Dust and Purity

✎﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏

      Дом на Сосновой дышал пылью, свежей стружкой и потом. Две недели. Всего две недели с того дня, как Филисс ворвался в палату с "спасительной" идеей. С тех пор этот заброшенный скелет дома превращался в нечто живое под напором воли, денег (грязных, но действенных) и... странного чувства долга.       — Что. ты. там. копаешься. Придурок! - рев Кенни прорубал гул работающих людей. Он сидел на перевернутом ящике у единственного пока целого окна, нога, туго перебинтованная Филиссом, вытянута вперед. Лицо было перепачкано известкой, в руках – не сигарета, а гвозди. Он метал их, как дротики, в обозначенную Филиссом метку на полу, куда нужно было прибить доску. Глухой стон был не от боли в ноге, а от бессилия наблюдать за суетой врача.       Филисс, красный, взмокший, с занозами в непривычных к физическому труду руках, лихорадочно рылся в куче досок.       — Сколько осталось времени... Ужас. Мы не успеем. Мы катастрофически не успеваем! Черт... - он вытащил нужную доску, чуть не уронив всю кучу. - Через три дня! Три! А тут еще полы в спальне... и печка...       — Да завали глотку и тащи доски! - рявкнул Кенни, швырнув очередной гвоздь с убийственной точностью. Он видел панику в глазах Филисса. Ту самую панику, что была у него в больнице. - Ни к чему сейчас твоя... истерика, - хотел он закончить, но сдержался. Просто сжал зубы и глубоко вздохнул. Воздух был густым от опилок и запаха свежей краски. - Мои люди крышу кончают. Твои – сантехнику впихивают. Полы... полы успеем. Печку... черт с ней, пусть камином греются пока. Главное – крыша над головой да стены целые. Не дворец строим. Убежище.       Он не просто помогал. Он организовал. Свои старые связи, люди, которым он еще что-то должен или которые были ему должны. Платил – щедро, но без лишних слов. Платой для него самого был рассказ Филисса в тот день после смеха: «Он смеялся, Кенни. Как мальчишка. Громко. От души. Такого я от него никогда не слышал.»       Эти слова горели в нем теплее любого костра. Для племянника... можно было и запачкать руки не только кровью.       Дом преображался:       Крыша: Новая, темная черепица вместо дырявого шифера. Люди Кенни работали молча и быстро.       Стены: Грубая штукатурка, но ровная. Краска – теплый, песочный цвет, как солнце на соснах за окном.       Полы: Доски, выскобленные до бледного дерева, еще пахнущие лаком в главной комнате. В спальне – все еще голые лаги, но Филисс и двое "специалистов" по сантехнике уже тащили туда линолеум.       Окна: Новые, деревянные рамы. Пока без занавесок, но стекла сияли чистотой.       Печь/камин: Старая печь в углу еще дымила пробной топкой, но уже не смертельно. Рядом сложен аккуратный запас дров.       Кухня: Голая, но с новым краном и раковиной. Стол – старый, крепкий, притащенный из сарая и вымытый до скрипа.       Спальня: Пусто, но чисто. Два матраса пока на полу, но с чистыми простынями. Окно смотрит на начало тропинки к озеру.       Это не была стерильная чистота Левиных прежних апартаментов. Это был уют. Грубоватый, наспех созданный, но искренний. Пахнущий деревом, краской и усилиями тех, кто, казалось бы, забыл, как делать что-то просто хорошее.       Кенни поднялся с ящика, опираясь на костыль (временная мера от Филисса). Прихрамывая, прошел в главную комнату. Его взгляд, острый, как всегда, выискивал недочеты. Нашел: - Пятно краски на подоконнике. - Криво прибитую наличник у двери. - Пыль в углу.       Он хмыкнул. Не идеально. Но... достаточно. Достаточно для начала. Для тех, кто выжил.       Он подошел к грубому деревянному столу.Там стояла стеклянная банка из-под консервов. В ней – несколько голых веток, усыпанных ярко-алыми ягодами шиповника. Капельки растаявшего снега на них блестели, как стеклярус. Сорвал их сам час назад, пока Филисс паниковал насчет полов. Маленький жест. Бессмысленный. И самый важный.       — Фил! - крикнул он, не оборачиваясь.       — Да?! - отозвался врач из спальни, голос напряженный.       — Ветки эти... - Кенни ткнул костылем в сторону банки. - На видное место. Чтобы... - он запнулся, ища оправдание, - ...чтобы не думала, что тут только грязь да уныние. Идиотка она у нас.... впечатлительная.       Филисс появился в дверном проеме, вытирая пот со лба. Увидел Кенни, отворачивающегося к окну, будто изучающего вид на еще не расчищенный до конца двор. На лице врача медленно расползлась улыбка – теплая, усталая, понимающая.       — Поставлю на стол. Первое, что увидят, войдя, - сказал он тихо. - Красиво, Кенни. Она... она оценит.       Кенни не ответил. Он смотрел в окно, на верхушки сосен, за которыми угадывалась гладь озера. "Без теней". Скоро они приедут. Его племянник и его Щит. Его "хороший человек" и девчонка, которая научила старого пса... если не доверять, то хотя бы действовать во имя чего-то большего, чем долг или выгода.       Дом был готов. Не идеальный. Но живой. И ждал своих хозяев. С шиповником на столе и теплом в только что протопленной печи. С тяжелой работой за плечами и тихой надеждой впереди. Убежище найдено. Спектакль удался. Оставалось только дождаться финального акта – их приезда к озеру.

***

      За день до выписки тревога Мэри достигла пика. Она металась по палате, бесцельно перекладывая вещи из уже собранной сумки, пока Леви спал, наконец-то поддавшись усталости от лекарств.       Изабель, заглянувшая проверить их, сразу все поняла. Она молча взяла Мэри за руку и, приложив палец к губам, вывела ее из палаты.       — Конец смены, - объявила она, таща ее по коридору. - Идем со мной. Серьезный разговор требуется.       Она привела ее в маленькую каморку для медперсонала, где хранилось чистое белье. Заперев дверь на ключ, Изабель с торжествующим видом достала из-под стопки простыней бутылку недорогого, но вполне приличного красного вина и два пластиковых стаканчика.       — Медицинская необходимость, - заявила она, наливая им обоим. - Для снятия предвыписного стресса у пациентов и их... эмоционально привязанных лиц.       Мэри с благодарностью приняла стаканчик. Ей действительно нужно было расслабиться.       — Я просто... не знаю, что он думает, - начала она после первого глотка, который согрел грудь. Эрвин мертв. Договор не нужен. Что теперь его заставляет держаться за меня? Может, он хочет, чтобы я просто ушла? Он же никогда ничего не просит и не говорит.       Изабель сделала глоток и покачала головой.       — Леви не из тех, кто делает что-то из вежливости. Если бы ты ему была в тягость, ты бы уже давно проснулась от звука твоего чемодана. Или не проснулась бы вообще, - она мрачно пошутила.       Разговор тек плавно, перескакивая на другие темы: на глупых пациентов, на красивую снежную погоду, на ужасную больничную еду. Изабель внимательно следила за Мэри. Та постепенно расслаблялась, щеки ее порозовели, а жесты стали более плавными. Второй стаканчик вина сделал свое дело.       — Знаешь, - Изабель снова перевела разговор в нужное русло, уже более уверенно. - он ведь как колючий еж. Со стороны - одни иголки, а внутри... очень даже мягкий. Главное — знать, как правильно взять.       — И как? - с надеждой спросила Мэри, делая очередной глоток. Алкоголь притупил остроту страха, сделав ее более восприимчивой к советам.       — Напрямую — спугнешь, - философски заметила Изабель. - Нужен подход. Ты же видела, как он с тобой? Он свои чувства не словами….       — Но я хочу большего, - тихо призналась Мэри, глядя на вино в стаканчике. - Нежности какой-то... Может, просто обнять его без повода? Или взять за руку? Но я боюсь, он отпрянет, как от огня, и снова построит эту стену.       Изабель внимательно посмотрела на нее, оценивая степень ее готовности воспринять информацию.       — Слушай меня внимательно, - она поставила свой стаканчик и наклонилась вперёд. - С ним нужно говорить на его языке. Ты хочешь прикосновений? Не набрасывайся на него с объятиями. Начни с малого. Просто пройдись рядом, когда он будет идти, так, чтобы твое плечо касалось его руки. Сядь рядом на диване так, чтобы ваши бедра соприкасались. Он может сделать вид, что не замечает, может даже немного отодвинуться. Но он заметит.       