Dust and Purity

***

      Мэри сидела на жестком пластиковом стуле у дверей операционной. За ними доктор Филисс и его ассистент Карл уже полчаса как колдовали над Леви. Сквозь матовое стекло доносились приглушенные, деловые голоса, звон инструментов.       — Ну, что-то ты зачастил ко мне, Аккерман, – услышала она сквозь дверь усталый, но добродушный голос Филисса.       — Заткнись, Филисс, – последовал сдавленный, но узнаваемый рык Леви.       — Я понял. Вставим спицу, и будешь как новенький. Карл, давай наркоз, усыпляй героя.       Потом наступила тишина. Леви погрузился в медикаментозный сон. Для Мэри эта сцена была жутким дежавю. Снова больница, снова ожидание, снова вина, точившая ее изнутри острыми зубами. Она снова оказалась слабым звеном, из-за которого его покалечили.       Дверь открылась, и вышла Изабель, уже переодетая в обычную одежду. В руках у нее был два бумажных стаканчика. Она молча протянула один Мэри.       — Пей, солнышко. С медом. Все обойдется. Сейчас ничего страшного для его жизни нет, просто кость чиним.       — Я знаю... — Мэри машинально взяла стакан и отпила, почувствовав на языке сладкую теплоту. — ...Я просто...       — Тихо-тихо, — Изабель присела рядом, обняла ее и притянула к себе, пряча ее лицо в своем плече. Она начала медленно, убаюкивающе гладить ее по спине, как ребенка. — Все хорошо. Он крепкий, как орех. Спица, гипс, и через месяц будет как новенький. Главное, что жив. И ты жива.

***

      Фарлан, закурив, говорил по телефону, его лицо в свете фонаря было серьезным.       —...Черти что творится.       — Я знаю, – раздался в трубке хриплый голос.       — Но нам нужно думать уже сейчас. Пока эта сука не прислала следующий «подарок».       — Я исполнитель, а не стратег. Обычно у нас ты планами занят, умник.       — Ты все еще мой начальник. Хреновый, но начальник. И ты варился в этом дерьме дольше нас всех. Что делать с Ханджи?       — Она возомнила себя боссом? Вместо Эрвина? Как... тупо. И кто ее, блять, послушает?       — Как минимум, Моблит. Мик, когда очнется. Возможно, и другие. Она не даст нам времени, чтобы Леви успел зализать раны.       — Да... Дерьмо...       —Так... Давайте думать...       — Ну уж нет. Ты и половины ее дел не знаешь. Леви... кретин каких поискать. Я в этих ваших словах и договорах мало понимаю.       — И какие тогда, по-твоему, варианты? Ждать, пока они снова придут?       — Она.       В трубке повисло недоуменное молчание.       — Кенни... Ты рехнулся?       — Она уже по локоть в крови, – грубо парировал Кенни. – Глубже, чем ты думаешь.       — Это не аргумент. Она понятия не имеет, как вести такие переговоры! Это не то же самое, что стрелять!       — Она замочила Эрвина. Собственными руками. У нее хватит яиц, даже если она и не знает правил. А правила ей расскажем мы.       — Думаешь, если пошлешь ее к Ханжи, у них будет милое девичье чаепитие?       —тКонечно, нет, придурок. Я с ней пойду. Я буду ее... веским аргументом. А она будет оружием. Не пистолетом, а словами. Словами, которые они сами ей вложили в голову про долги и контракты.       — И что она ей предложит? «Извините, пожалуйста, мы больше не будем»?       — Договор. Официальный. И по поводу Баркера. Эрвин незаконно переписал долги с того придурка на девку. Мы это оспорим. Сменим обратно. Оформим все по закону, грязному, но закону. И пусть угрожают этому сосунку Баркеру. Тогда шантажировать Леви будет нечем.       Фарлан задумался,затягиваясь.       — Не знаю, Кенни... Это рискованно. Я думаю, все же стоит обсудить это с Леви, когда он очнется.       — Обсудим. Но решение будет за мной. Я его опекун, или как там это называется. А ты пока смотри за ними. И чтобы с Леви все было хорошо, ясно?       — Ясно,– Фарлан бросил окурок и раздавил его каблуком. — Жди новостей, опекун.       Он положил трубку и посмотрел на освещенное окно палаты, где его друг снова боролся за то, чтобы просто быть целым. Мир снова рушился, и на этот раз им приходилось думать не только о силе, но и о хитрости. И их самым неожиданным козырем могла стать та, кого они все так отчаянно пытались защитить.

