Радиовышка

Огонь камина плавно плясал в отражении высокого окна, чуть прикрытого тяжелыми бордовыми шторами. За столом сидели двое и не смотрели друг на друга: одна – из ненависти и непринятия, а другой – из пренебрежения чужими чувствами. Третий стул, как и всегда, оставался пуст. Женщина раздраженно отстукивала длинными коготками по лакированному столу, ей хотелось воспротивиться ожиданию неизбежного – внутри неё словно взбунтовался подросток, что ратовал за истинную справедливость. Когда женщина в очередной раз тяжко вздохнула, мужчина, закатив глаза, наконец обратил на неё внимание. "Перестань хмуриться, Лив. На твоем прекрасном лице и без того уже предостаточно морщин." Один Нолан мог позволять себе подобные колкости в её сторону – остальные или боялись Оливию, или боготворили. В основном, боготворили – в глазах других она, сама того не подозревая и ничего для этого не делая, стала отважным и смелым символом человечества. Явление свету первого адаманта. Успех корпорации. Врожденный талант. Безупречная красота. А после – лицо самой компании. Так, по крайней мере, вещал всем Ксенон. Её лицо было везде: на телевизионных экранах, билбордах, модных журналах, и каждый брэнд – от дорогих духов до благотворительности – мечтал заполучить белоснежную улыбку Оливии, её изящную фигуру, её светящиеся глаза в свою рекламную кампанию. Даже возраст был ей к лицу. Она прекрасна знала это, от того высокомерие её выросло до небывалых высот. "Мне не нравится эта идея," процедила Оливия, бросая на Нолана предупреждающий взгляд – это только развеселило второго советника, и Нолан, поднявшись, дошел до камина – на вырезанной из дерева полке стояло уже раскупоренное дорогое вино. Он ловко наполнил два бокала, и, вернувшись, поставил один перед Оливией, но та не стала пить. "Моя дорогая Лив," очарованно вздохнул он, и, щедро отпив вина, поставил бокал рядом с полным бокалом женщины. Он, встав у неё за спиной, мягко положил руки ей на плечи – жест был приветлив, почти нежен, но тело Оливии напряглось. "Ты – лицо корпорации. Наш драгоценный доктор – мозги," он объяснял ей давно известную истину, как ребенку – вкрадчиво и деликатно. "А я отвечаю за то, чтобы и то, и другое, приносило нам власть и деньги," прошипел он ей на ухо и больно сжал её плечи, после чего пихнул её, но Оливия даже не пискнула. Но Нолан выше продвинулся в её личном списке смертников. "Так что будь добра, играй свою роль," холодно проговорил он, вновь взяв бокал в руки. "К тому же, никто не виноват, что из трех советников только у тебя есть дети. Да ещё и девчонки. Как удачно," подмигнул он ей, и лицо его вновь стало добрым. Нолан вовсе не был похож на змею, но всякий раз, когда он оказывался рядом, Оливия слышала неясный, почти неслышный трещаще-стрекочущий звук. "А вот и наш гость," довольно протянул Нолан, когда полумрак комнаты на секунду осветили фары автомобиля. "Веди себя прилично," ядовито улыбнулся он, глядя, как Оливия заерзала на стуле. "И, чтобы ты хоть немного успокоилась… Наш гость – приверженец очень… традиционных взглядов." Оливия замерла с распахнутыми глазами, глядя на самодовольного Нолана. Её волнение и липкое отвращение в миг улетучились – Нолан вещал размытыми формулировками, но, если Оливия поняла его правильно, то всё это в корне меняло дело. Женщина почувствовала не столь облегчение, сколь воодушевление. Даже она встала со стула, дабы поприветствовать гостя. Тяжелые дубовые двери распахнулись – дворецкий, с сединой в висках и в безупречном черном костюме, отпрянул в сторону, дабы вновь стать невидимкой, как и полагалось всякой прислуге в этом доме. Нолан шагнул вперед и на секунду задержал брезгливый взгляд на дворецком, открывшем дверь – тот стоял слишком близко и держал голову недостаточно низко, но Нолан быстро просиял, завидев приближавшуюся в полумраке коридора статную фигуру. "Господин Годжо," приветливо улыбнулся Нолан, протягивая мужчине руку. На шахматной доске вступила в бой влиятельная фигура. Человек, который умел управлять людскими настроениями. Человек, что подчинял себе общественное мнение и захватывал умы людей – глава семьи Годжо, создав собственную медиаимперию, мог вложить в людей всякие убеждения, даже самые абсурдные и ложные, но он выбрал вещать правду – у него полно было почитателей, но не меньше было и врагов. Занимая огромное медиа-поле, господин Годжо и все его тысячные подчиненные рассказывали о повседневной жизни – вернее об обратной стороне луны, кою никогда не было видно, и никто не хотел об этом говорить. Нехватка рабочих мест для праймов, слишком дорогие медицинские страховки для них же, а также серьезные проблемы с жильем – если раньше адаманты занимали только Западное побережье, то сейчас и Восточное начало застраиваться дорогими жилыми комплексами и домами, а застройщикам было на руку сотрудничать с теми, кто хорошо им платил – благо адамантов становилось все больше и больше, и в какой-то момент население целой планеты перевесило в их сторону. Политики, чиновники, государственные органы управления, военные и ученые – все эти ниши в большинстве своем уже как десять лет занимала привилегированная каста человечества. Зачем возлагать надежды на обычного человека, когда есть человек со врожденным талантом к этой же сфере? Даже адаманты прислушивались к голосу разума, что вещал голосом господина Годжо и его коллег и подчиненных – если уж такой влиятельный человек, позиционировавший себя, как адамант, вещал о проблемах обычных людей, то и другие адаманты обязаны были обратить на это внимание. Правительству это не нравилось. Все чаще происходили забастовки и стачки, что отнимали огромное количество ресурсов. Постоянные локальные восстания праймов и волнения адамантов – всё это было подножкой для авторитета нынешней власти. И, конечно же, для Ксенона тоже, но Нолан был слишком умен, чтобы проговаривать это вслух и уж тем более угрожать главе медиагиганта, как это сделало правительство. За правду чаще рубят головы, чем награждают, именно поэтому господин Годжо прибыл сюда – прямиком в змеиное логово. Он с трудом проглотил отвращение и паршивое чувство предательства собственных идеалов и протянул руку в ответ – встреча началась с крепкого, но презрительного рукопожатия. "Присаживайтесь," радушно сказал Нолан и щелкнул пальцами – дворецкий тотчас помог господину Годжо присесть, отодвигая стул, который принадлежал доктору. Нолан еще раз щелкнул пальцами, и перед Годжо появился бокал, наполненный вином, но он отодвинул его в сторону. "Благодарю," холодно сказал Годжо. "Я предпочитаю чай." Нолан только и успел, что посмотреть на дворецкого сверху, как тот сразу же удалился на кухню. Пока делался чай, Нолан