Сложности бытья целителя.

Попаданчество – вот самое мерзкое проклятие, какое только можно вообразить. И ладно бы для кого другого что считает что это не так , но для меня… Сколько миров и эпох пройдено, а боль всегда свежа, словно вчера похоронил родных. Знание о прошлой жизни, где была семья, любимые лица, самые близкие души, разрывает на части. Единственное, призрачное утешение – отсутствие детей. И вот, я снова здесь, в этом пропахшем порохом и амбициями мире героев и злодеев. Иметь дар целителя – несомненное благо, почти неприкосновенность и всеобщая нужда. Но я выбрал путь нейтралитета, врачуя и героев, и отъявленных негодяев. Так проще выжить, не запятнав рук ни в чьей крови. Сидя в своем тихом убежище, потягивая чай и вяло наблюдая за интервью с каким-то пафосным героем, развалившись на мягком диване, я все еще думаю… Благословение – оказаться в современном мире, а не в зловонном средневековье, где лекари скорее уморят тебя, чем вылечат. Где вши, грязь и болезни – верные спутники жизни, а смерть – обыденность. Лишь одна надежда теплится в душе – однажды обрести покой, забыть кошмар перерождений и найти место, где можно просто быть, а не выживать. Этот мир, с его супергероями и злодеями, лишь очередная декорация к моей личной трагедии. Я – скиталец во времени, обреченный на вечное повторение, наблюдатель со стороны, не имеющий права вмешиваться, чтобы не нарушить хрупкий баланс. Каждый новый пациент, будь то израненный герой или покалеченный злодей, лишь напоминает о моей беспомощности. Я могу исцелить их тела, но не их души, так же, как не могу исцелить свою собственную. Боль утраты, как ржавчина, проела меня насквозь, оставив лишь тень прежнего человека. И в каждом взгляде, в каждом слове я ищу отголоски той жизни, что была отнята, но нахожу лишь пустоту. Иногда, в тишине ночи, я слышу голоса. Голоса тех, кого любил, кто любил меня. Они зовут, манят в свои объятия, обещая покой и забвение. Но я знаю, что это лишь иллюзия, мираж, созданный моей израненной душой. Я не могу поддаться, не могу позволить себе уйти, пока не выполню свою миссию, пока не найду способ разорвать этот проклятый круг перерождений. Чай остывает в моей руке, герой на экране продолжает вещать о своей великой миссии, а я все еще надеюсь. Надеюсь, что однажды смогу взглянуть в зеркало и увидеть не тень былого, а отражение настоящего. Надеюсь, что смогу полюбить этот мир, или хотя бы принять его, как принимаю неизбежность восхода солнца каждое утро. Надеюсь, что однажды я смогу сказать: "Я дома." А пока я прозябал в этом мире кромешного хаоса. Внезапный, словно удар грома, стук в дверь разорвал вязкую тишину, заставив меня подпрыгнуть и едва не выронить кружку. Проклиная судьбу, я с тяжким сердцем поднялся, увеличив громкость телевизора, словно жалким образом пытаясь заглушить надвигающуюся бурю. Высвободив из спины цепи с острым концом , что сдерживали и блокировали причуду, я с напускным равнодушием распахнул дверь. На пороге стояла измученная, юная девушка избитая в порванной одежде . – Привет, Гаара… примешь свою постоянную клиентку? Этот… последний оказался настоящим зверем… Тяжело вздохнув, я пропустил её внутрь. – Проходи, Мэй. Надеюсь, хоть сейчас ты не в таком ужасном состоянии, как в прошлый раз… Как учёба? Как твой младший брат? Хочешь, поешь после осмотра? У меня есть немного тушеных овощей. Девушка опустилась на кушетку и с тоской огляделась. – Учёба… терпимо. Мечтаю в ЮЭЙ поступить, на общеобразовательный… или в Шикетцу. А если нет… придумаю что-нибудь. Не зря же я гроблю себя, коплю на учёбу… Брата… не стало неделю назад. Передоз, представляешь? Да