***

      Первое, что ощутил Леви, выныривая из липкой мути наркоза — это тупая, ноющая боль в плече, теперь надежно зафиксированном тугой повязкой и гипсом. Второе — знакомый, тихий звук дыхания.       Он медленно открыл глаза, привыкая к тусклому свету, пробивавшемуся сквозь шторы. Его взгляд нашел Мэри. Она сидела в глубоком кресле в углу комнаты, поджав под себя ноги и укутавшись в больничный халат. Ее голова была склонена набок, глаза закрыты, а на лице застыла маска усталости и непрошедшего напряжения. Но она была здесь. Рядом.       Он не шевелился, просто смотрел на нее, следя за ритмичным подъемом и опусканием ее груди. В этом был странный покой. Несмотря на боль, на страх, на неизвестность, она все еще была здесь. Это значило больше, чем любые слова.       Жажда пересилила осторожность. Он потянулся здоровой рукой к стакану с водой на тумбочке, но пальцы, все еще вялые от наркоза, дрогнули. Стакан с грохотом упал на пол, рассыпаясь осколками и лужей.       Мэри вздрогнула и вскочила как ошпаренная, глаза широко распахнуты от внезапного испуга.       — Прости... – прохрипел Леви, морщась от собственной неуклюжести. – Я не хотел тебя разбудить.       Его слова были заглушены громким возгласом с порога.       — Что за шум, а драки нет? – в палату влетела Изабель, словно она дежурила прямо за дверью. На ее лице было написано беспокойство, быстро сменившееся пониманием ситуации.       — Не ори... – проворчал Леви, закрывая глаза. – Голова раскалывается.       Мэри, уже опомнившись, подошла к кровати и осторожно села на край, боясь его задеть. Ее пальцы легонько коснулись его здоровой руки.       — Как ты? – ее голос был тихим, полным заботы.       — Сойдет, – буркнул он, но его пальцы слабо сомкнулись вокруг ее руки, отвечая на прикосновение.       Изабель, наблюдая за ними, возмущенно всплеснула руками, но злиться не могла.       — Ох, вы меня и смущаете, и раздражаете одновременно! Любовь любовью, а осколки по всей палате — это не романтично! – она фыркнула, но уже поворачивалась к выходу. – Сидите тут, любуйтесь друг на друга, я сейчас приберу.       Через минуту она вернулась с ведром и тряпкой, принявшись аккуратно сметать осколки в совок.       — Филисс заходил, пока ты спал, – бросила она через плечо Леви. – Говорит, операция прошла нормально. Но шевелить этим местом тебе нельзя вообще. Никак. Понял, кретин? Иначе кость срастется криво, и рука будет как у старика.       Леви лишь кивнул, не отпуская руку Мэри. Ему было все равно на спицы и кости. Главное было здесь, в этой комнате. Сломанные кости срастутся. А вот что будет с их хрупким миром, который снова дал трещину — это был куда более сложный вопрос. Но глядя на Мэри, которая, оправившись от испуга, снова смотрела на него с безграничной преданностью, он позволял себе надеяться.

