Dust and Purity

•───────• •───────•

      Не было времени на раздумья. Леви двинулся первым — не назад, а вперед, навстречу опасности. Резким, почти звериным движением он рванулся к окну, его окровавленная рука вцепилась в лацкан безупречного костюма Эрвина, с силой притягивая его ближе, к самому стеклу. Это был не удар, а захват — отчаянный, грубый, призванный на мгновение сковать того, отвлечь, создать дымовую завесу из собственного тела.       — Беги! – его голос прозвучал не как просьба, а как активация спускового крючка, впитый в нее взгляд не оставлял права на выбор.       И она бежит. Не оглядываясь. Но колеблясь. Её подвернутая нога, повинуясь не телу, а слепой воле, отталкивается от земли, посылая ее в спасительную темноту кустарника справа. Леви краем глаза успевает увидеть лишь мелькание ее силуэта, поглощаемого листвой. Жива. Успела.       Эрвин с яростью вырывается, его идеальное лицо искажается гримасой гнева. Трость в его руке взмывает вверх, заносясь для мощного, калечащего удара по руке Леви, все еще высунутой в окно.       —Ты мёртв, Аккерман!       Из глубины салона, наполовину привстав. Пистолет в его дрожащей, но верной руке. Громовой выстрел разрывает ночь!       — Не один, сволочь!       Выстрел! Не в Эрвина. В звездное небо над головой. Диверсия. Чистейшей воды. Эрвин инстинктивно, на долю секунды, отшатывается и пригибается. Этого мига достаточно.       Леви выдергивает онемевшую руку из окна. По стеклу и рулю брызгают алые капли. Он не чувствует новой боли — только дикую, ликующую ярость. Она сбежала. Она послушалась.       Она — в безопасности. Пока что.       Он тяжело откидывается на сиденье, хватаясь за рвущееся огнем плечо. Дыхание срывается с губ хриплыми, частыми ударами, будто он только что пробежал марафон. В боковом зеркале — отражение Эрвина, который уже выпрямился, с холодной яростью поправляя галстук. Его лицо — маска первобытной ненависти. И… кусты. Те самые. Где скрылась Мэри.       И там… шевеление. Слишком резкое для ветра. Слишком грубое для одного человека. Чей-то крик? Быстро заглушенный. И затем — тишина. Гораздо более зловещая, чем предшествующий ей шум.       Леви шепчет что-то неразборчиво в липкую, внезапно наступившую тишину салона, где Филисс молитвенно сжимает аптечку, а Кенни, чертыхаясь, перезаряжает пистолет.       — Зря, Леви… зря. – голос Эрвина выводит их из вакуума.       Он медленно, с трудом поворачивает голову и смотрит прямо на Эрвина. Тот больше не злится. Нет. На его губах играет та самая холодная, всезнающая улыбка. Улыбка шахматиста, поставившего мат в три хода, который противник понял лишь сейчас.       Леви прищурился, его собственная ухмылка была горькой, полной самоедства и леденящего догадкой ужаса.       — Почему… – хрипит он не в воздух, а почти что самому себе. – Это… и был твой план? Заставить меня… заставить меня самого отпустить ее… Прямо...       Он понял. Он не купил ей свободу. Он собственными руками, движимый слепой верой в ее спасение, загнал ее в другую, куда более надежную ловушку. Щит оказался стеной. Меч — лишь инструментом в руках противника. И Эрвин улыбался, видя это осознание на его лице, наслаждаясь каждой его секундой.       Эрвин не отступил ни на шаг. Его трость легла поперек дороги, словно символическая преграда между Леви и тем местом, где скрылась Мэри. Его голос, низкий и спокойный, был напитан шелковым ядом:       — Предсказуем до тошноты, Леви. Всегда бросался на амбразуру, прикрывая своих. Думал, в этот раз спасаешь? Ты... отдал ее. Сам. Прямо в руки моих людей. Они ждали в тех кустах. Как и предполагал сценарий.       Слова Эрвина повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. В салоне воцарилась мертвая тишина, которую нарушал только прерывистый хриплый звук — это Леви пытался дышать сквозь сжатые зубами волну ярости и бессилия.        