Dust and Purity

***

      Дни сливались в однообразную рутину выживания. Мэри была тенью самой себя, а Леви — ее молчаливым охранником. Он научился читать ее по дыханию, по взгляду, по малейшему напряжению в плечах.       Он больше не доставал оружие в ее присутствии. Вместо этого он мог часами сидеть на своем посту на полу и что-то методично чистить или резать. Яблоко. Грушу. Морковку. Очищенные, нарезанные идеальными дольками, они молча появлялись на маленькой тарелке рядом с ней на диване. Сначала она только смотрела на них. Потом взяла первую дольку. Он не смотрел на нее в этот момент, делая вид, что занят своим делом, но уголек надежды тлел в его груди.       Звонок. Леви взял трубку, его лицо не выразило ничего.       —Кенни, — коротко бросил он в пространство, давая понять Фарлану. — Да. Живы. Нет. Пока нет.       Он слушал, изредка вставляя «понял» или «ясно». Разговор был коротким и деловым. Угроза Ханджи никуда не делась, но сейчас они были в глухой обороне.       —Говорит, ищет варианты, — Леви положил трубку. — Предположительно, будет через три дня.       Одним из маленьких ритуалов стал вечерний чай. Леви ставил чашку рядом с Мэри. Сегодня она вдруг прошептала, глядя в свою чашку:       —Ты же замерзнешь там... на полу.       Леви,уже готовившийся к ночному бдению, замер.       —Ничего, привык.       —Не надо, — она не поднимала на него глаз, ее пальцы пробежали по краю чашки. — Ложись... сюда.       Это было не приглашение под одеяло, а разрешение занять свое законное место на краю их общего ложа. Леви, движимый глубочайшей осторожностью, лег на спину, оставив между ними полметра пустого пространства. Он не двигался, прислушиваясь к ее дыханию. Так они и заснули — разделенные пропастью прошлого, но под одним одеялом.

Утро двадцать пятое декабря.

      Леви проснулся от привычного напряжения, но на этот раз его встретило нечто новое. Мэри спала, повернувшись к нему лицом. Ее коротко остриженные волосы, прядками падали на лоб и щеки. Впервые за эти недели ее лицо во сне не было было просто уставшим. Он смотрел на нее, чувствуя, как в груди что-то сжимается и одновременно разжимается, даруя краткую передышку.       Он осторожно, не шевелясь, пролежал еще минут двадцать, пока она не начала шевелиться. Только тогда он так же бесшумно поднялся и вышел на кухню. Фарлан уже был на ногах.       —С днем рождения, — буркнул он, протягивая Леви кружку черного кофе. — Кенни звонил ночью. Передает, мол, не подохни.       —Передай, что постараюсь, — Леви принял кружку.       В дверях появилась Мэри. Она была бледной, но собранной. В руках она сжимала сверток в бумаге. Она подошла к Леви и, не глядя ему в глаза, протянула его.       —Это... тебе.       Леви взял сверток. Развернул. Внутри лежал сложенный шарф. Темно-серый, плотный, простой.       —Спасибо, — его голос прозвучал хрипло.       Он прижал шарф к груди, чувствуя, как комок подступает к горлу. Это был не просто кусок ткани. Это была первая ниточка, которую она протянула из своего кокона.       В этот момент на кухню влетела Изабель с маленьким, но настоящим тортом в коробке.       —А вот и я! Не смогли без сладкого! — она сияла, но ее взгляд скользнул с Леви на Мэри и обратно, и ее улыбка стала мягче, почти умиленной. Она видела этот молчаливый, неловкий, но такой важный обмен.

