Sagittarius

Пока все о чем-то говорили,

            Мы слушали любовный рок

                        В ее спальне,

В ее спальне.

И если ты начнешь поцелуй,

А песня переключится,

Перезапусти её

И сядь чуть ближе.

Но если ты слишком пьян, чтобы водить,

А музыка — что надо,

Она может разрешить тебе остаться,

Но только на одну ночь.

И если она возьмет тебя за руку

И потащит за собой,

Она может захотеть поцеловаться,

Перед тем, как закончится песня,

Потому что любовь может сгореть, как сигарета,

И оставить тебя ни с чем. 

TV Girl — Lovers Rock

***

      — Что за черт?        Словно не веря в увиденное, Бэни поворачивается к Деве и впивается жгучим взглядом в ее бледное лицо.        — Будь потише, — она рассерженно хмурится. — Я сама не знаю, что происходит.        Он закрывает дверь с таким выражением, будто видит там что-то мерзкое и мечтает поскорее об этом забыть. Будто у него на языке что-то колется — что-то вроде и важное, как маленькая золотая булавка, но одновременно с этим не так чтобы и необходимое. Что-то среднее между логичным доводом и презрительным плевком.        Дева поджимает изгрызенные губы, чтобы вьющиеся по деснам слова возмущения впитались в кровь и не вышли наружу.        Его злость можно понять, — сдерживает себя прогорклой мыслью. — Не на него нужно злиться. Он не виноват.        — То есть? — напряжение его голоса, кажется, способно убить десятерых.        — Я не знаю, зачем он пришел, — Дева кивком предлагает ему зайти в кухню и устало прикрывает глаза. — Пойдем, попьем чай.        Бэни молча соглашается, но садится поближе к двери и задумчиво чешет заросший щетиной подбородок. Дева, заваривая чай, успевает кидать на него беглые оценивающие взгляды. В который раз она замечает, что Руис белый, как фарфор. На нем ни ссадины, ни шрама. Он похож на пломбир — подтаявший, нежный, без мерзлых комочков изнутри. Печальные глаза, тонкие бледные губы, родинка возле левого уголка и всегда готовая вырваться наружу улыбка — немного неловкая и как бы отчаянная, но еще живая, как полуувядшие цветы. Рядом с ним приятно сидеть, говорить, разговаривать ночами, просто — находиться.        Губы разъедает легкой улыбкой — но лишь на мгновение, чтобы никто не успел ее заметить, даже она сама.        — Он тебе ничего не сказал?        — Я ничего и не спрашивала. Он пришел и почти сразу потерял сознание, — Дева ставит на стол тарелку с шоколадно-ореховыми вафлями и дымящийся в кружке чай. — Я только его царапину успела заклеить.        Красноречивый взгляд Бэни потрескивает на коже раскаленной железкой — жжется укоризной. Дева неловко делает вид, что не замечает его, и продолжает беззаботно накрывать на стол. В бумажном пакете, который он притащил с собой, она находит банку малинового варенья, новую пачку осточертевшего молока, два свежих багета, клубнику и целую гору цитрусовых.        — Так много, — Дева вынимает апельсины и даже пытается неловко пошутить: — У меня нету антигистаминных.       — Зато есть двухметровая туша, которая сейчас дрыхнет на моем месте, — флегматичность, сквозящая в голосе Бэни, свидетельствует о высшей степени его раздражения.       — Если бы я уложила его на свою, ты бы возмущался больше.        — Да. Для таких случаев существует диван.        — Мы можем переложить его. Только за новый будешь платить ты, потому что он точно туда не влезет и в прибавок что-нибудь сломает.       — Был вариант постелить ему футон.        — Холодно, — мямлит Дева, не в силах сдерживать такой беспощадный натиск. — А он болен.        — Ты тоже, вообще-то, болеешь, — Бэни наконец переходит к открытой атаке. — С какой стати тебе вообще о нем заботиться?        — Ему нужна была помощь.        — А тебе нет?       — Он же приходил ко мне. Тогда я спала.        — Нет, Дева. Он приходил только один раз, а болеешь ты неделю.        — Но номер…        — Не говори, что ты его оправдываешь?        Бэни смотрит на нее так, будто видит впервые, и от этого взгляда становится больно. Горячей слюны во рту так много, что она вот-вот начнет булькать.        Дева сглатывает:        — Нет. Просто я хочу разобраться во всем.        — Во всем — это в том, что они с Флавией делают? — глаза у Бэни холодные, как мертвое зеленое море — ни ряби, ни солнечного пятна-отражения.        Деве обидно, но она понимает: он беспокоится за них обоих, ведь о себе она всегда забывает думать в угоду другим. Эту привычку, въевшуюся в нее на каком-то молекулярном уровне, не вывести ни наждачкой, ни солянкой — прикипела, приклеилась к изнанке кожи, как пригоревшая под раскаленной кастрюлей скатерть. Воняло жженым мясом, похожим на запах разложения — морального уж точно, — и безвыходностью, ведь изменить ей она была не в силах.        Зато изменить своим настоящим желаниям — вполне.        — Кто тебе сказал, что они вместе? — смахнув с лица прядь бесцветных волос, спрашивает Дева. Слова хрустят между зубами раскрошенным стеклом, режутся — она в них сама просто мало верит.       — А разве нет?        Девона молча протягивает ему телефон с горящей перепиской на дисплее.        Бэни презрительно кривит рот.        — Бесят эти сердечки.        Она только молча усмехается и открывает банку вишневого пива, вынутого из холодильника. Холодный конденсат, осевший на стенках, морозит и мелко пощипывает вспотевшую ладонь. Только тогда Дева понимает, как сильно лихорадит ее кожу. Жар внутри бурлит такой, будто ее привязали к обогревателю и заставили печься заживо, чтобы проверить: быстрее слезет кожа или изнутри до корки подпечется мясо? Или, может, расплавятся глазные яблоки и вытекут из глазниц, как расплавленный на сковородке сыр? Что будет первым, Дева — твое тело или внутренности души?        — Ну да, — голос Бэни трогает тело легким подрагиванием. — Именно так должны разговаривать взрослые люди.        — Осуждаешь меня? — она забирает телефон из его рук и кладет на стол экраном вниз.       Он хмурится и как будто над чем-то задумывается.        — Меня больше интересует, почему ты — шлюха? Ты уводила у нее парней?        — Она меня с ними почти никогда не знакомила, — Дева, отпивая, качает головой. — Только на первых порах.        — Но с Сатору же познакомила, — Бэни берет пальцами подтаявшую вафлю и едва касается губами стекла чашки.        — Видимо, в нем она была уверена.        — Видимо, зря.        Дева невесело хмыкает.        — Так ты уводила? — пытливость Бэни смущает без причины — ведь отбивать парней в привычку Девы никогда не входило. Особенно — у Флавии.        — Думаешь, я такая? По крайней мере, целенаправленно я этого не делала, — добавляет неуверенно, когда чувствует легкую дрожь, текущую из недр памяти. — Ты ведь знаешь — мужчины рядом со мной не задерживаются.        — Они просто все недалекие, — тоном лучшей подружки уверяет Бэни. Не хватает только томного моргания накладными ресницами и манерного взмаха ладошкой. Если бы они были, Дева, может быть, и поверила бы ему.        — Или просто хотят меня трахнуть, — предполагает самое верное.        — Ты слишком критична.        — Возможно, — она смеется — как будто магнитофон сломался на полувздохе. — Меня это не обижает.        — Но и не интересует, — приподняв бровь, скорее спрашивает Бэни.        Девона пожимает плечами.        — Когда как.        — Намекаешь на него?        — Нет, — она качает головой, желая верить в собственные слова. — Это другой случай.        — Звучит как диагноз.        