От ярости к ледяному расчету. Сначала— взрыв. Его пальцы вцепились в руль так, что костяшки побелели. По лицу пробежала судорога чистой, неконтролируемой ярости. Он рванулся бы к двери, если бы не... ...холод. Страшный, пронизывающий до костей холод осознания. Эрвин прав.       Он сам ее туда направил. Его лучший, отчаянный порыв обернулся ловушкой. Его взгляд,еще секунду назад полный огня, стал абсолютно пустым и черным. Как лезвие, остывшее после каления. Он медленно повернул голову к Эрвину. Боль в плече, крики Кенни, собственная ярость — все это ушло на второй план. Остался только противник и задача: исправить ошибку. Цена не важна.       Голос Леви — тихий, безжизненный, но несущий в себе смертельную угрозу. Он говорит не Эрвину, а констатирует факт для себя и своих.       — Значит, меняться. Сценарий сорвался. Ты получил ее. Теперь... что ты хочешь?       Он не предлагает сдаться. Он сразу переводит это в плоскость сделки. Он понял: Эрвин не стал бы все это устраивать и хвастаться, если бы просто хотел их всех убить на месте. Ему нужен — преимущество, рычаг. Мэри — этот рычаг. Значит, есть что предложить взамен.       От диверсии к грубой силе. Кенни не был мыслителем. Он был инструментом. Его диверсия с выстрелом сработала, но итоговый результат его взбесил. Он ненавидел, когда его водили за нос. А Эрвин только что заставил его племянника совершить роковую ошибку. Он не стал ждать. Пока Леви говорил, Кенни, рыча от боли в ноге, резко распахнул свою дверь и выкатился на землю, используя машину как укрытие. Его пистолет был уже не для предупредительных выстрелов.       Кенни кричит из-за укрытия, голос хриплый от ярости и адреналина.        —Эй, ублюдок! Ты думаешь, твои щенки в кустах неуязвимы?! Я сейчас начну палить наугад в ту чащу, и посмотрим, кто из них выживет, пока ты тут умничаешь!       Это грубо. Глупо. Опасно для Мэри. Но это — классический ход Кенни. Создать хаос, надавить на слабое место, заставить противника нервничать. Он отвлекает внимание от Леви, давая тому время думать, и одновременно показывает Эрвину, что у них тоже есть козыри — готовность к абсолютно иррациональному насилию.       Филисс Молчаливая поддержка и оценка. Он не полез в драку. Остался в машине. Его глаза, полные ужаса, были прикованы к Леви. Он видел, как тот меняется, как уходит в себя. И это было страшнее любой истерики. Он молча протянул вперед свой ремень, предлагая сделать импровизированный жгут для окровавленной руки Леви. Не слово, не совет — просто действие. Поддержка. Он понимал: сейчас все решает не сила, а нервов и холодный расчет. Его роль — следить за состоянием Леви, не дать ему истечь кровью или потерять сознание в самый критический момент. Он — тыл. Молчаливый, испуганный, но непоколебимый тыл.       Эрвин оказывается перед необходимостью реагировать сразу на три фронта.       Он все еще улыбается, но в его улыбке уже меньше уверенности и больше раздражения. Игра только что стала намного сложнее.       — Боже, стреляй уже, – Эрвин издал короткий, сухой звук, похожий на смех. — Разве ты не в курсе, как я отношусь к вышедшим из доверия подчинённым?       Он усмехнулся, наблюдая, как напряжение в машине достигает точки кипения.       — Целься точнее. И тогда твоя кровинушка останется лишь с одним… а нет, – он сделал театральную паузу, – с двумя вариантами: пуля в лоб или…       — Или? – голос Леви прозвучал сдавленно, будто выдавленным из себя. Он был чертовски зол. В первую очередь — на себя.       Но что разъедало его изнуряющей, едкой яростью? Он до последнего отказывался верить, что Мэри могла оказаться предательницей. Подставной уловкой Эрвина, разыгрывающей спектакль с самого начала. Но теперь… Теперь все складывалось в идеальную, уродливую картину. Она — у него. Все выглядело именно так, как спланировал бы Эрвин.       