сразу. Да только вот едва ли хоть кто-то западал в ее сердце, и, получив желаемое, Аруса почти сразу теряла интерес, легко оставляя еще вчера желанных любовников. Кликнув няня, Нурсул, скрипя сердцем, передает Олеся на его руки. — Я скоро вернусь, постарайтесь его укачать, — поцеловав горящее темя, он выходит из комнаты. В коридорах терема Милуша нет — ни на кухне, ни в кладовых, ни в иных комнатах, и поэтому Нурсул выходит на крыльцо, цепким взглядом окидывая двор. Изба Милуша не так далеко, и решив, что омега скорее всего вернулся в нее, Нурсул направляется прямо туда. — Эту сучку только ради него и пустили на порог! — но услышав звонкий, полный раздражения голос Николы, что доносится от избы неподалеку, он замирает. — Николушка, тише! — второй голос знаком ему меньше, но явно принадлежит альфе. — Да что тише! — Нельзя такое говорить про царского мужа, — шепчет Игорь, обхватив худосочные плечи мужа, — давай хотя бы в избу зайдем! — Он рассчитывал на то, что Нурсул сможет объяснить ей, что к чему, но ему просто все равно! — однако увещевания мужа, очевидно, Николу не успокаивают, — Когда он впал в свое беспамятство, Милуш нашел в себе силы быть с ним! Сидел у постели, отварами отпаивал! А ведь он только-только потерял Антона тогда! И ничего, взял себя в руки! — каждое слово омеги пульсирует гневом, — Милуш все его капризы и выкиндоны терпит всегда, до смешного же доходит! К царю его ревновал, шпынял почем зря! А Милуш его об одном единственном попросил, и что толку! Он небось это мимо ушей пропустил, как всегда, избалованный капризный мальчишка! Только о себе и думает, и все вокруг него и его прихотей пляшут, от царя до последнего холопа! То ковры, то рожать в бане не хочет! «Я…я не такой…», — замерев, Нурсул ощущает, как сердце падет куда-то вниз, — «Я не…я не хотел, чтобы все было так!». Сглотнув, он отступает, не желая быть ни увиденным, ни услышанным. Сколько шептались за его спиной слуги о том, о сем, о третьем — дела не было, ничего не трогало, а сейчас пылкая и полная гнева речь Николы окунала в ледяную воду. «Он меня ненавидит», — думает Нурсул, впервые ощущая от осознания этого факта что-то помимо равнодушия , — «С самого первого дня недолюбливал, а теперь… А Милуш…», — и в сердце распускается тревожная, колющая вина, — «Он же действительно…я хоть и не обещал прямо, но он рассчитывал, что я поговорю с ней! И я ведь поговорил, да что толку!». Замерев посреди двора, он растерянно оглядывается — изба Милуша совсем недалеко, но стоит ли ему туда идти? «Он убежал, потому что меня видеть не хочет…потому что я не помог ему? Или потому, что мы с Арусой похожи?», — он нервно перебирает пальцами ткань рукава, — «Он не выглядел как тот, кого взяли силой, ни синяков на запястьях, ничего!», — и следующее горькое осознание приходит почти сразу, — «Но это не значит, что он хотел!». Ему не нужны объяснения, чтобы понимать правду — случившееся Милуша ранило и удержать лицо он был не в силах, тем более перед тем, от кого ожидал покровительства. Нурсул возвращается в свою светлицу еще более подавленным, чем был с утра. Олесь, что в руках няня успокоился, завидев его, снова разражается плачем. — Я не знаю, что мне делать, лисенок, — в отчаянии шепчет он, — твой папа ни с чем не справляется, — еще тише добавляет он. «Я даже своего ребенка успокоить не могу!», — с нарастающем отвращение к самому себе думает Нурсул, раскачивая не унимающегося младенца. — У него зубки начались резаться, — произносит помогающий нянчить царевича омега, — нормально, что плачет, надо ромашкой напоить и мазь в десна втереть. — Так принесите! — огрызнувшись, отвечает Нурсул, — И побыстрее! Но переданные лекарем средства едва ли помогают — Олесь морщится, мотает головой и ручками, с трудом позволяя втереть лекарство в опухший рот. «Голова сейчас лопнет от его плача», — с отчаянием думает Нурсул, чувствуя, как комок в груди ширится и множится, занимая все пространство внутри до невозможности вдоха. Все сходится в одно — утреннее прощание с сестрой, весть о принятом ею выкупе, происшествие с Милушем, и непрекращающийся, звенящий в голове с самого утра плач ребенка. — Я…я скоро вернусь, — Нурсул старается не смотреть в лицо пожилого омеги, опасаясь увидеть в нем оценивающее осуждение, — Побудьте с ним. Оказавшись во двор, он растерянно оглядывается — хочется сбежать далеко-далеко, да разве отпустят его через ворота одного, без сопровождающей свиты? «Куда мне… Еще решат, что я за сестрой решил