Мэри слушала, широко раскрыв глаза, словно ей раскрывали великую тайну.       — Правда?       — Абсолютно. Он десятилетиями выстраивал эту дистанцию. Нарушать ее нужно медленно и ненавязчиво. Ты же видела, как он реагирует, когда ты за ним ухаживаешь? Ворчит, но позволяет. Вот и тут так же. Твоя задача — стать для него не угрозой его пространству, а его... самой комфортной частью этого пространства.       — А как насчет... слов? - робко спросила Мэри. - Если я скажу ему, что... что люблю его? Это его спугнет?       Изабель задумалась, наливая себе еще вина.       — Хм. Сложный вопрос. Он может воспринять это как давление. Лучше... Лучше скажи это не прямо. Скажи что-нибудь вроде: «Мне спокойно, когда ты рядом». Или: «Мне нравится твой запах». Для него это прозвучит глубже и искреннее, чем громкие слова, в которые он все равно не поверит сразу.       Мэри кивала, впитывая каждое слово. Вино и откровенный разговор делали свое дело — страх понемногу отступал, уступая место робкой решимости.       — И последнее, - Изабель посмотрела на нее серьезно. - Будь готова к откату. Он может в какой-то день снова закрыться, стать колючим и холодным. Это не значит, что ты сделала что-то не так. Это его защитный механизм. Просто пережди. Не дави на него. Продолжай делать свое маленькое, тихое дело. Он оттает. Обязательно оттает.       Она допила вино и посмотрела на Мэри, которая выглядела уже гораздо более уверенной.       — Ну что? Немного прояснилось в твоей бедной, пьяной головушке?       Мэри улыбнулась, и в ее улыбке была уже не только тревога, но и надежда.       — Да... Спасибо, Изабель. Кажется, я поняла.       — Вот и отлично, - Изабель встала и потянулась. - А теперь давай проветримся, а то от тебя разит, как от бочки с вареньем на празднике сбора урожая. Нельзя же тебе такой к своему угрюмому мужу возвращаться.       Мэри рассмеялась, и этот смех был самым искренним за последние несколько дней. Она была готова. Ну, почти.       Дверь в палату скрипнула так громко, что Мэри сама вздрогнула от звука. Она замерла на пороге, пытаясь собраться и войти максимально тихо, но координация была уже не та. На ней была теплая кофта Изабель поверх больничного халата, а под ним — длинная черная футболка, купленная для Леви, которая теперь свисала с нее почти как платье.       Она сделала шаг, слегка качнулась и инстинктивно ухватилась за косяк двери. Тихо, тихо, он спит... — мысленно твердила она себе, пробираясь вдоль стены к своей койке в темноте, освещенной лишь тусклым ночным светом из коридора.       Именно в этой гробовой тишине она и поняла. Не слышно было его ровного дыхания. Не было никакого движения. Воздух в палате был густым и напряженным, будто перед грозой. Он не спал. И он ждал.       Мэри застыла на полпути, сердце уходя в пятки. Она чувствовала на себе его взгляд, тяжелый и невидимый в темноте.       — Где? - раздался его голос. Низкий, ровный, без единой нотки сонной хрипоты. Он выдохнул это слово так, будто оно было обвинением.       Мэри вздрогнула, как пойманная на месте преступления.       — Я... мы... с Изабель... - она попыталась говорить четко, но слова слегка заплетались. - Гуляли. А потом... замерзли. Решили согреться. Изнутри.       Она нервно хихикнула, но смешок замер в воздухе, наткнувшись на ледяную стену его молчания.       — Я чувствую запах, - произнес он уже ближе. Он не просто не спал — он сидел на своей кровати, и теперь встал. Силуэт его отделился от темноты. - Дешевое вино. И что-то крепче.       — Это... это была медицинская необходимость! - вдруг выпалила Мэри, вспомнив оправдание Изабель. - Снятие... э-э-э... предвыписного стресса! Изабель как медсестра прописала!       Он сделал шаг вперед, и лунный свет из окна упал на его лицо. Оно было непроницаемым, но глаза горели холодным огнем.       — Медицинская необходимость, - обращение к ней он произнёс с убийственно плоской интонацией. - Иди сюда.       