***

      — Почему ты не рассказал мне... – Мэри не отступала, ее пальцы все так же тревожно перебирали его пальцы, ища ответа в его неподвижной руке.       Леви молчал, уставившись в потолок. Признаться, что он просто испугался? Испугался увидеть ее снова такой — напуганной до оцепенения, с оружием в дрожащих руках, которое она ненавидела? Это звучало бы как слабость. А слабость в его мире всегда каралась.       — Почему соврал? – ее голос дрогнул, и в нем послышались слезы. В ее глазах читалась не злость, а глубокая печаль и ощущение, что ее снова оттолкнули, не приняли в расчет, не доверились.       Он сжал зубы, чувствуя, как боль в плече пульсирует в такт его сердцу.       — Я не умею иначе, – выдавил он наконец. Это была горькая правда. Он был солдатом, орудием. Его инструменты — молчание, действие и ложь во спасение.       Мэри не стала спорить. Она видела, как ему трудно даются эти слова. Но его ответ не принес ей утешения, лишь оставил тягостное ощущение стены между ними.       — Что мы будем делать, когда они снова придут? – спросила она тихо, почти беззвучно.       — Во-первых, – его голос прозвучал резко, по-командирски, – ты не хватаешься за оружие при любой возможности.       Мэри виновато опустила взгляд, вспомнив свою панику и слепой выстрел.       — Во-вторых...       — Во-вторых, – их прервал Фарлан, буквально вваливаясь в палату. Его лицо было серьезным. – Кенни предложил пойти на переговоры.       Леви медленно повернул голову, его взгляд стал острым.       — С Ханжи?       — Да.       — Чушь.       — Договор, – Фарлан протянул ему сложенный лист бумаги. – Официально составленный акт. В котором черным по белому говорится, что долги мистера Баркера — это долги мистера Баркера. И никакого отношения к Мэри они иметь не должны. Эрвин перевел их незаконно.       Леви бегло пробежался глазами по тексту и с презрительной гримасой отшвырнул бумагу на одеяло.       — Хорошая бумажка. Подтереть зад. Кто на это посмотрит? Им плевать на законы.       — Кенни хочет, чтобы пошла Мэри и...       — Нет, – Леви отрезал мгновенно, и в его голосе зазвучала сталь.       — Почему? – вмешалась Мэри, поднимая на него взгляд. В ее глазах читался не только страх, но и искра решимости. Ей надоело быть беспомощной пешкой.       — Это не обсуждается, – его тон не оставлял пространства для споров.       — Леви... – в ее голосе послышалось разочарование. Ей даже не дали шанса, не предложили альтернативы.       — Кенни пойдёт с ней, – попытался смягчить удар Фарлан. – Он будет... веским аргументом.       — Я сказал нет.       — Леви, это бред! – Фарлан повысил голос, теряя терпение. – Они не будут ждать, пока ты полежишь в больничке и поправишься, чтобы у тебя была возможность всех их перебить! Ханджи действует сейчас!       — Я знаю, – тихо сказал Леви, снова глядя в потолок.       — Тогда какие у тебя варианты?! – взорвался Фарлан. – Сидеть тут и ждать, пока они в следующий раз придут не с угрозами, а с бензином и спичками?! Или ты не готов выпустить ее одну против них, потому что сам не можешь пошевелиться?!       Леви резко повернул голову, и его глаза вспыхнули такой яростью, что Фарлан невольно отступил на шаг. Но это была ярость от бессилия.       — Мои варианты... – прошипел Леви, – ...не твое дело. Убирайся.       Фарлан замер на секунду, затем резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.       В палате повисла тягостная тишина. Леви закрыл глаза, пытаясь загнать обратно боль, гнев и страх. Мэри смотрела на него, и впервые за все время ее охватило не только сочувствие, но и доля понимания. Он не просто ее защищал. Он боялся. Боялся ее потерять. И этот страх парализовал его сильнее любой пули.       Она молча подняла скомканную бумагу с договором, разгладила ее на колене и внимательно, очень внимательно начала читать.