и Оливия уселись на свои места напротив друг друга – картина выглядела сюрреалистично, ибо господин Годжо сидел во главе стола. Нолан же почувствовал горький привкус яда во рту от собственной улыбки и мысленно выругался. "Как добрались?" приветливо спросил он, поддерживая светскую беседу. "Путь к нашему поместью не так уж и близок…" Господин Годжо остановил его одним холодным словом. "Достаточно," Годжо прекрасно понимал, что находился в проигрышном, даже уязвимом положении, но самомнение и страх брали своё, и гордыня возвращалась. "Я здесь лишь потому, что хочу защитить своего сына. И вы сказали, что можете помочь." Нолан понимающе закивал. Наступившую тишину прервал дворецкий, что принес чай – Годжо немедленно взял поставленную пред ним чашку чая, а Нолан с наслаждением отметил, что пальцы мужчины слегка подрагивали. Даже властному, богатому и самодостаточному мужчине жизнь была не в радость под натиском угроз – премьер-министр узнал о тщательно скрываемом господином Годжо секрете о нем самом и о его сыне. Прознай простой народ и народ с голубой кровью об этом чахлом скелете в его шкафу, и его медиапространство рухнуло бы в одночасье – под правдой, что вещал господин Годжо, лежал еще один фундамент, вымощенный из собственной выгоды для себя и для его наследника. Удобная истина – гибкий, прочный и мощный инструмент, а неудобную всегда можно было отложить в сторону и дождаться, пока она не покроется пылью. Но всегда найдется человек, который эту пыль стряхнет. "Договорной брак," просто сказал Нолан, попивая вино. Господин Годжо взметнул на него прищуренный взгляд, а после перевел его на красавицу Оливию, которая сверлила сосредоточенным взглядом стол и думала о чем-то своём. "Вы…," начал господин Годжо, запинаясь от возмущения. "Вы хотите, чтобы я и мисс Оливия—" "Ну что вы!" радушно рассмеялся Нолан, мягко замахав руками. "Конечно же нет," Годжо не успел выдохнуть с облегчением, как вкрадчивый голос Нолана мурашками пополз по его спине – не спасал даже дорогой костюм. "Взгляните на нас," притворно вздохнул Нолан, обводя рукой стол. "Мы – дряхлые старики. Старое поколение, утратившее свой шарм и похоронившее свои амбиции. Прошлое, что отжило своё и обязано дать дорогу… молодым," он усмехнулся на последнем слове и отхлебнул вина, внимательно наблюдая за реакцией гостя. Господин Годжо долго молчал, глядя в наглые глаза мужчины. Грудная клетка тяжело вздымалась, застывшую руку обжигала горячая чашка чая. "Моему сыну всего двенадцать," наконец процедил Годжо. "Я знаю," бесстыдно усмехнулся Нолан, давая понять, что тщательно следил за всем семейством Годжо. "Прекрасный мальчик… Неземная внешность, уникальные способности, и, должен ли я сказать, что это всё не наших рук—" "Хватит!" Годжо ударил рукой по столу так, что бокалы едва не упали. "Я не позволю ещё и Вам угрожать мне. С меня весьма хватает и премьер-министра, и его прихвостней. Я переступил через себя не для этого. Я пришел к Вам за помощью, а вы и впрямь ведете себя, как язвительная змея…" "Господин Годжо," громко, холодно произнес Нолан, и вместе с его настроением изменились настроения в комнате – даже Оливия не привыкла видеть Нолана столь строгим. "Уверен, вы думаете, что сейчас сплошь и рядом окружены змеями, но это вовсе не так," Нолан давно отодвинул от себя бокал с вином и теперь четко смотрел гостю прямо в глаза – господин Годжо выдерживал жесткий, хлесткий взгляд опасно блестевших глаз, но выдержать собственные убеждения под весом нараставшего напряжения становилось всё тяжелее. "Не все, кто находится вокруг вас, являются вашими врагами. Даже если Вам так кажется. Чуйка, порой, подводит," Нолан щелкнул пальцами, и к нему тотчас подошел дворецкий, передавая черную папку – никакие приказы не проговаривались вслух, будто Нолан заранее это отрепетировал, и это понимание склизкой массой растеклось по внутренностям Оливии – она почувствовала, как ее начинает мутить. Нолан положил папку прямиком перед гостем, и тот, поколебавшись и переведя вопросительный взгляд с самодовольного Нолана на испуганную Оливию, открыл первую страницу. Чем больше он читал, тем бледнее становилось его лицо – на всех страницах, каждый верхний уголок которых был клеймен изогнутой буквой X, была скрыта одна из неудобных истин. "Вы…," ошеломленно пробормотал Годжо, поднимая на Оливию взгляд. "Вы – прайм?" "И одна из дочерей нашей прекрасной Оливии – тоже," бодро прибавил Нолан. Комок в горле Оливии стал такой тугой, что она едва могла вздохнуть. "Ты, ублюдок…," прошипела она, когтями впиваясь в стол и своей ненавистью окатывая Нолана, но высокомерие того ни капли не пошатнулось. "Мы доверились Вам, и хотим, чтобы Вы доверяли нам в ответ," мягко пояснил Нолан, а Оливия кое-как сдерживала жгучий порыв впиться мужчине в глотку. Насколько же он был двуличен – раскрывая секреты других, он завоевывал доверие объектов интереса, при этом его деяния всегда оставались в тени. "Даже самого премьер-министра сочтут за сумасшедшего болвана, а его слова – за пустой поклёп, если вы напрямую будете связаны с Ксеноном." "Откуда мне знать, что это не просто дрянная фальшивка?" презрительно отчеканил господин Годжо, закрывая папку и отшвыривая её подальше от себя. "Скажите хоть слово," Нолан подался вперед, дабы его обещающий тон как можно скорее добрался до глубин гостя. "И я позову врача, который возьмет у нашей советницы забор крови. Мы передадим его Вам, и вы сможете отвезти его в независимую лабораторию," Нолан кое-как сдерживал смех – он даже краем глаза видел, насколько от злости покраснело прекрасное женское лицо. "Будет сопротивляться, и я позову охрану," за доброжелательностью Нолана таилась настоящее безумие – женщина увидела это в потемневших глазах второго советника. Господин Годжо долго колебался. Он методично водил пальцем по каемке опустевшей чашки, не глядя ни на одного из советников. Нолан послушно ждал решения – конечно же, он рассчитывал на положительный ответ. Плевать ему было на судьбу главы семьи Годжо, и уж тем более на его сына. Но возможность захватить огромное медиапространство во имя корпорации Ксенон душило Нолана его же собственными жадными руками. "Как насчёт небольших смотрин?" весело предложил Нолан, нарушая колкую тишину. "Никто не заставляет бедных детей обручиться немедленно. Пусть они поиграют, побегают, привыкнут друг к другу. А потом, может, этот брак и вовсе перестанет быть договорным." "У меня есть условие," твердо проговорил господин Годжо. "Никто, никто не должен знать об этом. Даже ваши дочери," предупредил он, поднимая глаза на Оливию. *** Эту улицу не спасало даже то, что тут жили одни из самых влиятельных людей – неважно, политики