Это не было просьбой. Это был приказ. Мэри, повинуясь, сделала неуверенный шаг и чуть не пошатнулась. Он молча схватил ее за локоть, чтобы удержать. Его пальцы были обжигающе горячими на ее холодной коже. Он наклонился к ней, и она зажмурилась, ожидая взрыва.       Но он не закричал. Он лишь втянул носом воздух, как бык перед атакой.       — От тебя пахнет последствиями твоего «лечения», - прошипел он прямо у нее в ухо. - Как посуда в кабаке.       — Мы не... мы не в кабаке... - лепетала она, теряя остатки самообладания. - Это... кладовая для белья... очень чистая...       Он отпустил ее локоть с таким видом, будто боялся запачкаться.       — Переоденься. И выбрось это всё в стирку. Сейчас же, - он указал на кофту и халат.       — Но мне холодно... - жалобно пробормотала она, но под его взглядом начала снимать дрожащими пальцами.       Он наблюдал, скрестив руки на груди, и каждый его вздох говорил о колоссальном, сдерживаемом раздражении. Когда она сняла халат и осталась в одной футболке, он резко развернулся, подошел к шкафу и выдернул оттуда один из своих собственных, чистых свитеров. Он был явно велик для нее.       — На, - он бросил его ей прямо в лицо. - И чтобы больше никогда от тебя этого запаха. Понятно?       Мэри, едва успев поймать свитер, кивнула, чувствуя себя совершенно жалкой и пристыженной.       — Понятно...       Он ничего не ответил, лишь снова улегся на кровать, повернувшись к ней спиной. Но он не сказал, чтобы она шла спать на свою койку. Он просто лежал и смотрел в стену, его поза была неестественно напряженной.       Мэри натянула его свитер. Он пах им — чистотой, стиральным порошком и едва уловимым знакомым запахом его кожи. Она пробралась к своей койке и залезла под одеяло, стараясь дышать как можно тише.       В полной тишине его голос прозвучал снова, уже без злости, а с какой-то усталой обреченностью:       — Если тебе нужно было выпить... могла сказать. Я бы... купил тебе нормальное.       Она замерла, широко раскрыв глаза в темноте. Это было самое близкое к «я беспокоился» и «мне не все равно», на что он был способен.       Но сказать что-то в ответ она уже не успела. С вином, стыдом и облегчением она почти мгновенно провалилась в тяжелый, беспробудный сон.       Первые лучи утреннего солнца, острые и безжалостные, разрезали стерильную тишину палаты, превращая пылинки, танцующие в воздухе, в золотую крошку. Было еще очень рано, предрассветная прохлада медленно отступала под натиском нового дня. Леви уже не спал.       Он сидел на краю своей больничной кровати, спина прямая, даже несмотря на глухую, ноющую боль в плече он думал. Усердно. О той ночи, когда он балансировал на лезвии между жизнью и смертью. И о ней.       Его взгляд, привыкший выхватывать малейшие детали, теперь был прикован к ней. Мэри спала, укутавшись в большой, бесформенный свитер, который почти полностью вытеснил скучное больничное одеяло. Из-под мягкой ткани виднелись лишь растрепанные пряди волос и кончик носа. Она дышала ровно и глубоко, полностью отдавшись беззащитному покою.       Именно это его и поражало. Ее способность быть расслабленной рядом с ним, этим — как он сам себя мысленно определял — скомканным, искалеченным существом с обостренным чувством брезгливости и закрытым от всех сердцем.       Вчерашний ее визит с Изабель, от которого еще слабо пахло ночным ветром и алкоголем, не вызывал в нем привычного презрения. Напротив. Ее раскрасневшиеся щеки, сбивчивые, но искренние объяснения и то, как она в итоге уснула здесь, в его палате, словно искала не сознанием, а телом его близости… Это породило внутри странное, теплое чувство. Оно разлилось по груди медленной, тяжелой волной, заставив сердце биться непривычно гулко и сбивчиво. Леви сжал пальцы на коленях. Он испугался. Не опасности, нет. А этой непонятной, иррациональной уязвимости.       Так он просидел больше часа, погруженный в несвойственный ему самоанализ. Его ум, обычно занятый тактикой, расчетами и выживанием, теперь беспорядочно блуждал в лабиринте собственных чувств. Он выстраивал странные, обрывочные логические цепочки, пытаясь рационализировать то, что не имело четкого объяснения. Отрицание Это слабость, последствие потери крови, ее просто надо перетерпеть.        