Хроники счастливых лет двух навечно связанных сердец

      Если бы кто-то спросил Лань Чжаня, что является самой большой загадкой в Поднебесной, более сложной, чем любая демоническая сущность, и более непостижимой, чем таинственные ритуалы заклинателей, он, не моргнув глазом, ответил бы:       — Карма.       Но если бы кто-то спросил Вэй Ина, он бы, широко ухмыльнувшись, указал пальцем на своего супруга и воскликнул:       — Этот человек после одной стопки вина!       Ибо карма, сколь бы запутанной она ни являлась, подчинялась определённым правилам. Поведение же Лань Чжаня под воздействием алкоголя не подчинялось ничему, кроме прихотливых вихрей его собственного, обычно строго обузданного разума.       В своих частых, насыщенных событиями странствиях супругам однажды довелось наткнуться на маленькую деревушку, беспощадно терроризируемую цзян-ши — неупокоенным прыгучим трупом, который по ночам вламывался в погреба и кладовые селян в поисках рисовой водки и поглощал всю до капли, что было оскорблением, по мнению Вэй Ина, куда более серьёзным, чем факт того, что покойник таскался по чужим домам, а не мирно почивал в своей могиле.       Одолеть подгнившего вора Старейшине Илина было легче, чем раз плюнуть. Коротенькая трель призрачной флейты Чэньцин взвилась рванувшей в небо птицей, и растерянный цзян-ши превратился в аккуратную кучку серого праха, пахнущую забродившим виноградом и дешёвым перегаром.       В знак особой благодарности за неоценимую помощь староста деревеньки торжественно вручил Вэй Ину пузатый кувшин отменного, по словам селян, местного вина, назвав его «Огненным дыханием феникса».       У Вэй Ина — большого почитателя качественного алкоголя — глаза при виде подношения загорелись, как у пройдохи-кота, добравшегося до горшка со сметаной. Ему не терпелось отведать новый вкус и не просто отведать, а разделить впечатления с Лань Чжанем, так что, когда они попрощались со старостой и направились своей дорогой дальше, он тут же принялся нахваливать неожиданный подарок.       — Лань Чжань, а Лань Чжань? — ронял Вэй Ин, прижимая кувшин к груди, как нежно любимого младенца. — Взгляни сюда скорее! Это не просто вино. Это эссенция щедрости и благодарности простых людей. Выпить его — наш моральный долг!       Лань Чжань, который знал всё о «моральных долгах» ненаглядного супруга, особенно когда они были связаны с алкоголем, лишь с достоинством вздохнул:       — Вэй Ин. Правила…       — …были созданы для скучных людей в скучные дни! — без промедления закончил за него скороговоркой Вэй Ин. — А мы с тобой не такие.       — И всё же…       — Никаких «и всё же»! Оглянись по сторонам. Наш удел — свобода! Странствуем в своё удовольствие, любуемся закатами и спасаем мир каждый день. Мы — приятное исключение из правил. Ну сделай милость, раздели со мной приятный момент. Всего один маленький глоточек? Для тепла, для согрева! Осень в разгаре. Грядущая ночь обещает быть холодной.       Это был не слишком изящный ход уговоров, да и Лань Чжань знал Вэй Ина как облупленного, чтобы повестись на такое очевидное манипулирование, тем не менее надо было отдать любителю выпить должное — он мастерски изображал святую невинность и улыбался настолько солнечно, что заставлял мужа терять не только голову, но и элементарную способность к логическому мышлению.       Мысль о том, что на дворе давно осень, ночи становятся раз от разу прохладнее и Вэй Ин вправду время от времени жалуется на студёный ветерок, заставила строгое выражение лица Второго Нефрита клана Лань смягчиться. И час спустя, сидя у костра под аккомпанемент бодро потрескивающего хвороста и поглощая сытный ужин, Вэй Ин беззастенчиво ликовал.       Спустя полчаса дело дошло и до вина. Лань Чжань, осушив одну, всего одну, скромную чашу «Огненного дыхания феникса», как обычно случалось, задремал, а когда пришёл в себя, уселся с идеально прямой спиной, и его глаза уставились на Вэй Ина с такой благоговейной, воодушевлённой сосредоточенностью, как если бы тот был не его неугомонным, словоохотливым муженьком, гораздым на выдумки и проказы, а внезапно проявившимся перед ним священным текстом.       — Вэй Ин, — воодушевлённо произнёс Лань Чжань низким голосом, повергавшим окружающих в трепет мелодичностью и красотой. — Это абсолютно гениально! Твои ресницы совершают тридцать три взмаха в минуту, что считается оптимальной частотой для предотвращения попадания пыли на глазное яблоко!       Вэй Ин поперхнулся вином и, кашлянув, стукнул себя кулаком в грудь.       — Чего-чего?       — Гениально! — с непоколебимой уверенностью повторил Лань Чжань, прильнув к нему почти вплотную.       Его бледное, словно выточенное из лучшего нефрита, лицо оказалось настолько близко от слегка порозовевшего лица Вэй Ина, что они почти соприкасались носами.       — Я срочно должен это задокументировать, — объявил Лань Чжань озабоченным тоном.       С этими словами он бережно извлёк из рукава-цянькунь небольшой аккуратный свиток и кисть. Он всегда носил их с собой для записи важных заметок по итогам Ночной Охоты или внезапных поэтических озарений, нередко превращающихся в божественные музыкальные творения.       С предельно серьёзным видом Лань Чжань принялся зарисовывать глаза Вэй Ина, сопровождая набросок, сделанными идеальным почерком, пометками:       — Левый глаз Вэй Ина. Правый глаз Вэй Ина. Ремарка: на общем фоне наблюдается асимметричная кривизна улыбки, вероятно, вызванная мышечным спазмом недоумения. Очаровательно.       Вэй Ин, пытаясь сохранить невозмутимость, потёр в лёгкой озадаченности подбородок.       — Лань Чжань, а ты не хочешь задокументировать что-нибудь ещё? Например… мои уши? Лань Чжань послушно перевёл взгляд на его уши.       — Мгм. Конечно. Правое ухо Вэй Ина. Левое ухо Вэй Ина. Оба имеют удовлетворительную форму раковин, способствующих эффективному сбору звуковых волн, — констатировал он и черкнул ещё одну дополнительную пометку. — Восхитительно.       Это продолжалось ещё несколько минут. Вэй Ин, смеясь до слёз, предлагал «изучить» то свой нос, то подбородок, то даже один непослушный локон. Лань Чжань с усердием первоклассного учёного, наткнувшегося на неведомый вид бабочки, всё зарисовывал и комментировал. А потом его взгляд упал на флейту Чэньцин, лежавшую рядом с его мужем на траве.       На лице Лань Чжаня появилось выражение глубочайшей, почти космической печали.       — Она чёрная, — тихо проговорил он.       — Ну, да… Всегда была, — осторожно согласился Вэй Ин, наблюдая за ним во все глаза.       — Она всегда одна. Это несправедливо, — продолжил Лань Чжань, и его голос дрогнул. — Всё в этом мире должно иметь пару. Свет и Тьма. Инь и Ян. Кролики и… и морковки. А она одна.       Прежде чем Вэй Ин успел что-либо по этому поводу выразить, Лань Чжань с решительным видом вскочил на ноги и направился к их скромному лагерю. Он вернулся с Бичэнем — своим духовным мечом, льдисто-голубым с ослепительно белым, как первый снег, узором и серебряной рукоятью.       Лань Чжань аккуратно положил Бичэнь рядом с Чэньцин.       — Вот, — сказал он с глубоким удовлетворением. — Теперь у неё есть друг. Светлый друг. И они навсегда вместе.       Вэй Ин с отвисшей челюстью смотрел на эту пару: зловещую призрачную флейту из закалённого магическим пламенем чёрного дерева хэй му и чистый, праведный духовный меч. Он больше не мог сдерживаться. Громовой хохот вырвался из его груди, он схватился за бок и покатился по мягкому мху, задыхаясь.       Лань Чжань наблюдал за его приступом веселья с мягким, озадаченным выражением лица.       — Твоя диафрагма сокращается с повышенной частотой, — заметил он с искренней заботой. — Это полезно для насыщения крови кислородом.       — А знаешь, что ещё действует положительно на качество крови и общее состояние?       — Что?       — Подойди поближе, я шепну тебе на ушко.       Лань Чжань, не подозревая подвоха, немедленно подчинился. Вэй Ин обнял его и, умышлено задевая его мочку раскрасневшимися от вина губами, коварно обронил:       — Безупречно исполненный супружеский долг.       Дыхание Лань Чжаня участилось, в глазах показались первые красные прожилки.       — А как же конспектирование? — с застывшим взглядом уронил он.       Вэй Ин никогда не лез за словом в карман.       — Одно другому не помешает, — заверил он, привычным движением дёрнув за кончик налобную ленту мужа. — Раз тебе так нравится изучать части моего тела, продолжим, но на этот раз углубим исследование. Согласен?       — Полностью.       — Я и не сомневался, — увлекая Лань Чжаня на их походное подобие постели, бросил Вэй Ин, попутно срывая с него и себя одежды. — Ты у меня такой любознательный.       На следующий день Лань Чжань проснулся с ясной, как утреннее небо, головой и лёгким чувством дискомфорта в перетруженных мышцах — видать, спали они с Вэй Ином этой ночью всего ничего. Стыдливо подняв взгляд, первое, что он увидел, — это Вэй Ин, сидящий напротив с сияющим, как тысяча солнц, лицом и подносящий ему чашку горячего ароматного чая.       — Ханьгуан-цзюнь… Ты сегодня проспал утро, а оно, к твоему сведению, было на редкость добрым! — пропел Вэй Ин чуть хрипло, так как в запале страстных ночных бдений порядком измучил глотку.       Они предавались игре в тучку и дождик до первых петухов, потом одновременно отключились. Так уж вышло, что полный мочевой пузырь заставил Вэй Ина продрать глаза раньше, чем очнулся его лучезарный супруг.       — Как твои… исследования? — провокационно ухмыляясь, уточнил он и небрежно повёл ладонью по цветистым следам, оставленным Лань Чжанем на его шее и ключицах.       «Огненное дыхание феникса» и впрямь оказалось превосходным. Обычно Лань Чжань почти ничего не помнил после того, как прикладывался к вину, будь то одна чарка или десять. Но на этот раз память, пусть и избирательно, ему не отказала, подкосив Лань Чжаня обрушившейся на него лавиной неловкости.       — Вэй Ин… я…       Он опустил взгляд, его уши пылали рубиновым огнём. Рука механически шарила в поисках налобной ленты и вдруг обнаружила её, туго сплетённой с алой лентой Вэй Ина.       — Их ты тоже подружил, — проследив за его взглядом, пояснил тот. — Но сначала использовал не по назначению. Позднее я их обязательно постираю, но пока забудь о том, чтобы повязывать свою на голову.       — Тебе не следовало мне позволять… — Лань Чжаня с виноватым видом скользнул глазами по розовому узору зубов на плече Вэй Ина. — Заходить так далеко.       — Говоришь так, будто это впервые.       — Надо обработать укус.       — Успеется.       — Не стоит откладывать. Где мои штаны?..       — На мне, но ты можешь их вернуть, если освободишь меня от них прямо сейчас.       — Тебе ночи не хватило? У тебя всё тело в синяках…       — Ш-ш-ш, — Вэй Ин поспешил положить палец к губам Лань Чжаня. — Ты чего так разволновался? Это была совершенно волшебная ночь. Я узнал, что мои ресницы — чудо инженерной мысли природы, а ещё ты сосчитал все родинки на моей…       — Вэй Ин!       — Ладно-ладно, тогда сюда взгляни.       Вэй Ин протянул свиток, который Лань Чжань накануне использовал в качестве конспекта. Последний взял задокументированное доказательство своего бесчестия вибрирующей рукой, но вместо собственных строк взгляд упал на талантливые зарисовки, принадлежащие Вэй Ину. В безупречно тонкой работе Лань Чжань без труда узнал собственные черты — прикрытые в истоме глаза, утончённый профиль, изящные руки. На полях Вэй Ин намалевал маленькие сердечки и корявым, весёлым почерком подписал: «Объект наблюдения: Лань Чжань. Состояние: пьяненький, невероятно милый и возмутительно красивый. Вывод: безумно любим».       Лань Чжань поднял на мужа ошеломлённый взгляд. Неловкость моментально схлынула, затопив его такой тёплой и всеобъемлющей нежностью, что они грозили поглотить его целиком. Лань Чжань не обладал даром красноречия своего возлюбленного, а потому, как правило, выражал свои чувства действиями. Вэй Ин тихонько ахнул, когда оказался опрокинутым на спину и прижатым к земле под натиском посыпавшихся на него поцелуев.       — Полагаю, это означает, что ты готов продолжить исследование, — рассмеялся он счастливо, оплетая талию мужа ногами. — К тому же кувшин с вином всё ещё наполовину полон.       — Я пьян любовью к тебе, — с душераздирающей честностью прошептал ему в губы Лань Чжань.       Он целовал и целовал. Вэй Ин ощущал себя фениксом, парящим выше девятого неба и согревающим своими огненными крыльями далёкие созвездия, настолько хорошо ему было. Магия разгорающейся страсти окутывала супругов, заставляя забыть о мире вне их объятий. Светлый, будто пронизанный морозными отблесками, меч и чёрная, как безлунная ночь, флейта соседствовали с ними в траве. Солнце поднималось выше, окрашивая осенний небосвод в золотые и розовые тона. Где-то вдали воодушевлённо пел соловей. День обещал быть тёплым и безмятежным.