сбежать», — он печально усмехается, добредая до сада и оседая на скамейке, — «Да и куда я далеко уйду, и так его оставил!». Все, на что хватает сил — спрятать лицо в руках, чтобы не выдавать его выражением смешения топких чувств внутри. Таким его и замечает Святослав, бросив почти случайный взгляд через окно на гульбище. «Пойти к нему?», — хмурится он, колеблясь в сомнениях, — «Чтобы он в очередной раз сказал, как ненавидит меня?». Но зверь внутри не в силах противиться этому зову — его омеге плохо, тяжело до сжатой в онемении челюсти, и Святослав даже на расстоянии нескольких аршинов чувствует, как горчит обычно сладкий запах корицы. Отпустив отчитывающегося перед ним воеводу, он выходит в сад, молча садясь рядом с омегой на скамейку, а тот едва ли реагирует на его появление рядом. — Ты все об отъезде Арусы плачешь?.. — осторожно спрашивает Святослав спустя несколько минут. — Это все из-за вас! — взрывается Нурсул, обращаясь к мужу заплаканным лицом, — Всегда из-за вас! Вы, альфы…просто берете, что хотите! И вам все равно, о последствиях вы не думаете! «Так, о чем это он? Что значит вы?», — нахмурившись, Святослав подхватывает Нурсула за локоть, и, преодолев сопротивление, притягивает того к себе. — Нурсул, — он поднимает кончиком пальца его подбородок, — посмотри на меня. Нурсул в ответ морщится, стремясь отпихнуть мужа, но измотанное тревогами и слезами тело ослабло, и норовит поддаться обволакивающему запаху дегтя. — Рассказывай, — твердо добавляет Святослав, не отводя взгляда от поникшего лица омеги. — Аруса, она…с Милушем…а он не хотел! — в конце концов признается Нурсул, — И теперь… — Когда успела-то? — приподнимет бровь Святослав: «Запустил лису в курятник — она мало того, что обобрала, так и кур успела ощипать!». — Вот успела, — Нурсул с досадой вытирает слезы запястием, — я не сразу понял даже, с утра так был увлечен ее отъездом, мимом ушей пропустил, что он не пришел ко мне… А как пришел почти сразу убежал! А потом я услышал…они считают меня, — он запинается, ощущая жгучие, почти невыносимое отвращение к себе: «Хах! Жалуюсь ему! Все как Никола и сказал!», — не важно! — Кто они? — хмуриться Святослав, поправляя растрепанные волосы у лица омеги, — И кем считают? — Не важно, — мотает головой Нурсул, — все, буквально все… Да и ты тоже, разве нет?! Я же знаю, что ты терпишь меня только потому, что я истинный, — он бросает на Святослава влажный, измученный взгляд исподлобья, — И отец Олеся… Что толку, я сегодня даже успокоить его не смог, на нянек бросил! «Какой из меня царский муж…и брат так себе, едва ли смог ей помочь!», — шумного выдохнув, Нурсул упирается лбом в плечо альфы. — Почему так тяжело, Святослав? — в конце концов восклицает он, — Почему все это так тяжело?!.. — Иди сюда, — тот утягивает омегу на свои колени, следуя за ярко вспыхнувшем желании утешить. «Слишком много слез в один день», — Святослав поджимает губы, удерживая в груди досадливый вздох, — «Как он часто плачет и как редко улыбается! Не должно быть так!». — Злишься? — участливо спрашивает он спустя несколько минут. «Такой я…жалкий», — думает Нурсул, прикрывая глаза, — «Позволяю себе утешаться в его руках… Говорю, что ненавижу, а потом позволяю обнять себя, конечно, все считают меня посмешищем!» — На всех, — изнеможённо отвечает он, — и на себя тоже. Я не знаю как…как теперь обойтись с Милушем! Он просил моей защиты, а я не справился! Ни с чем не справился… «Да, нехорошо», — хмурится Святослав, касаясь виска омеги коротким поцелуем. — Дай ему время, не думаю, что он обиду на тебя держит, — он приподнимает лицо Нурсула, заглядывая в мокрые глаза, — Ты не можешь отвечать за то, что делает твоя сестра, омега за альфу слова не держит, понял? На это юноше ответить нечего, да только лицо вновь искажается в печальной гримасе. — Разберемся, — твердо произносит Святослав, прижимая омегу к себе, — тебе переживания лишние ни к чему, вдруг молоко пропадет. И ты хороший отец Олесю, едва от себя его отнимаешь, побудет пару часов с няньками, ничего страшного, а ты лучше отдохни. Нурсул в ответ упрямо мотает головой из стороны в сторону, отказываясь ни то признавать себя хорошим родителем, ни то поставлять сына надолго в чужих руках. Но Святослав его из своих объятий не выпускает, плавно поглаживая по спине, пока напряженное тело наконец не расслабляется, обмякая. Милуш же, выйдя из светлицу Нурсула, действительно сначала собирался лишь убрать черепки. Но принеся остатки разбитого кувшина на