Сменялось горьким принятием: Но это здесь. И оно реально.        Он ловил себя на мысли, что привык к ее тихому присутствию, к ее заботам, к самому факту ее существования в его пространстве. И мысль о возвращении к прежней жизни, к пустой, беззвучной квартире, где не пахнет ее чаем и не слышно ее дыхания, вызывала не просто неприятие. Он не хотел этого. И это «не хотел» пугало больше всего.       Солнце поднялось выше, заливая комнату ярким светом. Мэри зашевелилась, ее дыхание сбилось, и она медленно открыла глаза. Первое, что она увидела, придя в себя — его пристальный, неотрывный взгляд. Но в нем не было ни привычной сухости, ни раздражения. Он был… другим. Глубоким, задумчивым, смягченным каким-то внутренним светом. Теплым? Нежным? Или… влюбленным? Нет, это казалось невозможным. Леви Аккерман не смотрел на людей так. Возможно, он просто не умел скрывать то, что чувствовал впервые. Или, что было еще невероятнее, не хотел скрывать этого именно от нее.       Мэри вспыхнула. Смущение жгучей волной прокатилось по ее лицу, окрасив щеки в яркий румянец. Она испуганно ахнула и, не в силах выдержать напряженность его взгляда, сжалась в комок, пытаясь полностью укрыться свитером и сползающим одеялом, спрятать от него свое смущенное, заспанное лицо.       Из-под груды ткани донесся ее приглушенный, сдавленный голос.       —Ты… давно не спишь?..       В ответ — лишь тишина. Леви не отвечал, и это молчание заставляло ее сердце биться чаще.       — Мне так стыдно, - залепетала она, уткнувшись лицом в матрас. - Что я вчера пришла в таком состоянии, что мы с Изабель перебрали… Прости меня, пожалуйста.       Она ждала его сухого, колкого замечания. Отповеди. Ледяного молчания. Но вместо этого услышала тихий шорох и шаги. Секунду спустя край ее импровизированной кровати прогнулся под новым весом.       Леви, преодолевая скованность в теле, молча пересек пространство между ними и сел на край кресла, у ее ног. Его движение было медленным, обдуманным — не порыв, а решение. Результат тех самых часов размышлений. Это был эксперимент. Тактическая необходимость понять природу неизвестного «противника» — этих новых ощущений. Риск, на который он шел, чтобы получить данные, рационализировать хаос внутри.       Он протянул руку — движения все еще осторожные, выверенные, — и пальцы его коснулись края одеяла, в которое она закуталась. Он не стаскивал его резко, а лишь слегка потянул на себя, давая понять свое намерение. Жест был безмолвным вопросом, тихим требованием увидеть ее лицо. Потребностью подтвердить, что источник этой странной теплоты в его груди — реален.       Под тканью, приглушенно прозвучал испуганный выдох. Один глаз, а затем второй, опасливо выглянули из-под импровизированного укрытия. В широких зрачках читалось полное непонимание. Что он делает? Чего он хочет?       Она готовилась к колкости, к его фирменной, отточенной как лезвие сарказму, к ледяному молчанию. Но он просто сидел. Его пальцы, обычно сжатые в кулак или держащие оружие, с белой косточкой на смуглой коже, сжимали край одеяла. И продолжали тянуть на себя с тихим, но неумолимым упорством.       Мысли Леви в этот момент были хаотичным вихрем, который он тщательно гасил, не позволяя ни единой эмоции отразиться на лице. Не хочу видеть, как она снова сожмется, внутри себя, извиняясь. Это… невыносимо. Что я делаю? Это глупо. Неуместно. Опасная близость. Но ее лицо… Мне нужно его увидеть. Не испуганное, не прикрытое. Нужно подтверждение, что то теплое, что разлилось в груди, когда я смотрел на нее — не галлюцинация. Тактильная информация. Осязаемый факт. Почему это так важно? Потому что два часа назад я понял, что не хочу возвращаться в тишину, где ее нет. И теперь мне нужны доказательства, что этот выбор не является ошибкой.       