Dust and Purity

***

      Магазин свадебных платьев напоминал одуревший от весны сад – всюду кристально-белый тюль, жемчужные бусины, воздушные фаты и зеркала, множившие отражения взволнованных невест. Воздух густо пах пудрой, новым текстилем и дорогими духами. В центре этого белоснежного урагана стояла Изабель, сияющая, как тысяча солнц, в пышном платье с корсетом, усыпанным стразами. Она крутилась перед зеркалом, смеялась и щебетала без остановки.       — Мэри, смотри! А это? Ой, нет, это слишком «а-ля королева»! А вот это? Похоже на торт! Но какой же он мягкий… Мэри? Мэри, ты где?       Мэри оторвалась от рассматривания изящного кружевного рукава на манекене. Она была здесь как подружка невесты, моральная поддержка и голос разума (который Изабель, впрочем, слушала избирательно). На ней было простое платье салатового весеннего цвета, но внутри она чувствовала себя немного потерянной среди всей этой роскоши и беззаботного счастья.       — Я здесь, Изи. Это платье… оно тебя не полнит, – сказала Мэри, пытаясь сосредоточиться на подруге.       — Правда?! – невеста засияла еще ярче. Она схватила Мэри за руки, заставив ее встать рядом. — Спасибо тебе огромное, что ты здесь! Ты же будешь моей подружкой, да? В синем! Я уже придумала цвет! Небесно-синий! Будет потрясающе!       Мэри улыбнулась, искренне радуясь за подругу.       — Конечно, буду. С радостью.       Мысль о Леви, который будет мрачнеть в углу зала в своем единственном строгом костюме, заставила ее улыбку стать чуть напряженной. Он согласился пойти только потому, что она попросила, и потому что «надо держать тебя в поле зрения, мало ли что». «Мало ли что» в его понимании – это не угроза смерти от бывших врагов Эрвина (хотя кто знал), а скорее неконтролируемый энтузиазм Изабель, ее многочисленные кузены и потенциальное шампанское.       Изабель замерла, разглядывая свое отражение, и ее лицо внезапно стало серьезнее. Она повернулась к Мэри, ее глаза стали внимательными, чуть виноватыми.       — Мэри… а ты? – начала она осторожно, понизив голос, несмотря на то, что вокруг бушевал предсвадебный хаос. — Прости, если это глупый вопрос или… больной. Но глядя на все это… – она махнула рукой вокруг, – у меня в голове вертится. У тебя и Леви… ведь не было ничего подобного, да? Ни платья, ни гостей, ни… ничего?       Тишина между ними вдруг стала гулкой. Шум салона отступил. Мэри почувствовала, как легкий холодок пробежал по спине. Перед глазами встали образы: холодная комната в чужом доме. Строгий, неприступный Леви, отчитывающий ее за беспорядок. Ее собственные слезы бессилия и страха. Бумаги. Подпись. Не свадьба. Сделка.       Потом – синее шелковое платье у озера, ставшее невольным символом их нового союза. Потом – кровь Барлоу, страх, борьба. Их «обручальными кольцами» были клятва Меча и Щита, скрепленная не шампанским, а ее кровью, текущей в его жилах после переливания.       — Нет, – тихо ответила Мэри, глядя не на подругу, а куда-то вдаль, на ряды белоснежных платьев, которые казались ей сейчас такими чужими. — Не было. Были… бумаги. И отец. И потом… все пошло не по плану. Очень не по плану.       Изабель нахмурилась, ее радость на мгновение померкла.       — Это же… ну, знаешь. Несправедливо как-то. Ты заслуживаешь… ну, хотя бы чуть-чуть этого? – она снова махнула рукой вокруг. — Не такую толпу, конечно, но… цветы? Платье? Чтобы он увидел тебя и… обомлел? – в ее глазах загорелся знакомый огонек фантазии.       Мэри покраснела. Мысль, которую она гнала от себя, вырвалась наружу, подогретая искренним вопросом подруги и окружающей атмосферой. Она посмотрела на свое отражение в зеркале рядом с сияющей Изабель.       — Я… иногда думаю, – призналась она очень тихо, почти шепотом, словно боясь, что зеркала ее выдадут. — Как бы он выглядел… в смокинге. Настоящем. С галстуком. Или… бабочкой.       Образ был настолько нелепым и одновременно волнующим, что она чуть не фыркнула. Леви в бабочке! Он бы смотрелся как пантера в бантике – мощно, опасно и безумно не к месту. Но… красиво. Невероятно красиво.       — И… чтобы он смотрел только на меня. Не потому что должен защищать, а потому что… ну, потому что я его невеста. По-настоящему.       Она замолчала, смущение охватило ее с новой силой.       — Но это глупости, Изи. Он же… он не станет. Ни за что. Смокинг? Толпа? Церемония? Он сбежал бы после первого тоста. — она покачала головой, пытаясь прогнать сладкую, но невозможную картинку. — Он согласился прийти на твою свадьбу только потому, что я попросила и потому что… ну, ты знаешь его. Он считает, что меня там надо будет защищать от… – Мэри смущенно улыбнулась, – … от слишком бурных поздравлений. От тебя, в первую очередь, невеста.       Изабель сначала засмеялась, но потом ее лицо стало серьезным. Она подошла ближе, отбросив на мгновение пышные складки своего платья, и обняла Мэри.       — Моя бедная рыбка, – прошептала она. — Знаешь что? Может, твоя свадьба была не с белым платьем и маршем Мендельсона. Но она была… настоящей. Страшной, кровавой, черт побери, но – настоящей. Ты стала его Щитом, когда убила того юриста. Он стал твоим Мечом, когда отдал себя за тебя Эрвину. И вы обменялись… не кольцами, а своей кровью в больнице. Это круче любой церемонии. — она отстранилась, глядя Мэри в глаза. — А смокинг… – Изабель хихикнула, – …я, пожалуй, согласна. Он бы в нем умер от неловкости. Но представь его лицо, если бы ты все-таки надела что-то невероятное? Просто для себя? Не на свадьбу, а… ну, просто вечером? Дома?       Идея была настолько дерзкой и такой… , что Мэри снова рассмеялась, на этот раз уже легче. Представить Леви в смокинге было нереально. Но представить его реакцию, если бы она однажды вечером надела что-то столь же непрактичное, но красивое… Да, это могло бы быть интересно. Возможно, неловко. Возможно, он бы промычал что-то о «расточительстве». Но в его глазах… в его глазах она могла бы увидеть тот самый немой восторг, который он тщательно скрывал.       — Может быть, – улыбнулась Мэри, чувствуя, как грусть отступает, сменяясь теплой благодарностью к подруге. — Может быть, как-нибудь. Но сейчас – давай выберем тебе платье, невеста. Ты в этом – просто огонь.       Она взяла её за руку и потянула к зеркалу, к сиянию белого тюля и беззаботного счастья. Ее собственная история была другой – выкованной в огне, скрепленной кровью и клятвой у озера. И галстук-бабочка Леви так и остался сладкой, невозможной фантазией, которую она приберегла для тихих вечеров. Но это было их счастье. Неидеальное. Неуклюжее. Но – кровное. И в этом была своя, особенная правда.

***