***

      Тяжелое молчание нарушилось на эту тему только ближе к вечеру.       — Дай мне попробовать.       Леви открыл глаза. В ее тихом, но твердом голосе не было истерики или глупой бравады. Была решимость. И это пугало его больше всего. Он видел это осуждение между строк — она готова была пойти на самый страшный риск, лишь бы разорвать этот порочный круг.       — Пожалуйста...       Он резко откинулся назад, вдавливая голову в подушку, пытаясь физически отстраниться от этого разговора, от этой невозможной просьбы. Его лицо исказила гримаса боли — не только физической.       — Думай до утра, – голос Фарлана прозвучал строго, без обычной товарищеской снисходительности. Он видел, как друг увязает в трясине своих страхов, и пытался вернуть его к реальности суровыми фактами. – У нас не так много времени. И сейчас угроза есть не только для тебя и Мэри. Если Ханжи почует слабину, она пройдется катком по всем, кто с нами связан. По Изабель, по Филиссу. По мне.       Леви не ответил. Он просто лежал, уставившись в потолок, сжав единственный кулак так, что костяшки побелели.       Фарлан перевел взгляд на Мэри и едва заметно кивнул в сторону двери. Его взгляд говорил четко: Ему нужно побыть одному. Уходи.       Мэри колебалась, ее рука инстинктивно потянулась к Леви, но замерла в воздухе.       — Я...       — Отдохни, — выдохнул Леви, не глядя на нее. Его голос прозвучал устало и обреченно.       Она медленно поднялась, ее взгляд скользнул по его напряженной спине, по сжатому кулаку. Она задержалась у двери на секунду, словно надеясь, что он окликнет ее, но услышала лишь тяжелое, прерывистое дыхание. Дверь тихо закрылась.       Как только щелкнул замок, Леви резко дернулся и со всей силы ударил единственным кулаком по матрасу. Глухой, заглушенный одеялом звук был жалким и яростным одновременно. Он замер, дрожа от бессильной злости. Злости на Ханджи, на себя, на всю эту ситуацию, на свою сломанную руку, которая не давала ему просто взять и решить все привычным способом — силой. Эта злость была раскаленной добела и не находила выхода, сжигая его изнутри. Он был загнан в угол, и единственный выход, который ему предлагали, казался ему прямой дорогой к потере всего, что ему было дорого.

***

      Небольшая комнатка заливалась холодным светом люминесцентных ламп. Мэри сидела на стуле, закутавшись в больничный плед, который ей дала Изабель. Фарлан прислонился к стене, скрестив руки на груди. Изабель устроилась на подоконнике, поджав ноги и покачивая ими в такт своим мыслям.       — Мэри, пока он думает, у нас есть время, – начал Фарлан, его голос был спокоен и деловит, словно он готовил не к опасной миссии, а к сложной операции.       — На что? – спросила Мэри, смотря на него с легкой надеждой и страхом.       — На то, чтобы подготовиться. Важно слушать и запоминать. Все, что я скажу. Это не игра, – его взгляд стал жестче. – Ты не пойдешь туда без понимания правил. А правила в их мире просты и жестоки.       Изабель перестала болтать ногами и внимательно смотрела на Мэри. Ее обычная живость сменилась серьезной, поддерживающей улыбкой. Она была здесь, готовая помочь словом и делом.       Фарлан сделал шаг вперед.       — Забудь все, что ты знаешь о нормальных переговорах. Здесь нет взаимовыгодных сделок. Есть сила, страх и выгода. Ханджи будет играть с тобой, как кошка с мышкой. Она будет проверять тебя на прочность, пытаться вывести на эмоции, унизить. Ее слова будут как лезвия. Твоя задача — не дать ей понять, что они ранят.       Он начал ходить по маленькой комнате, как лектор у доски.       — Первое: никогда не показывай свой главный страх. Они знают про отца? Знают. Значит, нельзя показывать, что это до сих пор тебя беспокоит. Если она нажмет на эту тему, ты отвечаешь: «Мистер Баркер сам выбрал свой путь. Его долги — его проблемы». Сухо, без эмоций. Понятно?       Мэри кивнула, стараясь впитать каждое слово.       — Второе: не оправдывайся. Никогда. Ты не должна доказывать им, что ты права. Ты предъявляешь факт: долг переведен незаконно, и у тебя есть документы, чтобы это оспорить. Все. Не вдавайся в детали. Чем больше говоришь, тем больше уязвимостей показываешь. Третье: помни, за твоей спиной — Кенни. Он не будет говорить. Он будет просто стоять. Его присутствие — это важно. Это мессендж о том, что за тобой стоит сила, которая готова перейти от слов к делу, если игра пойдет не по правилам. Ты не одна.       Изабель подхватила, обращаясь к Мэри:       — И главное, солнышко, не смотри ей прямо в глаза все время. Это может быть воспринято как вызов. Смотри на переносицу или на губы. И дыши глубоко. Если собьешься дыхание — собьются мысли.       Фарлан кивнул.       — Да. И четвертое, самое важное: у них тоже есть слабости. Ханджи хочет власти, но она не уверена в своей позиции. Иначе бы не присылала громил, а действовала тоньше. Она боится потерять лицо перед остальными. Намекни, что если договор не будет подписан, эта история станет известна всем в их кругу. Репутационные потери для нее смертельнее, чем один неуплаченный долг.       Он остановился перед Мэри.       —Ты все запоминаешь?       Она снова кивнула, ее глаза были широко раскрыты, но в них уже был не просто страх, а сосредоточенность. Она мысленно повторяла его инструкции.       — Мы повторим это еще раз, – сказал Фарлан. – И еще. Пока ты не будешь готова. Потому что другого варианта у нас может и не быть. Или мы идем к ним подготовленными, или они приходят к нам снова. И в следующий раз Леви может не отделаться сломанной ключицей.       Его слова повисли в воздухе, холодные и неумолимые. Мэри сглотнула, но подняла подбородок. Она была напугана до смерти, но готова была учиться. Ради него. Ради их будущего. Ради того, чтобы никогда больше не видеть его таким беспомощным и разбитым на больничной койке.       Изабель спрыгнула с подоконника и обняла ее.       — Все получится. Мы с тобой. Мы команда.       Фарлан позволил себе редкую, едва заметную улыбку.       — Команда. Именно. Теперь слушай внимательно. Мы начинаем с начала.