Его молчание затягивалось, становясь густым, почти осязаемым. Он видел, как по ее лицу пробегает тень страха, замешательства, готовности к худшему. И это заставило его действовать.       Вместо слов Леви сделал единственное, что пришло в голову его перегруженному логикой и сбитым с толку чувствами разуму. Он наклонился чуть ближе, все так же не выпуская одеяла. Его движение было медленным, давая ей время отпрянуть, если она захочет. А затем он коснулся ее.       Не руки, не плеча. Его пальцы, шероховатые и холодные, осторожно коснулись ее щеки, той самой, что была спрятана в свитер и плед и пылала от смущения. Прикосновение было мимолетным, почти невесомым, скорее вопросом, чем утверждением. Тактильной попыткой стереть ее испуг, доказать отсутствие угрозы. Проверить, реально ли это тепло, исходящее от нее, и то, что ответным эхом разгорается у него внутри.       Он не отвел руку сразу, позволив кончикам пальцев задержаться на ее коже, ощущая подушечками пульсацию крови в ее сосудах — той самой крови, что теперь текла и в нем. Это был безмолвный ответ. Гораздо более красноречивый, чем любые слова, которые он мог бы подобрать.       Его взгляд, все такой же пристальный и глубокий, смягчился на долю, словно говоря: Успокойся. Я не злюсь. Ты не сделала ничего плохого.       И только после этого, выдержав эту бесконечно долгую секунду, он наконец произнес, и его голос, обычно резкий и низкий, прозвучал тихо и немного хрипло:       — Хватит прятаться.       Она мотала головой, отказываясь показывать больше, чем макушка и пара испуганных глаз. Но его прикосновение... Его пальцы, холодные и шероховатые, коснулись ее пылающей щеки, и она невольно, абсолютно рефлекторно, прильнула к ним. Это было непроизвольно, мгновенно — как тянутся к источнику тепла на морозе. И она сама испугалась этой реакции, этого молчаливого, предательского ответа, который кричал громче любых слов: Спасибо, что ты здесь. Спасибо, что не сердишься.       Леви видел это. Видел, как ее глаза расширились от удивления перед ней самой, как она застыла, боясь пошевелиться. И в его груди что-то перевернулось, сжалось в тугой, болезненный и одновременно сладкий узел. Он открыл рот, чтобы сказать... что? Возможно, какое-то короткое, сбивчивое слово. Возможно, просто хриплый выдох. Но звук так и не успел родиться.       Дверь в палату с грохотом распахнулась, впустив вихрь из голосов и энергии. Первым влетел Филисс, сгорбленный под грудом бумаг из выписного отделения, без остановки тараторя.       — Все, капитан, всё готово, подпишите вот здесь и здесь. Машина ждет внизу. Нам сказали, что...       Его поток слов оборвался, когда он наконец поднял голову и увидел картину перед собой: Леви, сидящего на краю кровати Мэри, его руку на ее лице, ее пунцовые щеки и широко раскрытые глаза.       Но настоящей угрозой тишине стала Изабель. Она замерла на пороге, и ее глаза, всегда такие живые и яркие, мгновенно все оценили. От ее взгляда не ускользнуло ни смущение Мэри, ни неестественная близость Леви, ни та напряженная, интимная атмосфера, которую они так явно нарушили. На ее лице расплылась медленная, хитрая, понимающая улыбка. Улыбка, которая говорила: Ага, я так и знала.       И только Мэри, похоже, полностью понимала ее смысл, отчего готова была провалиться сквозь землю.       Леви не дернул руку резко, не отпрянул, как будто его поймали на чем-то предосудительном. Нет. Он обернулся на вошедших, и его лицо вновь стало маской холодной сдержанности, но движение, которым он убрал пальцы с щеки Мэри, было на удивление медленным, почти неохотным. Он сделал это так, словно ему пришлось силой заставить себя прервать этот контакт, вернуться в реальность, где существуют Филисс, Изабель и необходимость что-то говорить. Он задержал руку в воздухе на лишнюю секунду, прежде чем окончательно опустить ее на колено, и в этой крошечной задержке был целый мир.       — ...Что? - произнес он наконец, и его голос прозвучал низко и ровно, с привычной примесью сухости, обращаясь к непрошеным гостям. Но Мэри-то знала, что секунду назад в нем звучало нечто совершенно иное.