ли, советники или самые выдающиеся ученые Ксенона – здесь, как и везде на Западном побережье, было ужасно душно. Таково было наказание июня – застланное серыми тучами небо и невероятно высокая температура. Та улица неустанно бежала вверх, от моря к горе, и по каждую её сторону, как по линейке, на одинаковом расстоянии стояли дома. Каждое поместье защищал узорчатый, но прочный забор – у некоторых он оставался классически чёрным, а те, кто желал выделиться, перекрашивал его в любой пастельный оттенок. За теми заборами на нечаянно заблудших и забредших сюда людей презрительно смотрели фары дорогущих автомобилей. Здесь было безумно тихо. Если бы не чистая дорога, до блеска вылизанные фасады домов и аккуратно ухоженные сады, Сатору бы подумал, что это место давно бросили. Он внимательно рассматривал скудные пейзажи через окно, сидя на заднем сидении автомобиля – рядом с ним сидел его отец, по-прежнему одетый в лощённый костюм, невзирая на жару за окном. Сатору ничего не ждал от этого дня. Каждая деловая встреча, на которую Годжо брал его отец, пронизывала невыносимой скукой, и он обещал себе никогда не взрослеть. Но сегодня к хандре прибилась тревога – отец был на удивление тих, хотя обожал наставлять сына в такие моменты. Когда водитель мягко затормозил, Сатору встрепенулся – за окном виднелось поместье, что отличалось от остальных. Дом был в самом конце улицы, почти на самом верху – Сатору на секунду задумался о том, какой же вид открывался из окна этого дома – и значительно больше остальных домов в этом районе. Он метнул подозрительный взгляд на отца, но тот уже выходил из машины. Сатору поспешил за ним. Господин Годжо пригладил костюм, и, не успев задаться вопросом, как сообщить о своем прибытии, ворота ограждения начали медленно пред ним открываться. "Выпрями спину," рыкнул он, увидев фривольную позу взбалмошного сына. Сатору выпрямился против воли и уставился вперед. На крыльце поместья, колонны которого были украшены белыми розами, их уже ждала прекрасная женщина – она приветливо улыбалась и махала им рукой. В голове Сатору возникли десятки вопросов. Кто эта женщина? Почему она так улыбалась им? Или, может, она улыбалась так именно отцу? Неужели он решил жениться вновь? От этого кровь мальчишки закипела – не то злость была огнем, не то неверие. А потом он увидел маленькие руки, что обнимали ногу женщины. Когда они с отцом подошли ближе, Сатору увидел, как за женщиной пряталась маленькая девчушка, лет девяти на вид. Удивленно вскинув брови, он попытался наклонить голову и рассмотреть ее поближе, на та, застеснявшись, сильнее спряталась за мать. "Манеры," приказал отец, видя, как тот смущал маленькую девочку. "Ничего страшного," рассмеялась Оливия. "Она у меня всегда такая с незнакомцами," она чуть повернулась и потрепала малышку по голове. "А ты, должно быть, Сатору?" мягко обратилась она к мальчишке, светло улыбаясь. "Миледи," серьезным тоном поприветствовал её Сатору, поцеловав тыльную сторону её руки. "Какой джентльмен!" звонко рассмеялась женщина, очарованная его поведением. "Меня зовут Оливия. А это моя дочка," с придыханием сказала она, нежно подталкивая малышку вперед. "Ниа, познакомься." "Миледи," повторил Сатору, но уже с лукавой улыбкой на лице – когда он поцеловал её руку, Ниа так раскраснелась, что, казалось, у неё из ушей вот-вот пойдет пар. "Вы погуляйте, побегайте," весело предложила Оливия, потрепав обоих детей по макушкам. "Я пока накрою на стол, а когда всё будет готово, позову вас в дом. Господин Годжо поможет мне," сказала она, многозначительно посмотрев на отца Сатору. Едва взрослые удалились, как Сатору устало вздохнул полной грудью – он снял с себя темный пиджак и протер им вспотевшее от жары лицо. Даже белая рубашка липла к вспотевшему телу, и он непроизвольно скривился. Он вновь мельком глянул на Нию – та уставила взгляд в пол и не поднимала красного лица. Тихо рассмеявшись, Сатору плюхнулся прямо на ступеньку и похлопал рядом с собой. Чуть помявшись, Ниа все-таки села, но чуть поодаль. "Так…," начал Сатору, неловко почесав затылок – со сверстниками-мальчишками он запросто находил общий язык, но что он должен был делать сейчас? "Сколько тебе лет?" "Десять," тихо пробормотала Ниа. "А т-тебе?" заикнувшись, пикнула она. "Двенадцать," ухмыльнулся он, удивившись её храбрости. "Ты уже такой взрослый," обиженно буркнула она, подгибая колени к груди и обхватывая их руками. "Тебе, наверное, одному из дома уже выходить можно?" "А тебе – нет?" ошеломленно спросил Сатору, и Ниа резко замотала головой. "Даже за забор нельзя? А как ты в школу ходишь? Личный водитель отвозит?" "Школа?" угрюмо переспросила Ниа, поднимая на Сатору вопросительный взгляд. "Ты… эм…," он нахмурился, не веря своим ушам. Огромное поместье теперь показалось ему настоящей тюрьмой. "Ну… А как же ты учишься? Книжки там читаешь, примеры решаешь?" "А… Ко мне приходят учителя," просто пожала плечами Ниа, а Сатору в неверии покачал головой. "Мама не хочет, чтобы я выходила из дома." "Это ещё почему?" выплюнул Сатору. "Не знаю… Она говорит, что я отличаюсь от остальных," невинно проблеяла Ниа. Сатору не стал больше донимать Нию, а Ниа не решилась спросить у него что-либо ещё – любопытство было раздавлено горячим смущением. Она была очарована с первого взгляда, а детское сердце впервые ощутило, что такое любовь в самом чистом её проявлении. Она исподтишка поглядывала на то, как развевались его взъерошенные волосы, как в сером свете туч и будней блестели его голубые глаза, и каким красивым было его безмятежное, расслабленное лицо. Она неловко перебирала пальцы, дожидаясь, когда мальчишка снова заведет диалог. Сатору до ужаса хотелось домой. Сидя на крыльце в полной тишине, он через решето белого забора глядел на мертвую улицу – даже когда соседи выходили из своих домов, все казалось искусственным, вылизанным до блеска. Даже дети до ужаса вписывались в обстановку – мальчики были одеты в дорогие костюмы, а девочки – в не по годам элегантные платья, под стать родителям. Ниа выделялась среди них – на девчушке была пестрая юбка и футболка с ярким кошачьим принтом, но даже такое исключение не могло утихомирить желание Сатору сбежать из этого неестественного мира. "Я вчера закончила собирать кукольный домик," тихо начала Ниа, поборов стеснение. "Хочешь взглянуть?" "Конечно," беспечно согласился Сатору, а в груди скреблась тоска – он понял, что не выдержит здесь еще минуты, и он надеялся, что Ниа простит ему эту ложь. "А у вас тут есть магазины?" "Есть…," непонимающе промямлила девчушка и кивнула в сторону улицы. "Нужно еще выше подняться по дороге, и с левой стороны будет смотровая площадка, а с другой – магазин. Но там всё так