***

      Леви проснулся от привычного, въевшегося в подкорку чувства опасности. Но вместо адреналинового всплеска его встретила только тупая, ноющая пустота. В палате было холодно. И тихо. Слишком тихо.       Он повернул голову — движение все еще давалось с трудом. Стул в углу был пуст. Мэри не было.       Холод сгустился где-то под ребрами, превратившись в тяжелый, ледяной ком. Он отвык быть один. Так быстро? Всего за несколько недель эта тихая, упрямая женщина успела стать его личным солнцем, без которого мир снова погружался в промозглую серость.       Он попытался поднять здоровую руку — пальцы предательски дрожали, отзываясь слабостью во всем теле. Он не сможет встать. Не сможет драться. Не сможет никого защитить. Он — обуза. Сломанное оружие, брошенное на произвол судьбы.       Ему придется довериться. Довериться Мэри, которая едва держалась от страха. Довериться Кенни с его сомнительными планами. Это осознание было похоже на медленное, мучительное сдирание кожи. Пытка линчиванием собственной гордости.       Он зажмурился, мысленно перебирая варианты. Сбежать? С одной рукой? Найти и перебить всех? В таком состоянии? Чушь.       Все планы разбивались о жестокую реальность его беспомощности. В голове крутилась одна и та же мысль, раскаленная и унизительная: Бесполезный. Слабый.       Дверь скрипнула. Леви резко открыл глаза, надеясь увидеть ее. Но это был Филисс. Врач вошел с видом человека, который видел все и которого уже ничем не удивить.       Он был стар. Не возрастом — он был высечен из гранита времени и прожитого ужаса. Каждая морщина на его лице была похожа на шрам от старой раны, а в глазах, глубоко посаженных под нависшими седыми бровями, стояла тяжелая, неподвижная вода забытых болот.       Воздух в палате, пропитанный запахом антисептика и боли, сгустился. Филисс вошел, и дверь бесшумно закрылась за ним. Его движения были экономными, лишенными суеты, движения человека, который видел слишком много, чтобы торопиться.       — Ну что, — голос Филисса был низким, хриплым, будто просеянным через гравий и махорку его прежней жизни. — Доложи о состоянии, солдат.       Его пальцы, твердые и знающие, осторожно проверили повязку, давление, пульс. – Температура в норме, воспаления пока нет. Повезло тебе, как всегда. Спица стоит ровно.       Леви молчал, терпя осмотр, но его взгляд был устремлен в одну точку на потолке.       Филисс вздохнул, отодвинув стетоскоп.       — Ладно, с формальностями покончили. Теперь по делу. – он присел на край кровати, и его лицо стало серьезным. – Я тебя знаю давно, пацан. Помнишь тот случай с артерией на бедре? Когда ты, истекая кровью как поросенок?       Леви медленно перевел на него взгляд. Помнил. Помнил яростную, слепую жажду мести, которая была сильнее страха смерти.       — И чем это кончилось? – продолжил Филисс безжалостно.       Он помолчал, давая словам осесть.       — Я тут не для нотаций. Я к тому, что я, старый грешник, чертовски рад, что у тебя наконец-то появился человек, ради которого ты готов был бы и артерию свою зажать, и с Эрвиным по-хорошему поговорить. Но защищать — это не значит бросаться в бой сломя голову. Иногда лучшая защита — это позволить другим помочь. Проявить не силу кулака, а силу ума. Или, прости господи, – он хмыкнул, – довериться.       Леви отвел взгляд. Слова Филисса били точно в цель, в самое больное место. Он был прав. Всегда прав. Его слепая ярость тогда едва не стоила ему жизни. Сейчас она могла стоить жизни Мэри.       — Они там уже советы свои строят, без тебя. Фарлан, та рыжая бестия... и твоя жена. Они не спали, они ищут выход. Пока ты тут кулаком в матрас долбишь от бессилия. Может, хватит уже быть одиноким волком? Может, пора стать... – Филисс поискал слово, – ...вожаком стаи? Который доверяет своей стае.       Он тяжело поднялся.       — Думай. Но думай быстрее. Пока твоя стая не полезла на рожон, пытаясь тебя спасти.       Филисс ушел, оставив Леви наедине с гудящей тишиной и горьким осознанием того, что иногда самая сложная битва — это не с врагом, а с самим собой. И проиграть ее — значит потерять все.