***

      Осенний воздух был прохладен и прозрачен, пахнет опавшей листвой и слабым больничным антисептиком. Они стояли в стороне от главного входа, у края парковки, наблюдая, как Филисс, суетясь и постоянно что-то бормоча себе под нос, укладывает в багажник их скромные больничные пожитки — пару пакетов с вещами.       Леви стоял рядом, засунув руки в карманы куртки, его осанка по-прежнему была безупречно прямой, лишь легкая бледность и повязка под одеждой выдавали недавнюю травму. Он слушал нервный, счастливый поток слов Филисса, и на его лице читалась не злость, а глубокая, почти философская усталость и смирение. Он просто стоял и терпел, погруженный в свои мысли.       А вдалеке, будто в отдельном, тихом мирке, стояли они с Изабель. Прощались, хотя та уже пообещала навестить их буквально завтра и «ходить так часто, что вы устанете». Шептались, как заговорщицы, словно это была не временная разлука, а прощание навсегда.       — Мэ-э-эри... - протянула Изабель, подбоченившись и глядя на подругу с непереносимо хитрой улыбкой, той самой, что была у нее в палате.       — Что? - Мэри сделала глоток горячего, сладкого шоколада из бумажного стаканчика, стараясь смотреть куда угодно, только не на подругу. Она всем видом изображала полное, абсолютное непонимание.       — Ну, я же видела, - не отставала Изабель, ее глаза сверкали азартом охотницы, напавшей на след.       — Ничего не было... - пробормотала Мэри в стаканчик, чувствуя, как жар начинает разливаться от шеи к щекам.       — Совсем-совсем? - Изабель надула губки, изображая преувеличенное расстройство, но по взгляду было ясно — она ни на секунду не купилась на это притворную невинность.       — Я пришла, думала, что тихо, а он не спал... - наконец сдалась Мэри, все еще глядя на машину.       — Ругался? - Изабель замерла в предвкушении.       — Нет... - тихо призналась Мэри, и это одно слово повисло в воздухе, полное невысказанного смысла. - Сказал переодеваться и лечь спать. Дал свой свитер.       — Ого... - прошептала Изабель, и ее глаза округлились от настоящего, неподдельного изумления. Это было куда более красноречиво, чем любая ругань. - И что?       — И... что? - переспросила Мэри, снова пытаясь уйти в глухую оборону.       — Но он утром сидел рядом с тобой... - напомнила Изабель, добиваясь.       Мэри вздохнула, сдаваясь окончательно. Еще один глоток шоколада, чтобы набраться смелости.       — Я тоже не знаю, как это произошло. Я проснулась и увидела, как он смотрит. Просто сидит и смотрит на меня... - она запнулась, подбирая слова, чтобы описать неописуемое. — ...смотрел на меня так... - ее щеки окончательно вспыхнули алым румянцем, и она беспомощно умолкла.       — Как? Изабель протянула это слово с наслаждением, наклонившись ближе, ловя каждую эмоцию на лице подруги.       — Ну... я не знаю как... - развела руками Мэри, отчаянно пытаясь найти хоть какое-то определение. - Просто... так.       Со стоянки донесся низкий, терпеливый, но не допускающий возражений голос Леви, звавший ее. Филисс уже захлопнул багажник и открывал дверь машины.       Мэри встретилась взглядом с Изабель, и в ее глазах читалась целая буря — смущение, растерянность, и где-то глубоко, под всем этим, — крошечная, испуганная искра надежды.       — Еду! - крикнула она в ответ, и, бросив на прощание Изабель еще один смущенный взгляд, пошла к машине, к нему, оставляя за спиной больничный двор и подругу с ее знающей улыбкой.       Изабель смотрела ей вслед, и ее хитрая улыбка смягчилась, стала почти что нежной.       —«Просто так», - тихо повторила она про себя и покачала головой. - Ну конечно, Мэри. Конечно, просто так.