      Ночь застала их снова лежащими рядом в тишине. Леви чувствовал, как напряжение исходит от Мэри. Она не плакала, но ее дыхание было прерывистым. Он лежал на спине, глядя в потолок, давая ей время.       — Мэри? Все в порядке? — наконец тихо спросил он.       Сначала в ответ была только тишина. Потом едва слышный, сдавленный всхлип.       —Да... Нет... Я не знаю. Прости меня.       — Хватит, — его голос прозвучал твердо, но без упрека.       — Пожалуйста... — она замолкла, словно сама не знала, о чем просит. За ее страх? За то, что не может быть прежней?       Он перевернулся на бок, чтобы смотреть на нее. В полумраке он видел только влажный блеск ее глаз.       —Идиотка, — прошептал он, и в этом слове была вся его переполняющая, бессильная нежность.       — Сам ты... — она попыталась огрызнуться, но голос сломался.       Он, не дав ей договорить, двинулся. Медленно, давая ей каждую секунду на отпор. Он не просто обнял ее. Он окружил ее. Его рука легла на спину, осторожно, почти невесомо, а другая подтянула ее к себе, прижав к своей груди. Она замерла, ее тело на мгновение окаменело в немом шоке. Потом по нему прокатилась дрожь, и она бессильно уткнулась лицом в его шею, в воротник его футболки.       Он чувствовал, как она плачет. Беззвучно, содрогаясь. Он не гладил ее по спине, не говорил утешительных слов. Он просто держал. Был той скалой, о которую разбивались ее волны отчаяния.       — Я... люблю тебя, — выдохнула она, слова прозвучали прямо в его кожу, горячие и мокрые от слез.       Это было признание. И мольба. И обещание.       Леви отстранился ровно настолько, чтобы увидеть ее лицо. Его рука поднялась, и пальцы, грубые и шершавые, осторожно стерли слезы с ее щеки. Он смотрел ей в глаза, ища и находя в их глубине не ужас, а ту самую хрупкую надежду, что тлела и в нем.       — Я знаю, — прошептал он. И это было правдой. Потому что его любовь сейчас была не ответом, а фундаментом. — Я тоже.       И он наклонился. Медленно, давая ей последний шанс отступить. Его губы коснулись ее губ. Мимоходом. Легко, как дуновение. Это не был поцелуй страсти. Это был поцелуй-обет. Поцелуй-печать. Поцелуй, который говорил: Ты здесь. Ты моя. И это — навсегда. Ничто не может это изменить.       Она не отстранилась. Ее губы были холодными и солеными от слез, но они ответили ему. Слабо, почти неуловимо. Но ответили.       Когда он оторвался, она снова прижалась к нему, уже не плача, а просто тяжело и глубоко дыша, впитывая его тепло и его запах — единственные якоря в ее рухнувшем мире.       Он не стал говорить больше ничего. Он просто держал ее, чувствуя, как ее тело понемногу обмякает, отдаваясь сну. Ее дыхание выровнялось, став глубоким и ровным.       Засыпая, он понимал: битва еще не выиграна. Впереди были долгие недели, месяцы, может быть, годы борьбы с призраками. Но сегодня, в его день рождения, он получил самый ценный подарок — не шарф, не торт, а эту хрупкую, едва живую, но настоящую надежду. И он был готов охранять ее до конца.

