Sagittarius

      Дева буравит сжатый в руке телефон тяжелым взглядом. Голова кипит, и уже не от высокой температуры, которая ломала ее тело несколько дней кряду. От навязчивых мыслей, вызывающих тупую боль в висках и сосущую пустоту в солнечном сплетении. Язык в который раз проводит кончиком по раскушенной нижней губе, зубы мелко пощипывают тонкую кожицу. Дерма слезает больно, беззащитный слой внутренней ткани горит, но не настолько, чтобы привести ее в чувство.        Ее уже ничто, похоже, не приведет.        Она со вздохом откидывает от себя телефон, стараясь не зацикливаться на очередной провальной попытке взять себя в руки слишком сильно; это нормально, — хотеть поговорить сначала с Флавией, и лишь потом написать Сатору. Как бы то ни было, подруга нашла его раньше. А значит, он был ее. Парнем, истинным, другом, возлюбленным.        Это она, Дева, была лишней, ненужной, мешающейся. Появившейся из ниоткуда. Она — помеха, в одно мгновение разрушившая все планы на их совместное счастливое будущее.        Но от Флавии она не услышала ничего из этого. Потому что сообщение, которое Дева написала ей еще три дня назад, все еще остается непрочитанным.        Хочется громко рассмеяться, а потом изо всех сил запустить телефон в стену, разбить его на мелкие щепки, закричать, взрывая все стеклянное в доме. Хочется, чтобы эти осколки беспощадно вонзились в ее разгоряченную плоть, расплавились в ней, с треском разорвали ткань мышц. Может, хотя бы тогда она решится написать Сатору, позвонить ему, встретиться с ним, поцеловаться, переспать, уехать на и за край земли. Наплевав на Флавию, ее глупое молчание, недоговорки, обиды, игнорирование.        Послать бы ее куда подальше.       Но Дева так не может. Не может — они ведь друзья. И это слово никогда не будет пустым звуком для нее.        По крайней мере, для нее.        На улице льет уже ставший привычным дождь. Ливень. Он шелестит своим свежим холодным дыханием в приоткрытую форточку, загоняет шумом в лабиринт гнетущих мыслей, совсем не успокаивая полыхающий внутри пожар. В нем потрескивает страх, дымится паника, искрами взрывается злость, тлеет жажда, горят надежды. Температура тела все еще держится на болезненной «тридцать восемь и три», хоть Дева чувствует себя намного лучше, чем несколько дней назад. Она лжет Бэни, отрывая от себя градусник, когда ртуть достигает тридцати семи, не дает касаться тела, ссылаясь на чрезмерную потливость, пьет парное молоко с медом, от которого уже натурально тошнит, и смотрит на медленно подгнивающие в высокой прозрачной вазе пионы. Лепестки уже давно размякли, повисли тусклыми розовыми подтеками, печально поблескивающими в полумраке комнаты, стянулись на концах.       Они даже гнили красиво. И пахли сладко-сладко, как дым от сожженного трупа.        Дева, отбросив одеяло с тела, осторожно скользит задницей к краю кровати и касается голыми ступнями ворса ковра. Их обжигает распластавшимся над полом холодом, текущим из приоткрытого окна. Встать удается с трудом — она не поднимается уже больше пяти часов, не стесненная необходимостью утолить голод или сходить по делам в ванную комнату. Сейчас тоже не хочется, но и лежать бревном на кровати становится неинтересным занятием. Перекусить свежими овощами и выпить кружку зеленого чая с каждой секундой становится все более заманчивой идеей. Дева, переведя дыхание, на ходу натягивает на себя тапочки и неторопливо шаркает в сторону кухни. Голова слегка кружится, но желудок не сводит в спазме тошноты — хоть какой-то прогресс за последние три дня, — и руки не дрожат от озноба. Самочувствие хорошее, подводит лишь температура и кашель, который то стихает, то неожиданно начинает першить в горле стеклянной крошкой. Ощущения не из приятных — словно она за раз выпивает литр меда и заедает его грецким орехом, — но перетерпеть можно, сбив хрипоту выпитым приторно-сладким сиропом.        