дорого…," расстроенно пролепетала она, опуская взгляд. Сатору рассмеялся – всё же, в ней было некое очарование, но его было недостаточно, чтобы удержать здесь. "Тогда я куплю мороженого, хорошо?" подмигнул он Ние и уже побежал к забору – Ниа ошарашенным взглядом наблюдала, как этот мальчишка, точно сорванец, перелезает через высоченный забор, цепляясь за аккуратно выстриженные деревья. Оказавшись по ту сторону, Сатору шумно выдохнул, почти взвыл, и припал спиной к забору, давая себе время прийти в себя. Он все еще не был уверен, возвращаться или же нет, поэтому он поплелся к магазину. Теперь он понимал, почему у каждого здесь была машина – дело было вовсе не в состоятельности, а в том, что никто не хочет ползти по этой крутой дороге вверх. Он настолько устал, что даже не взглянул на смотровую площадку – он быстро забежал в магазин, где был кондиционер, и почувствовал, как тело плавится, точно мороженое. Сатору распахнул глаза: точно, он пришел сюда за мороженым. Ниа не соврала – цены здесь и правда были баснословно завышены, и за два мороженых Сатору пришлось отдать все карманные деньги, что были при нем, а это была немалая сумма. Он нехотя покинул прохладное помещение, но теперь он чувствовал себя слегка живее. Прямо напротив него распростерлась смотровая площадка – одна ее сторона была окружена начинавшимся лесом, что уходил далеко вверх, а по другую сторону был стриженный газон. Вымощенная мрамором площадка находилась прямиком на обрыве и была окружена белоснежным, невысоким забором с толстыми колоннами, что походили на расписанные золотом вазы. Сатору знал, что увидит, если подойдет вплотную – все Западное побережье, но не это перехватило его дух. На мраморном полу сидела девочка. Она ужасно напомнила ему Нию, и сначала Сатору перепугался, но, чуть вглядевшись, он с облегчением заметил различия: тон волос был чуть темнее, да и сама девочка выглядела чуть старше. Он даже рассмеялся с собственной глупости – вряд ли бы Ниа успела переодеться и прибежать аж сюда. Любопытство взяло верх – он начал медленно к тебе подходить, и, чем ближе он подбирался, тем сильнее он очаровывался. Рукава элегантного платья были закатаны, подол – задран, и из-под него виднелись потрепанные шорты. Ты отверткой ковырялась в каком-то устройстве, а лицо было не то злое, не то разочарованное, не то грустное. "Эй," окликнул он тебя, и ты взметнула сердитый взгляд, - Сатору закусил губу, сдерживая смех. Некогда уложенный хвост ты скрутила в безобразную шишку, и некоторые пряди выбивались – ты выглядела так, будто случайно забрела в этот район. "Что это ты тут делаешь?" поинтересовался он, нагло плюхнувшись на пол рядом с тобой. Ты убрала радиоприемник за спину, охраняя его, как сокровище. "А ты кто такой?" подозрительно спросила ты. "Ты не местный." "Ты тоже выглядишь, как шебутная," рассмеялся он, а после указал на крышу твоего поместья, что чуть виднелось из-за поворота. "Мы приехали вон в тот дом." "Ещё и врун!" возмущенно воскликнула ты, отпихивая его. Никто не предупреждал тебя о гостях, никто не утрудился и словом об этом обмолвиться – мать в приказном тоне отправила тебя на улицу и наказала не появляться до вечера. Ты была готова просидеть на смотровой площадке целую ночь. "Нет, нет!" хохотал он, пока ты пихала его, пытаясь прогнать. "Я не вру! Мой отец приехал к советнице из Ксенона!" Ты внезапно замерла, все еще пронзая его недоверчивым взглядом, а Сатору насторожился, и, сам того не понимая, чуть сжал твои руки, что застыли на его груди. "Правда?" осторожно спросила ты. "Да," его веселье тотчас рассыпалось на куски – он пока не понимал, почему его так расстроило то, что ты быстро от него отстранилась и снова достала радиоприёмник из-за спины и принялась вновь в нем ковыряться. "Я тоже там живу," сердито пробормотала ты. "Неужели?" удивился Сатору, однако ты не поддержала диалог, а в его детской голове пока не сложился паззл о том, почему твоя семья была в доме, а ты – на смотровой площадке в полном одиночестве. "Так… что ты делаешь?" тихо спросил он, мягко пихнув твое плечо своим. "Он не работает," грустно пробормотала ты, и у него сжалось сердце. Он пальцами едва прикоснулся к приемнику – его безмолвное желание помочь усмирило твою строптивость, и ты без возражений отдала ему радиоприёмник. Сатору повертел его в руках, понажимал кнопки, а после, хмыкнув, открутил винты и уставился на внутренности. "Ага!" ликующе воскликнул он и достал из кармана последнюю монетку – ты с недоверием смотрела, как он что-то скребет внутри приемника. Спустя минуту или две, он собрал приемник обратно и, нажав кнопку включения и услышав помехи, отдал его тебе с самодовольной ухмылкой. "Спасибо!" искренне воскликнула ты, не заметив его напускной наглости, а его усмешка растеклась в нежную улыбку. "Да ничего," смущенно пробормотал он, опуская взгляд. "Просто контакты окислились." Он с интересом наблюдал, как ты искала нужную волну – чем ближе стрелка приемника становилась к отметке "210.5 fm", тем сильнее звучал мужской мелодичный голос. Вскоре этот голос стал чистым. Сатору никогда не слушал подобных песен, но откуда-то точно знал, что именно такие песни играют в старых, черно-белых фильмах о любви. Он зачарованно смотрел, как ты приподнялась с места, облокотилась о широкий невысокий забор и поставила радиоприёмник рядом с собой. Сатору молча повторил твои движения, и вы остались стоять так, плечом к плечу. Под вами распростерся целый мир Западного побережья – домики казались крохотными, узкие улочки были еще уже, а цветов на подоконниках отсюда было вовсе не разглядеть. Все это великолепие сменялось бескрайним голубым морем, чьи волны в ненастье становились до глубины синими, а у моря того виднелась конечная станция поезда, что ежедневно следовал по одному маршруту: из самой окраины города к причалу – город был буквально напополам разрезан железной дорогой. Под тихую игравшую песню ты наблюдала за вечерним городом – внизу все больше зажигалось окон, а узкие улицы освещались фонарями. Тебе было невдомек, что мальчишка, минуту назад починивший твое радио, смотрел в это время на тебя, подперев щеку рукой. Твой покой нарушил внезапный вопрос. "Будешь мороженое?" Ты, встрепенувшись, недоуменно взглянула на Сатору и на протянутое мороженое. Ты кивнула, и, едва ты хотела взять вкусность, он одернул упаковку. "Сперва скажи своё имя," обиженно сказал он, дуя губы, а ты рассмеялась. Сатору ничего не ждал от этого дня. Ни горестей, ни радостей, ни открытий, ни удивлений, и уж тем более он не ждал тебя, странно одетую девчонку с поломанным радиоприёмником. Этот день стал его благословением однажды, и он станет его проклятием, когда рухнет мир.