***

      Последние дни уходящего года текли медленно и густо, как мёд. Напряжение первых дней понемногу отступало, сменяясь осторожной, но настоящей жизнью. Штаб-квартира всё ещё пахла пылью и металлом, но теперь в воздухе витали и другие запахи — свежесваренного кофе, хвои от маленькой колючей ёлочки, которую притащил Фарлан, и тушёного мяса, которое Изабель пыталась превратить в праздничный ужин.       Мэри менялась. Она стала больше говорить. Сначала односложно, потом — короткими фразами. Она могла сама попросить чай, спросить у Изабель, не нужна ли помощь, и — что было самым невероятным — её губы иногда трогала тень улыбки. Она всё ещё вздрагивала от громких звуков и по ночам часто просыпалась, но теперь, вместо того чтобы замирать в ужасе, она инстинктивно искала руку Леви. И он был там.       Самым большим чудом для Фарлана и Изабель было наблюдать за Леви. Человек-одиночка, всегда державший дистанцию в метр, теперь постоянно находился в радиусе касания от Мэри. Он не осознавал этого. Это было физической потребностью. Пройти мимо и коснуться её плеча. Передавая чашку, на секунду задержать её пальцы в своих. Сидя рядом на диване, положить руку на её колено, словно проверяя, что она никуда не исчезнет.       Изабель ловила на этом Фарлана, и её глаза сияли молчаливым восторгом. Она не визжала и не прыгала, как хотелось. Она лишь закусывала губу и записывала каждую мелочь глубоко в память: как он поправил ей прядь за ухо, как нахмурился, когда она вышла в прохладную комнату без носков. Это было сокровище, которое она берегла для них самих.       Последний день года начинался с привычных звуков: скрежета точильного камня о сталь и запаха свежемолотого кофе. Леви с обезоруживающей серьёзностью наводил лоск на и без того безупречный кухонный нож, когда Изабель, словно маленький смерч, ворвалась в кухню.       — Всё, решение принято! — объявила она, упирая руки в бёдра. — Мы отмечаем.       Леви даже бровью не повёл, не отрывая взгляда от лезвия.       —Что именно?       — Новый год! — Изабель выдохнула, её голос дрогнул. — Мы пропустили Рождество. Мы почти не отмечали твой день рождения, и Рождество, будь оно неладно! Потому что ты сказал «не время». Но сейчас — время! Мы все здесь. Мы живы. Это уже повод.       — Глупости, — отрезал Леви, откладывая нож. — Обычный день. Шума больше, чем смысла.       — В этом и смысл! — настаивала Изабель, подходя ближе. Её глаза блестели. — Шум, свет, глупая еда с майонезом! Мы не в подполье, Леви. Мы дома. И Мэри… — она понизила голос, —Она заслужила хоть немного нормальности. И ты — тоже.       —Это просто смена цифры в календаре. Ничего не меняется.       — Меняется! — настаивала Изабель, подходя ближе. — Это как… перезагрузка. Начало с чистого листа. И мы должны отметить. Мы — семья. А семьи в Новый год собираются за одним столом.       Леви, не оборачиваясь, пробурчал что-то невнятное про лишнюю суету и бессмысленность традиций.       — Это не бессмысленно! — упёрлась Изабель в бока. — Это… ритуал. Чтобы отогнать всё плохое, что было. Мы заслужили немного тихого счастья, Леви. Все. И ты тоже.       Дверь из гостиной скрипнула, и на пороге появился Фарлан, с газетой в руках и кривой ухмылкой.       —Сдавайся, капитан. Против её натиска не устоять. К тому же, — он одёрнул рубашку, — Кенни звонил. Спросил, «не тухнем ли мы совсем». Велел хоть виски за его здоровье хлебнуть.       Леви бросил на него колкий взгляд.       —Ты уже купил, да?       — Возможно, — Фарлан беззастенчиво улыбнулся. — И закуску. И даже какую-то мишуру, от которой у меня чешутся глаза. Так что сопротивление бесполезно.       Он замолчал, и Изабель знала — это молчание было ей союзником. Она подошла ближе, опустив голос.       —Пожалуйста. Для неё. Для нас.       Леви вздохнул, и в этом звуке была вся усталость года. Он посмотрел в сторону гостиной, где Мэри тихо перелистывала книгу, кутаясь в большой плед. Его взгляд смягчился.       —Ладно, — он сдался, и это прозвучало почти как выдох. — Но без идиотских хлопушек.       — Ура! — Изабель всплеснула руками и тут же ринулась составлять список. — Я обещаю, всё будет прилично и по-взрослому.       День тек неспешно, наполняясь мирной суетой. Фарлан с Леви передвинули диван, освобождая место для стола, и между ними на мгновение повисло молчаливое понимание — последний раз они делали это при других обстоятельствах.       Утром тридцать первого декабря план Изабель начал воплощаться. Пока Леви с неохотой, но методично чистил картошку, Фарлан, прислонившись к косяку, наблюдал за ним.       — Ну, герой, как успехи на фронте праздничной подготовки? — поинтересовался он.       —Не умничай, — отрезал Леви.       — Непривычно, — тихо констатировал Фарлан, и в его голосе прозвучала не только констатация факта, но и одобрение.       —Что? — спросил Леви, не отрываясь от картошки.       —Ничего. Просто… тихо. Спокойно. Позвонил Кенни, кстати. Поздравил. Сказал, «не отсвечивайте». Предложил заглянуть.       Леви нахмурился.       —Отказался, — поспешил добавить Фарлан. — Счёл, что его общество внесёт в нашу идиллию определённый… диссонанс. Вежливо, впрочем.       —Он прав, — коротко бросил Леви, и в его тоне сквозило редкое единодушие с Фарланом.