Почему же он не думает так же о Филиссе? Ведь доктор тоже был его пешкой. В прошлом. Значит, дело не в прошлом. Значит, причина его сомнений — в ней. В той абсолютной, слепой вере, что он увидел в ее глазах всего мгновение назад. Вера, которую теперь так легко было назвать игрой.       Пока Леви грыз себя изнутри, Кенни, пригнувшись, гуськом двинулся вдоль кузова, скрываясь от прямого взора Эрвина. Его глаза, привыкшие к темноте, сканировали округу, выискивая тени в других кустах, стволы, которые могли оказаться стволами не деревьев. Он оказался перед выбором, грубым и простым, как удар ножом: Слинять. Использовать суматоху и попытаться уйти одному. Или… Ввязаться. Ринутьcя в ту чащу, куда она убежала, и попытаться выдернуть ее из лап эрвиновых псов. Не ради нее. Черт с ней, с этой дурочкой. Ради Леви. Чтобы потом, если выживут, племянник не смотрел на него пустым взглядом, полным немого укора. Чтобы не проклинал его последними словами.       Он выбрал. Неписаный кодекс семьи, грязный и окровавленный, оказался сильнее инстинкта крысы. Его пальцы сжали рукоять ножа. Он метнул взгляд на Леви, все еще замершего в диалоге с Эрвином, и скорчил ему едва заметную, кривую гримасу — «держись, пацан». И бесшумно, как тень, рванул не к лесу, а вдоль него, заходя с фланга, чтобы ударить туда, откуда его не ждали.       — Или, Эрвин? – голос Леви был низким, почти беззвучным, но каждый слог был отточен как лезвие. – Чего ты хочешь?       Он знал. Конечно, знал. Но он хотел услышать это прямо. Без изящных уловок, без полутонов и ядовитых намёков. Он требовал огласить приговор в открытую, чтобы увидеть последнюю карту противника.       — Ты знаешь, – Эрвин не моргнув глазом, принял правила этой игры. Его голос потерял бархатные нотки, став холодным и директивным. – Тебе... просто нужно вернуться на старую работу. И... – он намеренно сделал паузу, давая каждому слову нужный вес, – без глупостей. Без революций. Без диверсий, как в прошлый раз.       Леви молчал. Его разум, закаленный в бесчисленных стычках, молниеносно просчитывал вариант отказа. Сомнение в ней достигло критической точки, стало почти физической болью, острой и жгучей. Если это игра — гениальная инсценировка Эрвина — и он откажется в ней участвовать, откажется от самого выбора, что тогда? Тогда у Эрвина не останется рычагов. Нечем будет угрожать. И он останется один. Как и до ее появления в его жизни. Одинокий, пустой, но — привычный. Стабильный. Предсказуемый. В своей пустоте был своеобразный покой.       Но... Сомнение в самом сомнении. Воспоминания накатывали волной, не спрашивая разрешения. Не ее слова — ее поступки. Дрожь в руке, сжимающей пистолет, чтобы прикрыть его. Холодные пальцы, вцепившиеся в его ладонь. Взгляд, полный не страха, а веры, когда она смотрела на него, а не на дорогу. Можно ли подделать такое? Эрвин — гениальный режиссер, но...       Леви стоял на перепутье, разорванный на части. С одной стороны — безжалостный опыт прошлых лет, выжженная земля, где верить нельзя было никому. Даже себе. Это знание кричало: Она — пешка! Отступи!       С другой — хрупкое, безумное, возникшее из ниоткуда чувство. Шептавшее: Доверься ей. В первый и последний раз.       Его взгляд, мутный от боли и борьбы, поднялся на Эрвина. В горле стоял ком. Он должен был решить. Сейчас. От его выбора зависело всё.       — А если я отказываюсь? — голос Леви был тихим, но каждый слог был отточен, как бритва.       Он балансировал на острие ножа, подбрасывая эту фразу как пробный камень. Его идея была проста и опасна: проверить Эрвина. Его реакция, мгновенная и неотрепетированная, станет ответом. Если Мэри — часть плана, Эрвин останется холоден и насмешлив. Если же она — настоящая заложница, его контроль даст трещину.       