***

Ты походила на напуганную и раненую уличную кошку. Все чаще оставаясь после смен у ангара, ты ближе подбиралась к гаражу Алана – вынюхивала что-то, привыкала и пугалась, когда он делал какое-либо резкое движение. Однажды ты осмелела ровно настолько, чтобы сесть на землю напротив входной открытой двери и продолжить наблюдать, чуть опершись о косяк. Ты кривила лицо каждый раз, когда раздавался скрежещущий лязг или громкий мат – ты не была невинным ангелом, просто в последнее время все чаще кружилась голова, а в горле стоял тошнотворный комок, который время от времени заставлял тебя бегать к туалету, а это было не очень-то и близко. Сколько бы тут ни сидела, Алан тебя никогда не замечал, а тебе, на удивление, становилось от этого хорошо – куда лучше было быть невидимкой, чем игрушкой для издевательств и битья. Тебе здесь, в проёме двери и на холодной земле, было комфортно. Ты порою забывалась и переставала осторожничать – временами ты тонула в собственных мыслях. Особенно невыносимо становилось в моменты, когда твой взгляд нечаянно падал на правую ладонь, всю изуродованную шрамами от порезов с её внутренней стороны. Увидев белесые, продолговатые и глубокие полосы, ты кое-как сдержала рвоту – во рту остался неприятный кислый привкус. Хотелось не то вновь закричать, не то расплакаться, не то молить у каждого человека прощения. Если бы ты только оставила попытки выслужиться перед холодной матерью, если бы никогда не ступила на порог лаборатории Ксенона… Ты вздрогнула, когда Алан прошел совсем рядом – испуганно вскинув голову, ты с ужасом осознала, что он смотрел прямо на тебя, пока брал что-то со своего верстака. Ты уже поджала хвост и уши, и, как кошка, была готова ринуться наутёк в поисках иного пристанища, но Алан тебя не прогнал. Он вообще тебе ничего не сказал, однако фыркнул что-то нечленораздельное под нос. Растерявшись, ты хлопнула глазами и поджала губы. Ты и не подозревала, что твоим местом на этом острове станет замызганный, ржавый со всех сторон гараж мужика, которого все обходили стороной. Чуть помедлив, ты, привстав, вошла внутрь и кое-как дошла до скамейки, которую давно заприметила. Она была покосившаяся и местами гнилая – за своей ненужностью она стояла в дальнем темном углу, но, сидя на ней, ты прекрасно видела Алана, на которого падал теплый свет раскачивающейся потолочной лампы. В противоположном углу была еще одна дверь. Она была чуть приоткрыта – ты могла разглядеть небольшую кровать в эту щель. Ты сочувствующе перевела взгляд на Алана – неужели и спал он тоже здесь? "Ничего здесь не трогай, лады?" проворчал Алан, а ты вздрогнула и выпрямилась, положив руки на колени. "Не бабье это дело." Ты послушно сидела в такой позе минут пятнадцать, наблюдая, как Алан что-то крутил, доставал и вставлял обратно под капотом старенькой машины, красная краска которой давно облупилась и потускнела. Ты сама не заметила, как подогнула под себя ноги, и, уперев локоть в бедро, подперла щеку рукой – каждое твое тихое или неуклюжее движение сопровождалось острой болью в промежности, но это было всяко лучше, чем сверлить взглядом стену в пустой и тихой комнате. Тебе было весьма неловко – ты боялась побеспокоить Алана даже шумным дыханием, поэтому делала это как можно тише, и у тебя в какой-то момент закружилась голова от недостатка кислорода. А повернуть голову и дать ему понять, что ты все еще живая и наблюдаешь за ним, было вообще смерти подобно. Тебе было тяжело усидеть на месте, но между ног все ныло и саднило, и ты продолжала терпеть. В какой-то момент боль даже от неподвижности стала совсем невыносима, и ты, набравшись духу, подала голос. "Вы… Вы адамант?" спросила ты, поджимая колени к груди и пытаясь отвлечься. Алан громко усмехнулся. В мире, созданном Ксеноном, этот вопрос стоял даже выше вопроса об имени – ничего необычного, но слышать подобное в новых условиях было весьма… странно. "Адамант," брякнул он через плечо, не отрываясь от машины. "Вот такая вот хреновая ирония," продолжал скалиться он, закручивая что-то ключом. "Когда все было нормально, нахрен я был никому не нужен. А теперь гляди, как бегают вокруг меня, лишь бы на своих двоих не передвигаться," он мрачно умолк, после захлопнул капот и сел в машину. Ты внимательно за ним наблюдала, а вина, липкая и безосновательная, уже сидела рядом с тобой. Автомобиль завелся с первого раза, и ты от изумления приоткрыла рот. Алан был больше, чем автомеханик – он был волшебником. Кто бы еще мог заставить ржавый металл и старый двигатель работать? Прошло около десяти минут, прежде чем Алан выехал из гаража и вернулся пешком обратно. Скорее всего, он отдал машину рейдерам за пределами убежища, дабы те погрузили её на корабль и увезли на большую землю. Как только Алан устало вздохнул, ты уже тактично собралась уходить – снаружи уже давно потемнело, а значит, все убежище наверняка готовилось ко сну. Но Алан оправдал своё звание сумасшедшего отшельника – выйдя на улицу, он начал запихивать в гараж очередную тачку. Сперва ты опешила, а после, не думая, кинулась ему помогать. "Куда!" рявкнул мужчина, и ты боязливо притормозила. "Сказал же, ничего не трогай своими руками," прокряхтел он, с усилием заталкивая машину. "Сломаешь еще что-нибудь." Тебе стало до слёз обидно, ведь ты просто пыталась помочь. Ты закусила губу, стараясь сохранить последние остатки достоинства и не расплакаться прямо здесь. "Теперь я понимаю, почему Вы постоянно один," тихо пробормотала ты, уставив глаза в пол. "Че ты там крякнула?" возмущенно спросил Алан, сверля тебя мрачным взглядом. "Что слышали," огрызнулась ты и поковыляла к своей скамейке в дальнем углу, а твоя хромая походка заставила мужчину сурово нахмуриться. Манера его речи совсем не походила на адамантовскую. Никакой жеманности, никакой вежливости или неискреннего добродушия – истинная голая и грубая правда вперемешку с жаргонизмом и матерными словами. Не сказать, что тебе это не нравилось, просто ко всему новому всегда тяжело привыкать. Но приходилось учиться, ибо выживание на пустоши требовало адаптивности. Тебя тянуло к Алану. То ли его характер был голосом сирены, то ли его одиночество, так похожее с твоим, но клубок человеческой симпатии неустанно и медленно распутывался, а