Пока «фаза кашля» ждет своего череда, Дева заваривает себе чай. Пользоваться пакетиками она брезгует, поэтому вместо них на полке всегда стоят баночки с дорогим заварным чаем, который она покупает у одного продавца из Китая за довольно большие деньги. Но он действительно стоит того: ничто не успокаивает Деву, как хорошо приготовленный чай в большой кружке, который она обычно пьет с небольшими шоколадно-ореховыми вафлями.        Заправским движением Дева ссыпает из баночки брусничный чай в стеклянный заварочный чайник, перемешивает его сухой палочкой, отделяя друг от друга слипшиеся кусочки. Ставит небольшую кастрюлю с водой на газ, и, не теряя времени, шагает к холодильнику и достает оттуда широкую тарелку, в которой покоятся свежие овощи, уже помытые заботливыми руками Бэни. Пищевая пленка летит в мусорную корзину, овощи — на доску. Деве нравится процесс приготовления овощного салата еще с детства. Да и вообще любой еды. Только готовит она редко.        Не хочет вспоминать дни, которые проводила с матерью.        Помидоры, огурцы, греческий сыр, салат и, — самое любимое, — сладкий красный перец. Нарезать кубиками, посолить, плеснуть оливкового масла, перемешать. Ничего сложного, но в этом есть свое очарование.        Есть — до тех пор, пока она не оборачивается к столу. Там пусто. Ни Бэни, ни Флави, ни мамы с папой.        Ни-ко-го.        Однако пустоту с легкостью заменяют песни, которые она включает со своего телефона. Электронная музыка почему-то всегда благоприятно действует на натянутые нервы благоприятно, расслабляет, уменьшает черепное давление. Наверное, потому что сквозь скачущие звуки прорываются истошные крики солистки. Ведь Деве тоже хочется кричать, рвать, сметать все на своем пути, выть от непонимания происходящего.        Но она терпит. Это сложно, но она уже давно привыкла к боли. К эмоциям. К пустоте, которую они оставляют после себя.       К тому, что мир не будет играть по ее правилам.        Вода в кастрюле кипит. Дева выключает газ, сливает кипяток в пустой стеклянный чайник, — электрический ей еще вчера сломал Бэни, — из него выливает в другой, поверх заварки. Воздух мгновенно наполняется сладким ароматом, щекочет заснувшие рецепторы, которые вяло, но просыпаются, как и аппетит. Отложив чайник с кипятком на коврик для горячего, достает из полки свежий хлеб с отрубями, кладет между двумя ломтями несколько тонких полосок сыра и поджаривает в тостере. Так до трех полноценных бутербродов, которые она режет на треугольники.        К концу готовки желудок разрывается, просит наконец завалить его едой, утолить хотя бы первый голод. Дева садится за стол и с охотой делает то, о чем он ее так долго и яростно просил.        После трех бутербродов и наполовину съеденного салата Дева вспоминает про свой орущий песнями телефон. Включает экран и привычно пробегается взглядом по многочисленным уведомлениям, хотя знает, что ничего интересного там уже не найдет. Сообщения от Эйки, знакомого из антикварного магазина, просьба зайти в игру, в которую она не играет уже как месяц, погода, мелкие чаты, ответ на ее сообщение от Флави.       От Флави.        Дева начинает жалеть, что впихнула в себя так много еды. Внутри просыпается волнение, а вместе с ним и тошнота. Она пытается унять дрожь в руках, но получается ожидаемо плохо. Движения смазанные, ей удается включить чат в Лайне только с пятой попытки. Строчки перед глазами плывут, но зрению удается ненадолго сфокусироваться, как и разуму.  Девона Тебя давно не слышно, Флай. Мы можем увидеться? Нужно поговорить. 