и хрен с ним, с этим дерьмом. Хоть кредитов на меня эта тварь не навесит. Знаешь, отдавать деньги якудза – та еще головная боль… да и бьют они больно… Девушка грустно улыбнулась. Я положил руки на её тело, и они засветились мягким зелёным светом от моего прикосновения. Она тихо выдохнула, и я видел, как исчезают синяки и ссадины, заживают раны, и на смену боли приходит счастливая улыбка. – Я подлатал тебя. Теперь ты как новенькая… Но тебе лучше бросить это дело, Мэй. Рано или поздно ты нарвёшься на настоящего безумца, и собирать будет нечего… От моих слов она разрыдалась. – А кому я нужна? У меня нет причуды… В школе травили как могли… Да кому я такая нужна? Единственное, что я умею – ноги раздвигать… Слушай, может, ты хочешь меня? Я же красивая… и в сексе неплоха… Давай я тебе натурой заплачу… минет сделаю или что-нибудь еще… почему ты молчишь, Гаара? Неужели брезгуешь?! Мэй принялась беспорядочно бить меня руками, захлёбываясь в слезах, а я крепко обнял её, целуя в макушку её синих волос. – Я не брезгую, Мэй… Да и… не возбуждаюсь я при виде красивых тел… Она шмыгнула носом и, вытирая слезы, прошептала: – Почему?! Я тяжело выдохнул – самая мучительная, самая постыдная часть моей жизни, заключённая в этом теле. Моя семья… кастрировала меня. Гомеопат убедил их, что для лучшей работы моей причуды нужно лишить меня… мужского достоинства. И они поверили! И теперь я… без них, представляешь? Да ладно… они – отбросы, это в прошлом. Послушай, а хочешь, я дам тебе бумажку, что у тебя есть причуда? Ну, например, ты можешь шевелить ушами… или что-нибудь другое? Мэй внимательно задумалась. – Ну… я могу одинаково хорошо пользоваться обеими руками. Это ведь может считаться? – с надеждой в голосе произнесла она. – Конечно, милая! Ты просто молодец! Почему ты сразу не сказала? Я бы тебе таких бумажек наклепал! Выскочив из смотрового кабинета, я побежал делать эту чёртову бумажку. Напечатав справку, я вернулся к Мэй. Вручая ей заветный листок бумаги, я смотрел в её глаза, полные надежды и страха. "Теперь ты другая, Мэй. Теперь у тебя есть шанс", - хотелось мне кричать, но я лишь тихо сказал: "Вот, держи. Это твой шанс". Она взяла справку дрожащими руками, читая каждое слово, словно молитву. В её глазах блеснули слезы, но это были уже не слезы отчаяния, а слезы надежды. "Спасибо, Гаара", - прошептала она, и в её голосе впервые за всё время я услышал искреннюю благодарность. Она обняла меня, крепко, по-детски, словно ища защиты. Сжимая ее в объятиях, я прошептал: "Ну, пойдем поедим, что ли? Ты совсем исхудала, на тебе и кожи-то почти не осталось. Смотрю на тебя, и сердце кровью обливается – накормить бы досыта". "О, да, было бы чудесно поесть, я так давно нормально не ела…" – прозвучал ее тихий, дрожащий голос. Мы направились к столу. Ее не смущал ее потрёпанный вид, она ела с таким наслаждением, будто вкушала саму жизнь. В этот момент зазвонил телефон. На дисплее высветилось имя: "Тётя Мицуки". Сердце екнуло. Приняв звонок, я произнес с тревогой: "Что-то случилось, тетя?" Тяжелый вздох в трубке обрушился на меня, словно лавина. "Гаара, у меня к тебе огромная просьба… Сможешь приехать? Я понимаю, что ты занят, но это… очень срочно". Я взглянул на Мэй. Она торопливо доела, ее глаза лихорадочно блестели. Оставив деньги на столе, она бросила на меня виноватый взгляд и выскользнула за дверь. Аппетит мгновенно пропал. В горле встал ком, а в душе поселилась тягучая тревога. "Я скоро буду, тетя, не переживай. Надеюсь, малыш Кацуки не будет слишком наглеть?" В ответ я услышал ее слабый смех. "Ну что ты, Кацуки будет рад тебя видеть. Он все время о тебе спрашивает!