Эрвин замер на мгновение, его идеальная маска на секунду дрогнула. Затем он рассмеялся — сухим, ядовитым смехом.       — Она что, от тебя заразилась этой манерой — перечить мне? Или ты от неё? – он сделал шаг вперед, его тень накрыла машину. – Ваша фамилия, кажется, заразна. Тогда, пожалуй, стоит искоренить всех Аккерманов под корень, чтобы больше никто не смел устраивать подобных ошибок. Глупых, самонадеянных выходок.       Леви молча сжал кулаки. Кровь проступала сквозь бинты. Эрвин подошел вплотную к его двери, наклонился к разбитому стеклу. Их взгляды встретились — ледяной океан и раскаленная сталь.       — Хватит, – тон Эрвина стал низким, властным, тем самым, что отдавал приказы в прошлом. – Ты сломан. У тебя нет выбора. Всё это — лишь мой вежливый жест.       И в этом была вся суть его «вежливости» — создать иллюзию выбора там, где его не существовало.       — Если я сломан, – Леви не отводил взгляда, – зачем тебе сломанное оружие?       Эрвин немного опешил. Он явно не ожидал этого вопроса. Его бровь почти неуловимо дрогнула, а губы на мгновение сжались в тонкую ниточку, прежде чем снова расплыться в уверенной улыбке. Он пытался не подавать виду, но эта микро-задержка была красноречивее любых слов.       Леви пытался заметить хоть какую-то реакцию, чтобы убедиться, что Мэри — не часть плана, а реальная заложница. И нашёл…       Эрвин начинает терять контроль над ситуацией, которую сам же и выстроил. Он злится, потому что его идеальный план дал сбой на самом интересном месте. И это — лучший знак для Леви за весь вечер.       — Такое оружие, как ты, можно починить, – Эрвин произнес это с усилием, пытаясь вернуть себе утраченные нити контроля. Его кивок в сторону Филисса был резким, почти нервным. – У меня есть для этого нужные инструменты.       — Осколки не склеить, – тихо, но отчетливо ответил Леви. Его голос был лишен эмоций, лишь констатация факта.       — Что? – Эрвин притворно изумился, на его губах играла кривая ухмылка. – Я слышу от тебя что-то кроме брани? Метафоры? Видимо, она хорошо на тебя влияет. Даже научила мыслить не только односложно. Выстрел.       Резкий, сухой хлопок разорвал ночную тишину. Он прозвучал не из машины и не от Эрвина. Он донесся из леса. Из тех самых кустов, что поглотили Мэри.       Эрвин резко обернулся на звук, его идеальная маска на мгновение сползла, обнажив чистое, животное недоумение. Его спина на мгновение оказалась беззащитной.       Леви не повернулся. Он даже не дрогнул. Но его мозг, заточенный на войну, молниеносно обработал информацию. Он узнал звук. Немного приглушенный листвой, но безошибочно — это был выстрел из пистолета Кенни. И в ту же долю секунды он осознал нечто, от чего кровь похолодела в жилах: он не заметил, как Кенни исчез из машины. Утонув в своих мыслях, в сомнениях и ядовитом диалоге с Эрвином, он выпустил из виду единственного человека, способного на абсолютно непредсказуемый идиотизм.       И теперь этот идиотизм грохотал в лесу, где была Мэри и люди Эрвина.       Леви медленно поднял взгляд. Его глаза, еще секунду назад пустые, теперь были полны леденящего осознания. Он смотрел на спину Эрвина, на его застывшую в недоумении фигуру.       — Кажется, – голос Леви прозвучал тихо, но абсолютно ясно, врезаясь в звенящую после выстрела тишину, – твой сценарий пошел трещиной, Эрвин. Похоже, кто-то не прочитал свои реплики.       Он не знал, что именно происходит в тех кустах. Но он знал Кенни. И знал, что тишина и расчетливость — это не его методы. Выстрел означал одно: хаос. А в хаосе были свои возможности. И свои жертвы.       И теперь ему предстояло гадать, кто же стал мишенью для дяди.

•───────• •───────•