ты схватилась за нитку. Поэтому, даже будучи оскорбленной его словами, ты не ушла из гаража. "Вы автомехаником и в прошлой жизни работали?" неожиданно спросила ты, ковыряя ботинком пол. Алан вздрогнул, но ты была слишком смущена и не смотрела на него, поэтому не заметила. "Работал," хмуро буркнул он. "Денег не хватало даже семью прокормить. Представляешь?" грустно усмехнулся Алан, мельком взглянув на твою поникшую и уменьшившуюся в размерах фигуру - ты и так без того была тощая, как спичка, хоть и пыталась скрыть это мешковатой одеждой. Алана бесцеремонно, без предупреждения, уколола годами спавшая совесть. "Адаманты," он прошепелявил это слово на издевательский манер, не было и толики восхищения великим творением. "Предки выбирали для своих спиногрызов лучшее – любовь к физике, к химии, к рисованию или пению, а в меня же запихнули страсть к ржавым корытам. Почему не гонщик? Почему, хотя бы, не конструктор? А хрен его знает," он сплюнул на землю и пнул бампер машины. Тебе даже стало его жаль – ровно настолько, дабы отпустить обиду и попытаться его подбодрить. "Зато сейчас Вы очень востребованы…" По гаражу разлетелся очень низкий, почти рокочущий хохот. "Ага," он отмахнулся от тебя рукой, а на лице все еще сияла безрадостная улыбка. "Но вот от людишек меня теперь тошнит. Мерзкие твари," скривился он, открывая капот новой жестянки. Он даже не упомянул, кого ненавидит конкретно – праймов или адамантов. "Ч-что-то случилось?.." "Ключ на двадцать пять подай мне," приказал он, перебив тебя, и ты опешила – ты разрывалась между наказом ничего не трогать и сделать так, как Алан сейчас попросил. "Но Вы же говорили…," слабо запротестовала ты. "Подними-ка свою прелестную задницу и подай ключ. Должна же быть от бабы хоть какая-то польза," процедил Алан. Ты быстро подбежала к верстаку, дабы не злить еще больше местное чудище. Да только вот у тебя опять закружилась голова от разнообразия инструментов – ты запаниковала, не понимая, что от тебя требуется, а переспрашивать было еще страшнее. "Че ты там мнешься, малявка?" "Я…," выдавила ты дрожащим голосом. "Я не знаю, что такое ключ на двадцать пять…" Алан не то фыркнул, не то усмехнулся. Он подошел к тебе со спины и прямиком через твое плечо взял ключ, который лежал буквально напротив тебя. "Вот эта вот хреновина," он потряс ключом перед твоим лицом и ушел обратно к машине. "Я почему-то думал, что ты адамант." "Но я и правда адамант," слабо запротестовала ты, от негодования сжав кулаки. "Туповата…," протянул Алан, нагибаясь над машиной и совсем не заботясь о твоих чувствах. "Да?" обиженно вякнула ты, и, к своему собственному изумлению, звучала достаточно громко. "Может тогда теорию о квантовой запутанности докажешь, умник?" Ты закусила язык и округлила от глаза – в тебе за столькие годы покорности скопилась и толика наглости, да направила её ты не в то русло. Ты с дрожащими коленями наблюдала, как Алан медленно поворачивает голову в твою сторону, и ты чуть попятилась обратно в свой темный угол. "П-простите, я…" "А сама-то доказать сможешь?" спокойно спросил Алан, вскинув брови. Ты от досады поджала губы и покачала головой. "Ну вот и не гуди, лады? Я и так стараюсь вести себя дружелюбно. Нам с головой хватает стычек между идиотами, которые почему-то вдруг решили, что они друг от друга отличаются. Отличие лишь в том, что у одних сортир – золотой, а у других – деревянный. И то это было хрен знает когда, сейчас мы все в одну дырку в полу ходим," Алан опять сплюнул на пол и достал из кармана сигарету – присмотревшись, ты поняла, что это была самокрутка. Вскоре из-за дыма свет лампы стал чуть мягче, а силуэт Алана выглядел немного более размыто. Ты, сохраняя манеры, неслышно откашлялась в ладонь. "Во всем виноват Ксенон," раздосадовано рыкнул Алан. "Сначала поделил людей на элиту и отребье, а потом потакал всему этому раздраю," он сокрушенно покачал головой и с силой вырвал какие-то трубки из-под капота машины. "И даже когда мир наполнили ацкоти, мы вместо того, чтобы встать стеной, начали глотки друг другу грызть. У кого-то зубов не оказалось, а кому-то их специально выбили, а?" ты не успела вставить и слова возражения, и в глубине души была даже благодарна, что Алан не давал тебе этого сделать – ты не знала, как спорить с людьми. Обычно это заканчивалось подбитой гордостью, красным лицом и слезами. "Рейдеры уже как пару дней привозят на остров новых людей, заставляют их сидеть в изоляторах, выясняют их принадлежность, и к чему этот цирк? Адамантов впустят внутрь убежища, а праймов отправят сразу или в рейдеры, или на убой." В груди твоей застрял громкий вопль: 'не правда!'. Ты знала и праймов, что работали на ферме и в медицинском отсеке, и адамантов, что работали рейдерами, но вопль тот так и не вырвался, ибо в голове твоей эхом проносилось кровожадное слово, сказанное мужчиной. У тебя по спине кошмарным холодком пробежался страх. Говорил ли он правду или же это были его догадки? Алан говорил это так уверенно, что ты почти ему поверила, но в тебе еще теплились сомнения, а в тот догорающий костер подкидывал дров здравый рассудок. Ты виновато опустила глаза, чувствуя нарастающую тревогу на сердце. Ты не всегда занималась фермерством. Еще до того, как тебя отослали в ангар после твоей ошибки, ты работала с документацией – одной из твоих задач являлось получение от врачей результатов анализов и проставление соответствующих штампов на медкартах людей, что прибывали в убежище номер два. Тогда ты ни на миг не задумывалась о том, что одних оставляешь жить припеваючи на безопасном острове, а других отправляешь… куда же ты их отправляла? Неужели и правда на убой? От этой мысли тошнота вновь подступила к горлу. "Алан, что Вы такое говорите?.." "Малявка," мрачно усмехнулся он. "Ты никогда не замечала, что в убежище входит куда меньше людей, чем прибывает на сам остров?" Ты не могла больше это держать в себе – тебя вырвало прямо на пол. Ты никогда не задумывалась об этом прямо, ты запрещала себе это делать, но, если бы в тебе не таились назойливые подозрения, ты бы никогда не совершила той ошибки, из-за которой от тебя избавились и отправили работать на ферму. "Твою ж мать…," устало пробормотал Алан, глядя на твоё бледное и безжизненное лицо.