      Изабель с Мэри хозяйничали на кухне. Воздух пропитался запахом варёной моркови, лука и майонеза.       —Я никогда не готовила такой салат, — призналась Мэри, осторожно смешивая ингредиенты в большой миске.       —Это священный ритуал, — с пафосом пояснила Изабель. — Главное — чтобы всего было много. И чтобы… — она понизила голос до шепота, — чтобы Леви хоть кусочек попробовал. Он обычно морщится, как от яда.       Мэри тихо рассмеялась.       —Я посмотрю за ним.       Гирлянда, которую Фарлан с горем пополам развесил, отбрасывала на стены тёплый, мерцающий свет. Вечером гостиная преобразилась. Мягкий свет торшера выхватывал из полумрака начищенный до блеска стол, ломящийся от простой, но сытной еды. В центре красовался тот самый яблочный пирог. Фарлан с деловым видом расставлял бутылки.       — Виски, — он поставил одну перед Леви, — для скептика. И вино, — он отодвинул другую в сторону Изабель и Мэри, — для романтиков.       Изабель, сияя, разливала по бокалам.       —Леви, ну скажи же тост! Хотя бы один!       Леви, сжав в пальцах тяжелый стакан с янтарной жидкостью, мрачно осмотрел собравшихся.       —За то, чтобы в следующем году нас не взорвали. Или не застрелили.       — Леви! — вздохнула Изабель, а Фарлан фыркнул.       — Прагматично, — заметил Фарлан, поднимая свой бокал. — Но я предложу иначе. За то, чтобы в следующем году таких тостов не требовалось.       — Это я могу поддержать, — тихо сказала Мэри, и её бокал с лёгким звоном встретился с бокалом Леви. Их взгляды скрестились на секунду дольше, чем было необходимо.       — Леви, небось, соскучился по нормальному виски, — невозмутимо заметил Фарлан, наливая ему порядочную дозу. — Второй тост. Выпьем за то, чтобы в следующем году было меньше дерьма. Леви молча кивнул и сделал большой глоток.       Изабель подхватила эстафету.       —А я хочу выпить за Мэри! За наше чудо!       Мэри улыбнулась,щёки её зарумянились. Леви, не говоря ни слова, допил своё и позволил Фарлану налить ещё.       Атмосфера за столом медленно менялась, как бытовая магия. Ледяная скованность таяла, сменяясь тёплым, почти домашним гулом. Мэри, сидевшая рядом с Леви, смеялась всё чаще, а её рука лежала на его рукаве. А сам Леви постепенно оттаивал. Его поза стала расслабленнее, взгляд — менее острым. Он не сводил глаз с Мэри, и под столом их пальцы сплелись.       Леви, сделав очередной глоток, вдруг, без всякой видимой причины, склонил голову на плечо Мэри. Она замерла на мгновение, затем её рука осторожно легла ему на волосы.       Сначала говорили о пустяках, потом Фарлан начал рассказывать забавную историю, и даже Леви уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки. Мэри, сидевшая рядом с ним, что-то тихо сказала ему на ухо, и он наклонился к ней, чтобы лучше слышать. Его поза, обычно собранная и жёсткая, стала мягче, плечи расслабились.       Ближе к полуночи, когда по телевизору с помехами начался обратный отсчёт, они встали. Леви поднялся чуть неуверенно, и Мэри тут же мягко взяла его под руку.       — Десять! Девять! Восемь! — неслось из динамика.       Изабель, обняв Фарлана, смотрела на пару с таким умилением, что, казалось, вот-вот расплачется от счастья.       — Три! Два! Один! С Новым годом!       Зазвенели бокалы. За окном, в ночи города, кое-где вспыхнули огни фейерверков, далёкие и беззвучные за толстым стеклом.       — С Новым годом, — тихо сказала Мэри, поворачиваясь к Леви.       Он смотрел на неё. Его взгляд был ясным, несмотря на выпитое, и полным такой бездонной нежности, что у неё перехватило дыхание. Он не сказал ни слова. Он просто наклонился и поцеловал её. Это был поцелуй, в котором было всё: обещание, благодарность и обретённый покой. Она ответила ему, запустив пальцы в его короткие волосы.       Изабель, наблюдая за этим, прижала ладонь к груди, и на её глаза навернулись слёзы умиления.       —Фарлан, смотри, — прошептала она, не в силах отвести взгляд. — Это же так…       Она не закончила. Фарлан, видя, что она вот-вот расплачется от переполнявших её чувств, решил действовать. Он мягко взял её за подбородок, заставив оторваться от пары.       —Хватит на них пялиться, — буркнул он с наигранной суровостью и поцеловал её.       Это был не нежный поцелуй, как у Леви и Мэри, а быстрый, твёрдый, почти братский, но он достиг цели. Изабель ахнула от неожиданности, а потом рассмеялась, отступая.       — Что это было?!       —Чтобы не сглазили, — отшутился Фарлан, но в его глазах мелькнула искорка нежности.       Изабель ахнула, прижав руку к сердцу. —Ой! — выдохнула она, и слёзы наконец потекли по её щекам.       — Вижу, — отозвался он, когда их губы разомкнулись. — Теперь успокоилась?       Изабель фыркнула сквозь слёзы, толкнув его в плечо, но прижалась ещё крепче.       Когда они оторвались друг от друга, в комнате повисла тишина. Леви, всё ещё не отпуская Мэри, обвёл взглядом Фарлана и Изабель.       — Спасибо, — произнёс он хрипло. — За всё. Ребята.       Он повёл Мэри к дивану, и они устроились там, прижавшись друг к другу, как два уставших путника, нашедших приют. Фарлан с Изабель начали убирать со стола, перешёптываясь и обмениваясь улыбками. Вскоре Леви уснул, его голова лежала на плече у Мэри, и он тихо посапывал. Мэри не стала его будить. Она сидела, гладила его волосы и с улыбкой смотрела на Изабель, которая, вытирая тарелку, всё ещё украдкой утирала предательские слёзы.              Изабель, наблюдая за тем, как палец Мэри бессознательно перебирает край рукава Леви, не могла сдержать сияющей улыбки. Она смотрела на них с таким немым умилением, что Фарлан наконец не выдержал.       — Изабель, ты сейчас снова расплачешься от счастья, — проворчал он, но в его глазах плескалась нежность.       —А что? Они такие милые… — прошептала она, не отрывая взгляда.       Тишина, наступившая после боя курантов, была тёплой и густой, как мед. В ней плавали лишь ровные, тяжёлые вздохи спящего Леви и прерывистое, лёгкое дыхание Мэри, которая, убаюканная теплом и вином, наконец дрёмала, уткнувшись лицом в его шею. Её рука всё так же лежала на его груди, как бы охраняя его сон.       Изабель и Фарлан, прибрав основную часть посуды, стояли у стола, прислушиваясь к этому миру. Фарлан вытирал последний бокал, его движения были точными и выверенными, как всегда. Но в его глазах, устремлённых в пространство, плавала какая-то далёкая мысль.       Изабель наблюдала за ним, её губы тронула хитрая, знающая улыбка. Она подошла к нему почти беззвучно и, обняв сзади, прижалась щекой к его спине.       — Тише воды, ниже травы, — прошептала она. — Прямо как тогда.       Фарлан замер на мгновение, полотенце в его руке застыло.       —Когда «тогда»?       — Три недели назад, — её голос был нежным, но настойчивым. — Ты тогда сказал, что это безумие. А я ответила, что не могу бросить подругу.       