***

      Дверь распахнулась с театральным взмахом, и в палату впорхнула Изабель, сияя как новогодняя ёлка.       — Тадаааа! – она радостно всплеснула руками, представляя своего «протеже».       Леви, уже сидевший на кровати и пытавшийся одной рукой справиться со стаканом воды, поднял взгляд и... замер. Его лицо выразило столько откровенного, немого ужаса, что Изабель надула губы.       — Это что за ужас... – выдавил он наконец, смерив взглядом Мэри с ног до головы.       — Эй, вообще-то это может быть обидно! – возмутилась Изабель, руки в боки.       — Да ладно, это просто... бытовые шалости, – попыталась шутливо парировать Мэри, но ее голос дрогнул от неуверенности.       Леви перевел взгляд прямо на нее, и в его глазах читался немой вопрос: Ладно они — сумасшедшие, но ты-то как согласилась?       — А мне кажется, ей очень идет! – продолжала настаивать Изабель, вертясь вокруг Мэри, как вокруг манекена.       — Это не совсем для красоты, – тихо, но твердо перебила ее Мэри.       Она сделала шаг вперед и приподняла край короткой кожаной куртки, затем клетчатой рубашки, потом темной майки... Под всем этим, плотно облегая ее торс, скрывался стандартный кевларовый бронежилет. Утилитарный, серый, смертельно серьезный.       Леви закатил глаза и с легким, почти незаметным цоканьем языка откинулся на подушки. На самом деле он не злился. Его охватило странное, противоречивое чувство. С одной стороны — жуткая, леденящая душу тревога от того, что она вообще в этом нуждается. С другой — непривычное ощущение, что видит ее в таком... в его стиле. Слишком грубом, слишком утилитарном, слишком похожем на его собственную «рабочую» униформу. Это смотрелось на ней чужеродно и тревожно.       — Маскарад не к месту... – пробурчал он, отводя взгляд, но было ясно, что его протест уже скорее формальность.       — Ладно, хватит уже! – взвизгнула Изабель, теряя остатки терпения. – Мы не для...       — Все, всё, перестали, – голос разума в лице Фарлана, стоявшего в дверях, прервал их перепалку. Он вошел, его взгляд был строгим и деловым. – Леви. Какой твой ответ?       Леви нервно забарабанил пальцами по стакану. Его недовольный, уставший взгляд перебегал с Изабель на Фарлана, но дольше всего задерживался на Мэри. Он видел ее решимость, ее страх, ее надежду. И самое главное — ее абсолютное, безрассудное доверие к нему, даже когда он был сломан и беспомощен.       Он тяжело, с чувством, вздохнул, словно выдыхая из себя всю свою ярость, все сопротивление. Поставил стакан на тумбочку с таким видом, будто подписывал себе смертный приговор, и рухнул на подушки.       Этот долгий, сдавленный выдох заставил Фарлана и Изабель переглянуться и обменяться редкими, победными улыбками. Они поняли. Он сдался. Он согласен.       Только Мэри не поняла сразу. Она бесшумно подошла и опустилась на край его кровати. Он вздрогнул, когда ее холодные пальцы осторожно взяли его руку. Она не говорила ни слова, просто подняла на него взгляд — такой нежный, полный благодарности и такой бездонной преданности, что у него перехватило дыхание. Она поднесла его руку к своим губам и тихо, почти благоговейно, поцеловала его костяшки, затем ладонь.       И в его глазах, обычно таких жестких и колючих, что-то металлическое дрогнуло, сломалось и растаяло, открывая взгляду ту самую уязвимость, которую он так яростно скрывал ото всех.       Фарлан, дав им эту секунду, шагнул вперед и бросил на одеяло небольшую, но мощную рацию.       — Ты же не думал, что будешь отлёживаться в стороне, – сказал он, и в его голосе сквозь привычную сухость пробивалось уважение. – Будешь контролировать отсюда. Уши. Глаза. Мозг операции.       Этими словами Фарлан тонко, но четко дал ему понять самое главное: Ты наш вожак. Даже раненый. Даже сломанный. Мы не идем без тебя. Ты ведешь нас, мы — твои руки. Спасибо, что доверяешь. Операция была принята.