Флай

Видимо, уже не надо? 

      Дева хмурится, пытаясь понять, что она имеет в виду. Флавия сама не отвечала ей все это время. И уж точно не ей иметь к ней претензии.        Пальцы быстро перебирают по клавиатуре.  Девона Ты о чем? И почему так поздно отвечаешь?       Ждать много не приходится. Спустя несколько секунд Флави прочитывает ее сообщение и отвечает через минуту:

Флай

О Сатору. Натрахалась? ♡ Ты теперь довольна? ♡♡♡〜

             Дева чувствует, как съеденная еда подкатывает к горлу едким комом, пульсируют. Рот вяжет переспелой хурмой, горчащей на языке невысказанными словами. Девона Я не понимаю, о чем ты

Флай

Притворяйся, сколько душе угодно. Все равно ты была и остаешься шлюхой ♡♡♡〜

      Эти сердечки начинают раздражать.  Девона Я не понимаю. Я не спала с Сатору. Я с того дня вообще его не видела 

Флай

Он сам мне сказал. Можешь не притворяться

Девона Сказал — что? Я болела все эти дни. Спроси у Бэни, если мне не веришь

Флай

Я и ему не верю ♡〜

Девона Сатору — твой Зодиак?        Дева прикусывает губу до крови, нервно щелкает пальцами, пытаясь не заплакать раньше времени. Почему это происходит именно с ней? Почему Флавия не хочет ее слушать? Что, мать ее, вообще происходит?       Ответ приходит лишь спустя пять минут. 

Флай

Сатору — мой Зодиак

Девона И мой тоже

Флай

Перестань лгать 

Девона Фото: Здесь видно мое созвездие. Оно загорелось, как только я увидела Сатору

Флай

Я не видела

Девона Ты лжешь Девона Перестань лгать и скажи мне правду, Флай Девона Ты мне не враг       Сердце в груди бьется в запредельном ритме, мысли привычно плавятся, сорочка липнет к мокрой от пота коже, дыхание сбивается. Что-то внутри бухнет и тяжелеет, оседая на дне желудка неподъемным грузом. Что сказал ей этот чертов Сатору? Он действительно ее Зодиак? Почему она от нее так стремительно убегает? Что с ней случилось, черт возьми? 

Флай

Ты спала с ним?

      Дева дрожащими пальцами печатает короткое «нет». И ждет, пощипывая изнанку щеки зубами. На языке слегка сластит кровью и запахом брусничного чая, но сейчас допивать его она не в силах. 

Флай

Чего ты хочешь? От меня?

Девона Поговорить

Флай

Тогда ты откажешься от Сатору? 

      Внутренности покрываются слоем колючего инея, сердце в груди цепенеет, как и взгляд, направленный на экран телефона. Она вся словно дубеет, превращается в холодную ледяную статую, — ни тепла, ни ритма жизни кровью по венам и пульсацией на сгибе бледной шеи, ни одной дрогнувшей мышцы на лице.        И думает. Весь жар тела за мгновение собирается в голове, пронзает виски раскаленными сверлами, опаляет глаза, нос, сводит скулы. Слезинки чертят кривоватые дорожки по горячим щекам, — кожа стягивается, скрипит, оказавшаяся под двойным давлением внутренних эмоций и желания контролировать свое состояние. Получается из рук вон плохо; уже через мгновение Дева дребезжит, идет трещинами, трясется мелко — и наконец раскалывается, взрывается горячими слезами, брызнувшими из глаз жаркой соленой рекой. Они капают на стекло телефона, размывают слова, скрывают их, словно зная, что именно причиняет ей боль.        Дева с самого младенчества плачет тихо, без рыданий и криков, охрипшего голоса и бессмысленных психов. Так плачут статуи ангелов во время дождя. Незаметно, спокойно, так, что и не заметишь с первого взгляда. Но Дева не чувствует себя спокойной, она не считает, что в состоянии принять удары судьбы как какую-то чертову безысходность. Ей впервые хочется бороться — и за Флавию, и за Сатору, и за себя, делать это словами и объяснениями, а не бессмысленной чередой оскорблений, вечных подозрений и необоснованных обвинений. Ей хочется понять все происходящее, и лишь потом решить, как ей нужно поступать. Она знает, она чувствует, что Сатору — ее Зодиак. А она — его.        Дева понимает, что не может от него отказаться вот так, у него за спиной, ничего не сказав и не объяснив. Даже не попробовав. Даже не коснувшись его ладони еще раз. Даже не посмотрев ему в глаза.        Ведь в противном случае Флавия запрет его за семью замками, не даст ей никакого шанса даже мельком увидеть его.        Может, это просто оправдания своей прежней и нынешней лжи. Ведь говорила она Бэни одно, а считала совсем по-другому. Меняла свое мнение под гнетом обстоятельств и давления друзей, чтобы быть удобнее. Быть удобнее, чтобы они ее не бросили, не ушли. Чтобы она вновь не оказалась одна, — в огромном городе, крыша которого над головой всегда смыкается стальной клеткой.        Поэтому ей хочется написать «да». Чтобы не потерять еще одного близкого сердцу человека, не облажаться в очередной раз, не чувствовать себя виноватой.        Но вместо короткого и болезненного она пишет: Девона А ты откажешься от него ради меня?       Раз — прочитано.        Два — печатает.        Три — сообщение приходит с тихой вибрацией. 