***

Алан отвел тебя в лазарет, как под конвоем. Он что-то жужжал себе под нос о том, что женщины не в состоянии даже позаботиться о себе, пока вел тебя под руку к центральному зданию – оно выглядело куда более внушительно, чем та же столовая или общественная душевая комната. Покрашенное в чистый белый, это здание светилось даже в сумерках, а над окнами второго и последнего этажа горел огромный красный крест. Деревянная дверь со стеклянной вставкой противно заскрипела, когда вы вошли внутрь – мимо вас по коридору промчался врач в белом халате, не одарив и взглядом. "Пошевеливайся давай," гаркнул Алан и потянул тебя в сторону дальнего кабинета – возле него на скамейках уже сидели люди. У тебя не было сил отпираться или возражать, голова шла кругом, но, чем ближе была стерильная дверь, тем сильнее слезились глаза, а в голове играла одна молитва: 'только бы не она, только бы не она, прошу, лишь бы не она'. Вы подошли к очереди. Ты хотела было сесть на стул, но Алан упрямо дернул тебя в сторону кабинета – едва люди раскрыли рты, чтобы возразить, Алан рявкнул на них, а угроза о том, что завтра все они могут проснуться с гаечными ключами в одном причинном месте, заставило всех захлопнуть рты обратно. Алан редко нарушал обещания. Он с размаху открыл дверь и пихнул тебя внутрь. Ни Бог, ни жизнь не услышали твоих молитв – на тебя, помимо ошеломленного пациента, смотрела ужасно уставшая Иери. "Заканчиваете уже?" пробасил Алан, видя, как Шоко заполняла медицинскую карту. "Осмотрите это хромое пони. Наблевала в моем гараже, да чуть в обморок не плюхнулась. Всё, бывайте," он махнул рукой и с громким хлопком закрыл дверь – с потолка чуть не посыпалась штукатурка. Ты стояла с до боли пылавшими щеками, пока позор, точно жадное животное, пожирало тебя изнутри. "Посиди пока на кушетке," тихо сказала Шоко, и ты, не поднимая головы, сделала, как тебе сказали. Она освободила пациента достаточно быстро, но не стала тебя звать. В твоей беспокойной голове закрутились такие же нервные мысли о том, что же ты могла сделать не так, почему она не говорит с тобой и почему не подзывает тебя, но все оказалось куда проще – тебе стало не так страшно, когда ты увидела, что Шоко исчезла за дверью картотеки, что была прямиком за её столом. Вернувшись, она поманила тебя рукой, приглашая присесть рядом – ты, суетливо поправляя мешковатую толстовку, подошла поближе и села у стола. "Давно это у тебя началось?" "Пару дней…," промямлила ты, смотря то в пол, то в стену, то в свою медицинскую карточку, что была перед Иери. "Что ела за эти дни?" "То же, что и все…" Иери подняла на тебя суровый взгляд. Ей хотелось встряхнуть тебя за плечи, но они казались такими хрупкими, что сломались бы от любого неаккуратного тычка пальцем. Ты нутром ощущала строгое, почти родительское недовольство. "Рукав закатай," приказала Шоко. Когда ты приподняла рукав, она точно убедилась – ты недоедала. От злости поджав губы, она грубо нацепила на тебя черный манжет тонометра, а после нажала на кнопку – манжет начал сжиматься до тех пор, пока ты не почувствовала боль. "С этим все в порядке," задумчиво проговорила Шоко, медленно почесывая подбородок. "Верх снимай," скомандовала она, а ты, замявшись и с мольбой на неё посмотрев, получила холодный, усталый взгляд в ответ. Ты сняла толстовку, и Иери без предупреждения начала ощупывать твою грудь – ты старалась скрыть сжатые от боли зубы, но от острого взгляда врача со стажем такое ускользнуть попросту не могло. "Надевай," рявкнула она и ты содрогнулась – ты отчаянно пыталась оправдать её поведение недомоганием, отсутствием сна, отдыха и солнца, которое Иери в лучшем случае видела только в окно, но гадкое, горькое сомнение растекалось по твоему телу вплоть до кончиков пальцев. Ты знала, к чему всё это идёт. "Проходи в соседнюю комнату и снимай низ," отстраненно сказала Иери и проследовала в ту самую комнату – едва ты прошмыгнула за ней, она со злостью захлопнула дверь и заперла её на ключ. "В кресло." "Иери, это не обязательно, просто дай мне какие-нибудь таблетки…," твой голос дрожал, пока ты пыталась спастись от рухнувшего на тебя гнева. "В кресло!" заорала она, а ты, дойдя до гинекологического кресла, неуклюже взобралась на него и оцепенела от страха. Ты зашипела и дернулась, чуть Шоко прикоснулась к тебе внизу. Невзирая на то, как быстро Иери поддалась искушающему гневу, вела она себя с тобой деликатно. Ты тихо плакала не то от боли, не то от унижения, пока она осматривала тебя, и молилась, чтобы это поскорее кончилось. Тебя пугало молчание Шоко. Она не поддерживала тебя, не утверждала, что все хорошо, но и не говорила обратного тоже. Только когда она закончила с осмотром, ты поймала на себе смягченный, сочувствующий мимолетный взгляд. "Одевайся и проходи обратно ко столу. Не торопись," ты почувствовала на голом берде успокаивающее, почти утешающее поглаживание, но Шоко ушла так быстро, что ты не смогла понять, показалось ли тебе это или нет. Одевшись, ты кое-как доковыляла до стула – твое существование последние пару дней и без того были невыносимыми, и, когда ты начала постепенно привыкать к мучительной боли между ног, Иери вновь заставила тебя скулить. "Давно кровит?" спросила она, едва ты села на стул. Ты медленно покачала головой, глядя в стену пустыми, стеклянными глазами. Тебе стало плевать, осуждала ли тебя Шоко или жалела – наверняка она видела синяки, что оставил на тебе Годжо пару дней назад, и, конечно же, она знала, что их оставил именно он. Тебе ничего от неё не скрыть, даже если сильно хотелось. Она поставила перед тобой крохотную прозрачную баночку с двумя таблетками внутри. "Ты понимаешь, к чему я?" тихо спросила она, а ты, зажмурив глаза, отчаянно замотала головой. "У тебя уже девятая неделя, Т/И." Ты ожидала чего угодно, но не этого. Ты заплакала навзрыд, скрючившись, будто тебя пнули в живот – тебе внезапно стало плевать на мнение окружающих и то, о чем же сейчас могли подумать пациенты в коридоре. И без того убогий мир рухнул окончательно – внезапно у тебя пропали все сожаления о содеянном. "Одну таблетку вечером, другую – с утра, а через несколько дней я смогу выдать тебе свечи от разрывов," мягко наставляла Иери, чувствуя себя нежным палачом, но даже у такого отрешенного человека были глубокие чувства – посмотрев на тебя, она положила руку на твое плечо, пытаясь подбодрить. "Но у тебя есть еще время подумать," прошептала она. Ты рьяно закивала, на автомате беря в руки банку с таблетками, в коих была спрессована смерть. "Не говори ему," взмолилась ты, всхлипывая и утирая бесконечные горячие слезы рукавом. "Пожалуйста, не говори ему…" "Когда же ты уже возьмешь себя в руки?" прошипела она сдавленно и неожиданно, но тебя ни капли не задел её гнев. "Почему позволяешь ему обходиться с тобой, как с половой тряпкой?!" Ты давно пересекла собственный предел, а чувства внутри лопнули, как хрустальный шар – не выдержав натиска праведного гнева и непомерного осуждения, ты вылетела из кабинета и ринулась прочь, не оглядываясь на потрясенных твоим видом людей.