***

      Тишину кабинета нарушил щелчок отложенной трубки. Ханжи сидела неподвижно несколько секунд, ее пальцы все еще лежали на телефоне, будто ощущая эхо голоса с того конца провода.       — ...Неожиданно, – наконец прошептала она, и на ее губах играла странная, заинтригованная улыбка. – Конечно, это очень интересное предложение, миссис Аккерман. Да. Договорились.       Она медленно подняла взгляд на Моблита, молча ожидавшего у стены.       — Они приняли. Встречаемся. Без оружия. С их стороны — только Кенни и она. С нашей... – она сделала паузу, наслаждаясь моментом, – Моблит...       — Да? – он выпрямился, стараясь выглядеть еще массивнее.       — Будешь стоять рядом... Прикрывать спину. На всякий случай. – ее голос стал томным, игривым, она явно наслаждалась его преданностью.       — Хорошо, – Моблит робко, но одобрительно кивнул, как большой пес, получивший похвалу.       Ханжи откинулась в кресле, ее взгляд стал отсутствующим, будто она смотрела сквозь стены.       — Кенни Аккерман... – она протянула его имя. – Что? Он будет с ней. – она внезапно фыркнула, и ее смех стал нервным, почти истеричным. Она подавила его, прижав ладонь ко рту, но глаза продолжали смеяться. – Понимаешь, какую важность она имеет? Кенни, Леви... да все они... прыгают вокруг нее. Это что-то новенькое. Невероятное. Зрелище непостижимое.       Ее пальцы потянулись к серебряной рамке на столе, в которой был снимок Эрвина. Она провела по холодному стеклу, по его уверенному, холодному лицу.       — Жаль, Эрвин не видит, – ее голос внезапно стал тихим и почти печальным. – Он бы... оценил. Или возненавидел. Не знаю.       Моблит молчал, переваривая ее слова. Наконец он осторожно, как бы пробуя почву, нарушил тишину:       — Сама вызвалась на переговоры... Я, конечно, не претендую ни на что, но... тебе не кажется это странным? Слишком уж самоуверенно для мышки.       — Ханджи... – он запнулся, подбирая слова, которые не выведут ее из нового, меланхоличного настроения. – Мне кажется, что это всё...       Он не стал озвучивать, что это бредово. Что Леви никогда на это не согласился бы, если бы не был приперт к стене. Что вся эта затея пахнет ловушкой. Но Ханджи, кажется, и не ждала от него логики. Она смотрела на фото Эрвина, и ее взгляд был полон не тоски, а какой-то болезненной, извращенной ностальгии.       — Если Эрвин хотел обладать и подчинять... если он ставил на кон все: людей, друзей, подчиненных, лишь бы реализовать свою мечту... – она говорила тихо, почти для себя, – ...то я... я просто хочу вернуться. На десять лет назад. Стать снова... – она мельком взглянула на Моблита. — Глупо, да?       В ее словах не было злобы или жажды власти. Была отчаянная, детская вера в то, что можно переиграть прошлое. Что можно все исправить одной удачной сделкой, одной встречей.       И в этой наивной, опасной иллюзии таилась самая большая угроза. Потому что разочарование для такого человека, как Ханджи, могло быть страшнее любого врага.

***