Флай

Нет

             Сожаления вмиг высушиваются под знойным жаром тихой ярости. Даже слезы неожиданно заканчиваются, дрожь перестает колотить тело, сознание проясняется. Сейчас Дева предпочитает решать все головой, а не сердцем, которое сейчас почему-то не болит, не стонет, не воет жалобно. В ней — лишь чистая концентрация злости и холодной горечи. А Бэни, хороший и милый мальчик Бэни оказался прав. Горько. Но горче было несколько дней назад, когда она, маринуясь в жаре собственного тела и вязком стропе расплавленных мыслей, думала о Флавии, сжимая в ладони телефон с горящим чатом, зияющим ее доставленным непрочитанным. Тогда, лежа на пропахших лавандой и потом простынях, Дева чувствовала, как что-то внутри нее надламывается со звоном, трещит, готовое вот-вот разбиться, переломиться напополам. Что-то, несомненно, важное и до ужаса хрупкое.        Сейчас чувствует: это что-то внутри разбивается окончательно. Крошится в солнечное сплетение острой крошкой, царапает, разъедает. Хуже кислоты на голую кожу. Но она терпит — в этот раз лишь потому, что не чувствует себя виноватой.        Дева, вдохнув побольше воздуха в легкие, отвечает ей короткое: Девона И я тоже. Я не откажусь от Сатору