кухню, обнаруживает, что успел порезать ладони. «Черт…кровь…испачкаюсь», — ойкнув, он замечает, что льняной передник уже окропился алым, — «Испачкаюсь…». — Мы уж думали, ты сегодня и не явишься в терем, — а сзади его окликает другой служилый омега. И, хотя собеседник больше ничего не говорит, лишь окидывает напоследок любопытствующим взглядом, Милуш ощущает, как по спине скатываются холодные мурашки. Вернуться обратно в светлицу Нурсула, отвечать на вопросы — смерти подобно. Бросив последний взгляд на черепки, он, не чуя под собой ног, бросается прочь, усилием воли заставляя себя не перейти на откровенный, выдающий его еще больше бег. «Все…все смотрят, все говорят…», — он медленно сползает по двери избы, закрывая лицо руками, — «Боги, как я мог! Почему я ничего не сделал! Не закричал, не убежал!». Милуш вздрагивает, в груди все горит, а в висках начинает пульсировать протяженная боль: «И сейчас, тоже, так глупо себя повел…только внимание еще больше к себе привлекаю!». Просидев на полу с десяток минут, он усилием воли поднимает себя, перенося на лавку. На столе лежит оставленное с вечера зеркало, и, поколебавшись, Милуш подхватывает его дрожащими руками. «Метка…метка совсем пропала!», — осознает он, дёргано ощупывая шею, — «Еще вчера точно была!». И впервые за это утро его лицо вздрагивает, искажаясь гримасой подступающихся слез, — «Я предал его…не доходил траура…», — не в силах смотреть в свое отражение, Милуш отбрасывает зеркальце прочь. Несмотря на то, что уходя, он оставил окна распахнутыми, в доме все еще пахнет Арусой — он чувствует ее запах так явственно, так же, как и на своей коже, будто за целую ночь насквозь пропитался им. Приглушенно всхлипнув, Милуш роняет голову на локти, замирая в этой позе до того момента, как дверь избы не распахивается. — Это я, — торопливо произносит Никола, поймав его испуганное выражение лица — Принес тебе нужные травы, эти уже заварил, а эти… — он кивает на пучок в небольшом холщевом мешочке, — заваришь сам, пить надо будет седмицу по три раза в день, понял? — Спасибо, — кивает Милуш, стыдливо утирая слезы рукой, — Я…я противен тебе теперь, да? — спустя паузу дрогнувшим голосом добавляет он. — Нет! Нет, с чего бы?! — «Черт, надо было…мягче с ним утром! Я же знаю его, да так зол был!», — с тревогой думает Никола, опускаясь рядом на лавку. Какой-то иной омега, быть может, тот же Федор, после подобного происшествия вполне могли бы получить от него и язвительный комментарий, и многозначительную, ехидную улыбку вслед. Но за последние полгода Никола слишком хорошо узнал Милуша — мягкого, ранимого, не способного толком возразить никому. — Я виноват…я не смог прогнать ее… А потом… Я… она…мне…мне было с ней хорошо…приятно…не сразу…но… — Милуш утыкается в острое плечо сидящего рядом, желая скрыть пылающее лицо, — Потом…а поутру так плохо…так стыдно! «Да, Антон-то даже хорошим мужем не был ему! Ребенка на стороне заделал!», — с досадой думает Никола, — «Чего теперь стыдиться!» — Я грязный теперь, — отчаянно шепчет Милуш, — такой грязный… Мне т-т-так стыдно… Я так в-в-виноват…ш-ш-лю… Но договорить оскорбление Никола ему не позволяет — встрепенувшись, резко притягивает к себе и накрывает дрожащие губы пальцем. — Т-с-с, не смей так говорить! — Но это п-п-равда, — Милуш в ответ всхлипывает, вцепляясь в сарафан Николы так, как цепляется утопающая, случайно замочившая крылья бабочка. — От того, что она знает, что с омегой на сеновале делать, это не становиться…желанным тобой! — гневно восклицает Никола: «Что, благодарны должны быть, что не избила и не покалечила в процессе?! Ласкова была — так от того ему только сильнее тошно!». В ответ на эту реплику Милуш отвечает еще одним глухим, подавленным всхлипом. — Все будет в порядке, — торопливо шепчет Никола, поглаживая мелко вздрагивающую спину, — поболтают и забудут, новый повод появится, так всегда бывает. Посудачат с недельку и все! — Посудачат…но не забудут…будут помнить…как я теперь…кто меня теперь возьмет-то снова в мужья потом, — Милуш закрывает глаза, в бессилии откидывая голову на плечо, сидящего рядом, — такого… — Т-с-с, полно! Баню вечером истоплю тебе, смоем это все, — тоном, в котором причудливо сплетается строгость и сочувствие, отвечает Никола, неизменно ища то деятельное приложение, в котором может помочь, — А там утро вечера будет мудренее, все наладится, вот увидишь! «Наладится…», — горько улыбнувшись, Милуш, не отвечая ничего, прислоняется ближе к утешающему ему омеге.