Она почувствовала, как напряглись его мышцы под рубашкой. Он помнил.       — А ты… — Изабель чуть сжала объятия. — Ты, всегда такой собранный, всегда наш голос разума, вдруг сорвался. Схватил меня за руку, и ты был… страшный. И ты выкрикнул: «Потому что ты моя невеста!».       Фарлан медленно повернулся к ней. В тёплом свете гирлянды его лицо казалось менее резким, а в глазах читалась редкая неуверенность.       — Я помню, — его голос прозвучал тише обычного. — После этого ты сказала: «Об этом мы ещё поговорим».       — И вот сейчас, — Изабель подняла на него взгляд, полный ласковой насмешки, — кажется, идеальный момент. Тишина. Никто не звонит. Никто не стреляет. Только ты, я и два наших спящих телахранителя. Так что, мистер Чёрч? Это было просто словом, сорвавшимся с губ в гневе? Или у тебя на этот счёт были какие-то… намерения?       Она смотрела на него без страха, с одним лишь любопытством и безграничным доверием.       Фарлан отложил бокал и полотенце. Он, всегда находивший нужные слова для любой, даже самой опасной ситуации, сейчас казался по-юношески растерянным. Он провёл рукой по своим коротко стриженым волосам.       — Это было не в гневе, Изабель, — наконец сказал он, и его голос приобрёл новую, глубокую, почти сырую нотку. — Это была паника. Паника от мысли, что ты можешь шагнуть туда, откуда я не смогу тебя забрать. И это… это было единственное, что пришло в голову. Единственное слово, которое могло оправдать тот ужас, который я почувствовал.       Он сделал шаг к ней, и его движения снова обрели ту властную плавность, которая была свойственна только ему, но сейчас в ней не было и тени расчёта.       — Но сказать это вот так… в пылу ссоры, в коридоре больницы … — он покачал головой, и в его глазах мелькнула боль. — Ты заслуживаешь свечей, тихой музыки и кольца, которое я подберу с таким прицелом, чтобы оно ослепляло всех этих ублюдков в Нифлхейме. Ты заслуживаешь красивую историю, которую мы будем рассказывать нашим детям. А не… «схватил в коридоре и прошипел».       Изабель слушала его, и её насмешливая улыбка постепенно таяла, сменяясь такой нежностью, что у неё навернулись слёзы на глаза.       — Глупый, — выдохнула она, и в её голосе не было никакого упрёка, только обожание. — Мне не нужны свечи. Мне не нужна красивая история для кого-то.       Она протянула руку и коснулась его щеки.       —Так что, если у тебя и вправду были намерения… может, просто спросишь меня сейчас?       Фарлан задержал взгляд на её лице, на этих тёплых, сияющих глазах, которые были его домом уже так долго. Он взял её руку, прижал ладонь к своим губам, и его поцелуй был горячим и безмолвным обетом.       — Изабель Магнолия, — его голос вновь приобрёл твёрдость, но теперь в ней звучала только любовь. — Ты — самый хаотичный, непредсказуемый и самый светлый поступок в моей выверенной жизни. Выйдешь за меня?       — Конечно, выйду, — она ответила без малейшей паузы, вставая на цыпочки и притягивая его к себе для поцелуя. — Но только если ты пообещаешь иногда и дальше вот так выходить из себя. Мне нравится твоя дикая сторона.       Фарлан рассмеялся — низко, счастливо, прижимая её к себе. Они стояли так в центре комнаты, в свете гирлянд, под мерное дыхание двух спящих людей, для которых они были опорой. И в этой тишине было рождено новое, тихое обещание, которое теперь принадлежало только им двоим.

***