Флай

Ты блядская сука, Девона. Всегда была и остаешься ей ♡〜

Девона Я не хотела этого. Я ни в чем не виновата 

Флави

Ты забрала у меня даже его. Когда ты наконец насытишься?〜  

Девона Я никого не забирала. Он сам решит, с кем ему быть

Флави

Он уже решил

Этот пользователь добавил Вас в черный список 

      Это ожидаемо настолько, что даже не больно. Или больно. Пока что горечь затапливает все внутри липкой субстанцией, топит в себе все отголоски боли, сожалений, чувства утраты чего-то очень важного, нужного практически на физическом уровне — сложно понять собственные чувства. Пока не больно, не тяжело, не невозможно. И Девона пользуется этим — закрыв глаза, начинает неторопливо массировать гудящие виски, взмокшие от пота, и думать-думать-думать до посинения. Вспоминать. Понимать.        Что Флавия больше слушала, чем говорила.        Что Флавия сильно поссорилась с Бэни, когда случайно встретила его в какой-то кофейне.        Что Флавия скрывала от нее практически всех парней, с которыми у нее были серьезные отношения.        Что Флавия практически никогда не звала ее ночевать к себе.        Что Флавия когда-то одевалась также, как она.        Дыма без огня не бывает, верно же?        Где-то на обочине сознания и раньше ютилась мысль о ее неискренности. Но подаренное ей на день рождения серебряное кольцо с бриллиантом в форме полумесяца — парное, идущее в комплекте с маленькими гвоздиками-полумесяцами, которые забрала себе Флавия, — полностью перекрыло все плохие мысли о ней. Такие жесты искренности Дева всегда ценила. Они крылись не в драгоценности, а в том, что близкий человек стремится обозначить перед другими ее значимость в собственной жизни.        Ее значимость стоит одной недели с тем человеком? Их три года проданы за семь дней? А обесценены за одно короткое мгновение и нажатие на экран телефона?        Розовые чернила разбившихся стекол очков впитываются в белки, жалят чувствительные склеры, вызывают новый поток жгучих слез. У Девы предательски трясется подбородок, колени от дрожи ходят ходуном, все тело покрывается потом. Фаза ломки, самая болезненная из всех, наконец наступает. Ей хочется выбежать из квартиры, словить такси и доехать до Флавии. Убедиться, что все напечатанное ею в сообщениях — глупый бред, злая шутка, просто ребяческая забава. Им ведь не по шестнадцать лет, чтобы так нелепо и грязно разговаривать друг с другом, избегать неприятных тем и давить искренность минутной вспышкой злобы. Все не может закончиться вот так: скомкано, блекло, болезненно.        Но Дева не находит в себе сил даже вытереть щеки и поднять голову.        Она теряет пространство во времени. Чай стынет, экран телефона переодически загорается от входящих уведомлений, но вряд ли это строчит Флавия. Вряд ли это вообще что-то важное. Нужное. Необходимое ей сейчас, чтобы высвободиться из стальных оков оцепенения.        Но вырывает ее не очередное сообщение, мигнувшее белым на экране блокировки, а громкий и протяжный звонок в дверь — кислотой на слух, не иначе. Морщась от легкого онемения, Дева вяло встает из-за стола и шаркает тапочками в прихожую, чтобы пустить Бэни в квартиру. Ей хочется выпить чего-нибудь покрепче, чтобы ненадолго затуманить все еще ясный разум вуалью фантомного спокойствия, задушить плохие мысли дымом его вишневых сигарет. Руис сам не будет против этого, Дева это точно знает, потому что выпить после тяжелого рабочего дня каждый не прочь. Они оторвутся, получат от соседей, тихо посмотрят фильм, она постелит ему в гостевой и уснет прямо на узком диване в гостиной.        — Добро пожаловать, — бубнит она, открывая перед Бэни дверь. — Ты сегодня…       Открывает она дверь не-перед-Бэни.        Сатору. Годжо Сатору стоит на пороге ее квартиры.        Дева отступает на шаг, судорожно пытаясь сглотнуть сгустившийся в горле ком, но протолкнуть его не получается.  Как и выдавить что-то из слов, но, оказывается, Сатору в приглашении и не нуждается — перешагивает сам, с хлопком закрывая за собой дверь, и словно бы падает на нее. От неожиданности Дева отшатывается, и решивший прорезаться голос срывается с угрожающего «что» на протяжный вскрик, ноги путаются в тапочках — от падания ее спасает не собственное чувство равновесия, а руки Сатору, по-хозяйски обвившие ее тонкую талию.        Сатору чертовски холодный, мокрый, большой — Дева ахает, цепляясь подрагивающими от волнения за ткань его черного пальто, невольно встает на носочки. Его хриплое дыхание в контрасте горячее, жгучее, оседающее на коже разводами щелочных ожогов — оно выжигает ее шею по ощущениям до мяса, пузырящегося от высокой температуры, до плавящихся костей, разговора внутренностях даже не будет, они расплавились в ней и стекли в  самый них живота слишком, слишком быстро, за какую-то долю секунды.        А ведь это даже не поцелуи.        От него пахнет древесным кедром, перемешанной с солью кровью, розовым перцем и шипучим цитрусом, горчащий на языке терпкой переспелостью. Дева, околдованная сладко-манящим ароматом, замирает хрупкой фарфоровой куклой, пока все внутри трепещет, замирает в сладостном ожидании — но она понимает, что не может позволить себе такую слабость. Как и позволить ему такую наглость.        — Что ты делаешь? — слова вылетают из горла хлопьями битого стекла, царапают барабанные перепонки. — Отпусти.        — Дева.        Хрипло. Сорвано. Лихорадочно. На выдохе, в исступлении, в жажде.        Он чертит носом по обнаженной коже, горячими пальцами убирает прядь длинных белых волос, освобождая себе путь до челюсти. Дева дергается, чтобы не дать ему осуществить задуманное, откидывает голову и только тогда чувствует, что на коже осталось что-то липкое, вязкое. Рука взлетает к шее, подушечки пальцев касаются меченого места — на них остается красное, липкое, густое.        — У тебя кровь! — Девона с силой отталкивает Сатору от себя, — он поддается, хоть и нехотя, заваливается назад. Взгляд опаляет перепачканную в крови ладонь, затем врезается в его лицо. Оно бледное, но на щеках горят два красных пятна; губы не алые, а багряные, один угол рассечен вдоль длинной царапиной, с которой густо капает вниз, взгляд сколот смешавшимся с жаждой облегчением. — Что с тобой? Тебе плохо?        Он ничего не отвечает; вместо этого валится вперед, чуть ли не падая. От испуга Дева не может произнести ничего внятного, лишь прохватывает его под руку и тянет в сторону гостевой спальни. Сатору не только не возражает, но и ничего не говорит, лишь хрипло, сорвано дышит, крепко стискивая ее ладонь своей широкой, горячей, сухой. Жест слишком детский, интимный, неправильный, но Дева не считает необходимым его об этом извещать. Или самой думать. Сейчас важно только залатать его царапину, остальное не так важно.        — Сними пальто, — она доводит его до кровати и делает шаг в сторону, чтобы высвободиться из-под его тела. Сатору, все еще шатаясь, послушно стягивает с плеч пальто и бросает его на пол, явно не в состоянии найти более подходящее для него место. — Садись, но зажми рукой рот. Испачкаешь не только постельное, но и матрас. Я за аптечкой.        Она находится в полке за зеркалом в ванной, практически неиспользованная и слегка пыльная. Дева наспех протирает ее чистой тряпкой, моет руки и буквально впрыгивает в гостевую. Сатору умудряется шататься даже сидя, — его бодрствование, вероятнее всего, держится на простом честном слове, — но царапину исправно зажимает носовым платком. Течет несильно, но обработать необходимо.        — Сиди смирно, окей? — начинает втолковывать ему Дева так, словно говорит с ребенком. — Будет больно, но совсем скоро станет легче, обещаю.        — Окей, — он блестит не улыбкой, а глазами.         Дева ловит себя на том, что слабо улыбается ему в ответ.        Резкие и точные движения, сполоснутые перекисью, мазью и порошком, за несколько коротких минут управляются с царапиной. Дева все это время даже не чувствует того, что их с Сатору лица находятся очень, очень близко, а пальцы то и дело касаются его губ, скул и носа. Она не дышит практически, боясь выдать внутреннее напряжение слишком сорванным вздохом, чтобы не заставить его думать о себе как о никчемной, влюбившейся в него после одной встречи дуре.         Она не такая, как Флавия.        Белый пластырь на его лице смотрится на удивление неплохо, создавая впечатление «бэд боя», который защищает свою девушку и друзей. Дева коротко усмехается своей глупой мысли, когда собирает обратно в аптечку медикаменты, и оглядывается на молчащего Сатору. После его возбуждающе-ужасного «Дева» и лукавого «Окей» он больше ничего ей не говорил. Судя по температуре и общему состоянию, он подхватил грипп. Или что-то похуже.        Сатору молчит, но не потому, что ему нечего ей сказать.        Он спит.        Дева осторожно встает с кровати и наклоняется над ним, прочесывая внимательным взглядом седых глаз. Выглядит Сатору помятым, смертельно уставшим, словно побитый пес. И до боли в груди хрупким и беззащитным. Сердце отчего-то в груди теснит и щемит, обливается жалостью и легкой нежностью. Присев перед кроватью на корточки, Девона осторожно, практически не касаясь проводит по его щеке ладонью, скользит ко лбу, убирая мешающиеся прядки серебристо-белого цвета. Он красив, определенно, беспрекословно красив. В такого после пяти взглядов нетрудно влюбиться, от него легко потерять голову, самообладание, любой вид контроля.        Но не потому, что он красив и нежен. Что-то другое, более глубокое и хрупкое, затаившееся между губ и длинных белесых ресниц сизыми тенями-невидимками. Сейчас Дева видит это особенно ясно. А, может, и чувствует на своем, совершенно особенном уровне — ведь они связаны самим Небом и Звездами, а не простыми рамками человеческих отношений.        Поэтому он купил ей пионы.  Поэтому она сейчас видит в нем их — мягких, расслаивающихся, но бесконечно прекрасных в своем медленном увядании.        И пахнет Сатору сейчас сладко-сладко — так пахнет медленно подгнивающий в стеклянной вазе букет воздушных розовых пионов и дым от сожженного человеческого трупа.