***

"Ты уже видел новеньких?.." быть невидимкой было и проклятием, и привилегией – ты против воли слушала разговоры и сплетни людей, что проходили мимо тебя или стояли рядом с тобой, не замечая твою поникшую фигуру. ""В этот раз некоторых очень быстро пропустили…" Прошло два дня с тех пор, как ты узнала, что теперь живешь за двоих, и всё это время ты стояла у того самого забора, дожидаясь, когда же Годжо вернется. Некоторые группы рейдеров вернулись еще несколько дней назад, а он всё еще был в объятиях опасной большой земли, и ты не могла не переживать. Пусть Шоко думает о тебе, что хочет, но ты всего лишь хотела поговорить с Сатору об этом лично. Тебя душил собственный непомерный эгоизм, а в голове до сих пор не укладывалось, как ты решила перенести ответственность на другого человека, да еще и сметь надеяться, что этот человек всё решит за тебя. Но у тебя не оставалось иного выбора, ведь все твои самостоятельные решения рано или поздно приводили к катастрофе. Ты вновь взглянула на ладонь, изуродованную шрамами. "Ты ж в курсе, что это люди из убежища номер три?" ты зажмурилась, ибо незнакомый приглушенный голос казался тебе настолько громким, что тебе самой хотелось заорать, дабы они заткнулись. Но ты держала рот на замке и против воли слушала сплетни двух парней, что стояли и курили неподалеку от тебя. "Да не гони…," скептично выдохнул второй. "Я тебе отвечаю, моя подружка работает медиком в изоляторе, она у этих людей заборы крови брала. Они-то ей и рассказали," парень рассказывал это с энтузиазмом – в убежище номер два редко случалось что-то необычное, что заставило бы людей говорить об этом шепотом или с придыханием. "Че еще говорят? Они рассказывали, что произошло?" с любопытством поинтересовался второй. "Все говорят про какой-то взрыв," задумчиво хмыкнул первый парень, и наступила неловкая тишина, а ты попыталась еще сильнее слиться с окружающей средой. "Слышь," как можно тише начал второй, а в шепоте том таилась нешуточная тревога. "А что если… Что если это сами праймы устроили диверсию?" "Заткнись ты! Не здесь…" шикнул на парня друг, и они, оглянувшись, опешили, заметив тебя – их расслабил твой незаинтересованный вид и то, что ты смотрела вовсе не на них, а на огромные ворота убежища, ожидая, когда они вновь распахнуться. Оба быстро кинули окурки в помятую банку из-под консервированной кукурузы, что стояла рядом с забором на земле и быстрой походкой вернулись в амбар. Своей трагедии тебе не хватало, как жизнь давала тебе еще несколько пощечин. Может, ты и не имела к этому никакого отношения, но тогда откуда же взялся этот тяжелый, гадкий ком в груди после услышанного? Нельзя было становиться такими смелыми, нельзя было вставать на границу храбрости, за коей таилась непомерная наглость людской жадности – ты не стояла прямиком на этой линии, но ты относилась к той категории людей, кто эту линию возвёл. Когда солнце утонуло в волнах океана, а небо над убежищем окрасили кровавые облака, ворота распахнулись – ты затаила дыхание еще за минуту до этого. Группа рейдеров – уставших, грязных и голодных – волочила ногами по земле, и только Сатору выглядел так, будто и не уходил никуда. Он бодро хлопнул напарника по плечу и что-то сказал ему, заставив рассмеяться – ты с ноющем сердцем дожидалась, пока он взглянет на тебя. Хотя бы сегодня, хотя бы раз – ты молилась Богу и Божьему сыну, что когда-то пал и стал Дьяволом, но им двоим не было дело до мелкой девчонки, что за свою жизнь не совершила и греха, но совершила десятки глупостей. Годжо прошел мимо и становился всё дальше от тебя. Когда рейдеры остановились возле военкорпуса, что стоял рядом с медицинским, ты, не утерпев, открыла калитку, а вместе с тем одновременно открылась дверь общежития. Дрожащими ногами ты сделала пару шагов, и, что было смелости, окрикнула его. "Сатору!" вместо уверенного голоса раздался жалкий, хриплый и едва различимый вопль. Потерянно зверея от своей беспомощности, ты замотала головой, не веря в происходящее – все это было сном или же шуткой, и ты глупо, несчастно улыбалась. Сделав еще пару шагов вперед, ты попыталась снова. "Мы можем погово…," из тебя на полуслове выбило весь дух, а голос твой из хриплого стался немым. Сначала ты не заметила девушку, что выбежала из общежития, но тяжело было проигнорировать её, когда она запрыгнула на Годжо. "Сатору!" её голос, в отличие от твоего, был звонким, веселым и полным сбывшейся надежды – ты видела, как Годжо, сначала опешив, крепко прижал девушку к себе обнял её в ответ. Это точно было сном. Мрачным, без хорошего конца. Ты смотрела, как Сатору уткнулся в шею твоей мертвой сестры. Ты, чувствуя, как от неверия, стыда и бесчестья плавится кожа, отступила на шаг – он получился маленький и неуверенный, но теперь ты точно знала, где твоё место. Как совести тебе хватило думать, что Ниа умерла? Как хватило наглости встать между ними и надеяться на что-то большее? Сил на побег не осталось – развернувшись, ты медленно поплелась в общежитие. Годжо слышал твой хриплый вопль. Он мог сколько угодно позволять гневу корнями в душу его врастать, но он мог узнать и услышать твой голос среди тысяч остальных – он был голосом его совести и поломанного морального компаса. И, пока он обнимал Нию, он смотрел, как ты уходишь – стрелка поломанного компаса вместо того, чтобы оставаться неподвижной, закрутилась с бешеной скоростью, а пожар алой ярости тушили волны пробудившегося сожаления. А за трагедией разбитых, черствых и счастливых сердец наблюдал мужчина, что курил самокрутку, сидя на крыльце своего гаража.

***

Ты думала, что сможешь дышать, как только захлопнешь дверь в свою комнату, но этого не произошло – судьба и собственный организм издевались над тобой. Рассыпаться прямо здесь, замести себя под ковер – твои единственные желания, пока ты хваталась за ноющую грудную клетку. В голове никаких мыслей – один бесконечный страх, ужас таких размеров, что он рисовал несущуюся за тобой смерть. Хотелось не то в угол забиться, не то бегать по комнате, лишь бы не погрязнуть в тягучем мандраже. Ты слабо отдавала отчет своим действиям – подбежав ко столу, ты с силой начала вырывать из него хлипкие ящики, пытаясь найти прозрачную банку – ты была абсолютно не в своем уме. Вырвав очередной ящик, в который ты не заглядывала очень давно, ты отправила на пол когда-то любимое тобой радио. Найдя банку, у тебя заняло ровно три секунду, дабы открыть её, высыпать на дрожавшую руку таблетку и силком запихнуть её в рот – только проглотив горькое 'лекарство', ты начала медленно приходить в себя, но с такой жизнью ты бы хотела навсегда остаться сумасшедшей. Тихо взвыв, ты упала рядом с кроватью на пол – зарыв лицо в застиранную простыню, ты ревела так, пока слез совсем не осталось. Наступила тихая, темная ночь. Обессилено поднявшись на ноги, ты пусто посмотрела в окно – там не было ни одной живой души. Медленно развернувшись, ты вышла из собственной комнаты – в этот момент ты перестала быть человеком, от тебя осталась оболочка, что подчинялась приказам остатков разума. Выйдя из общежития, ты на автомате поплелась к гаражу. Ворота все еще были открыты, но внутри было темно. Войдя в пыльный, пропахший бензином гараж, ты медленно повернула голову в сторону комнаты Алана – а вот она уже была закрыта. Все твое тело было тяжелым, даже веки – ты не могла найти в себе сил моргнуть. На последнем издыхании ты доплелась до своей скамейки и прилегла на неё – она оказалось на деле такой крохотной, что тебе пришлось поджать к груди ноги, дабы уместиться на ней целиком. "Прости," всхлипнула ты, положив холодную, онемевшую руку на низ живота. "Прости меня," тихо повторила ты, сжимая зубы и хватаясь за слезы, как за последнее проявление здравомыслия. "Но тебе сюда нельзя." Под стрёкот сверчков ты, не находя покоя, вспоминала слова Иери. Тебе будто кинжал в сердце вонзили – острие не предательства, но правды. Отравленного, гадкого и неминуемого откровения, из-за которого ты потеряла сон и всякую гордость. Ты не могла взяться за рукоять и избавить себя от боли, ибо у тебя больше не было ответа на её вопрос.