***

      Глухой, ритмичный гул двигателя и мягкие кресла машины создавали иллюзию уединения, отгораживая их от всего мира тонированными стеклами. Прошел всего час с момента выписки, но казалось, что целая вечность отделяла эту тишину от больничной суеты.       Внезапно тишину разорвала вибрация телефона Леви. Он лежал на заднем сиденье, откинув голову на подголовник и закрыв глаза, но не спал — просто отключался от реальности, экономя силы. Не открывая глаз, он потянулся к карману, достал аппарат и, взглянув на экран, с безразличным видом поднес его к уху.       — Алооо, - пронесся в трубке жизнерадостный, нарочито громкий голос Изабель.       — Прошёл час. Ровно, - сухо констатировал Леви, его голос звучал устало и плоскó, без каких-либо интонаций.       — А я уже соскучилась! Тут Фарлан пришёл, спрашивает, когда мы сможем поздравить вас с новосельем?       Леви только устало, почти неслышно вздохнул. Этот звук, полный обреченного принятия своей судьбы.       — Чего ты так вздыхаешь? Я надоела? Я тебе надоела? А вот Мэри вообще-то любит меня! - продолжала Изабель, не умолкая.       Послышалась короткая борьба за трубку, шум, и затем голос сменился на низкий, спокойный и рассудительный.       — Леви...       — Фарлан, - отозвался Леви, и в его голосе появилась тень облегчения.       — Непривычно слышать твой голос по телефону. Передавай привет Мэри. По поводу новоселья... - Фарлан слегка отстранился от микрофона, и его слова стали приглушенными, - решим позже. Скажи, что подумаешь, - он перешел на шепот, явно пытаясь утихомирить кого-то на своем конце провода, - иначе она не уймётся.       — Фарлан, отдай мне телефон! - донеслось издалека.       Леви медленно провел пальцами по переносице, снимая нарастающее напряжение. И затем совершил нечто совершенно для него немыслимое, странное, лишенное всякой логики. Он переложил телефон в другую руку, повернулся и... просто лег. Лег боком, положив голову на колени Мэри.       Точно так же, как он лежал тогда, в ту роковую ночь, истекая кровью и находясь на грани между жизнью и смертью, когда ее колени стали его единственной точкой опоры в ускользающей реальности. Только сейчас в его движениях не было ни агонии, ни беспамятства — лишь глубокая, безмерная усталость и, возможно, бессознательное поиск того самого островка покоя, который он нашел тогда.       Его рука с телефоном поднялась и молча протянула аппарат Мэри. Она замерла, полностью смущенная его действием. Он же просто лежал, закрыв глаза, его лицо было спокойно и разомлено. Он не говорил ни слова, не просил разрешения — он просто доверил ей свою тяжесть, свою усталость, свое молчаливое перемирие с миром.       И ее пальцы, будто движимые собственным разумом, сами потянулись к нему. Она осторожно, почти с благоговением, поправила прядь его черных волос, упавшую на лоб. Ее прикосновение было нежным, трепетным, поглаживающим его по макушке. Она смотрела на него сверху вниз с таким смятением и такой нежностью, что дыхание перехватило.       — Изабель? - тихо, чтобы не потревожить его, произнесла она в трубку.       — Мэри, солнышко! - обрадовалась та. - Что ж у нас с тобой такие непутёвые...       Мэри улыбнулась, почти выдохнув беззвучный смешок, и не знала, что на это ответить.       — Я ещё позвоню, надо бежать. А... кстати, - голос Изабель стал заговорщицким, - то, что Леви дал тебе свой телефон... Это еще один жирный минус к твоим сомнениям и огромный плюс в копилку знаков внимания. Ну все, удачи, дорогая, не скучай. И я жду потом подробностей!       — Пока... - не успела договорить Мэри, как связь прервалась.       Она опустила телефон на сиденье. Машина ехала, покачиваясь на поворотах. Она смотрела на его дремлющую фигуру, на свою руку, которая сама, без ее приказа, продолжала легкими, почти невесомыми движениями гладить его волосы. Касаться. Прикасаться. Приручать.       И самое невероятное было в том, что он лежал. И был не против. Он сам iniciated [инициировал] эту близость, смущая ее до глубины души и одновременно даря ей ту самую тихую, немую нежность и тепло, о которых она, возможно, даже боялась мечтать.

────────────