Между ними окоченевшим трупом виснет тишина. Не вытерпев и минуты, она забирается ледяными пальцами за шиворот и играючи проводит ими вдоль торчащих позвонков. У Девы слегка трясется челюсть, но она старается думать о том, что это нормально — она пьет холодное пиво, она слишком много думала, она устала. Очень-очень-очень устала, оттуда и эта зябкая дрожь.        Не от страха, нет.        Они ведь не заодно, правда же?        Почувствовав, что из-за жара тела скоро лопнет воображаемый градусник, сунутый под мышку, Дева снова делает глоток пива и тянется к пакету.        — Будешь страйпсы? Кислые?         — Нет, — Бэни качает головой. — Да.        — Что?        — Нет — про мармелад. Да — про кислый.        — Ты чудной. Почему не будешь?        — Эта дрянь разъедает желудок, а у меня гастрит.        — Может, пиво?        — Я за рулем.        В тусклом взгляде Девы загорается огонек интереса.        — Предатель. Ты куда-то торопишься?        — Есть дела, — уклончиво отвечает он.       — С девушкой?        — Возможно.        Бэни бросает красноречивый взгляд на дверь кухни и тяжело вздыхает, будто желая выпилиться из этой странной квартиры как можно скорее.        Хорошо, что не через окно, — мелькает в голове, и от этой глупости как будто бы становится легче.        — Боишься оставлять меня с ним?        — Немного.        — Он не опасен.        Наверное, не опасен.        — Что ты собираешься делать с этим?        — Не знаю. Спрошу у… Годжо, когда он проснется.        — Тогда я, наверное, пойду. Раз уж мое место занято.        Дева облегченно кивает, вставая. Своим чутьем Бэни учуял ее желание остаться наедине с собой. Молчаливый укор в его зрачках исчезает в тени коридора и упавших на лоб волос. Он обувается, натягивает куртку молча и медленно, нехотя — вроде как хочет уйти, но воспитательная тирада еще не прочитана.        К сожалению, Девоне сейчас не до нее. Он уже давно должен был понять, что она, блять, заебалась выслушивать со всех сторон бессмысленные упреки. Несправедливые — ведь в ней ни процента понимания ситуации, зато явный передоз тревоги. Ей бы свалиться на пол и содрогаться в конвульсиях с пеной на губах, но пользы в этом мало: вряд ли она этим добьется ответов на все свои вопросы.        — Как проснется, расспроси у него про… все, — Бэни наконец подбирает нужные слова и вываливает их из себя, как перегнившие размягченные внутренности. — И обязательно посмотри на его метку Зодиака. Если будет Дева, значит, его истинная — это ты.        Если он захочет ее показывать, — скребется удрученно под черепушкой, но озвучивать тухлую мысль Девона не хочет. Ей и без того мерзко до невозможности.        — И не верь ему. Верь только метке.        — Тебе кажется, что у них с Флавией на самом деле может быть связь?               Чуть помявшись, Бэни кивает.        — Да. Она многое не договаривает, но пока есть вероятность хоть какой-то связи, то лучше проверить это. Через нее саму, конечно.        — Давай потом, — она трет сухими подушечками пальцев горячую переносицу. — Я не хочу об этом сейчас говорить. Даже думать, если честно.        — Хорошо, — Бэни щелкает ключом и несколько раз постукивает по стальной ручке, будто раздумывая над чем-то. — И…        — … и не спать с ним не при каких обстоятельствах?        Он кивает виновато, как болванчик, но Дева не сердится. Словить за хвост течение его мыслей не так уж и сложно — порой они подсознательно делят их на двоих.        — Хорошо, раз уж ты так просишь? — она закатывает глаза и принимает поцелуй в щеку. Оставляет свой ответный, сладко-липкий после пива чмок где-то на скуле и посылает прощальную улыбку. — Будь осторожен на дороге.        Дверь за ним почему-то захлопывается с таким же звуком, как захлопывается крышка гроба. Ощущается это вдвойне ужаснее, ведь в квартире она не одна — там, в нескольких метрах, дремлет сладко пахнущий мертвец с живым сердцем. Где-то под ребрами сгущается что-то кислое и разъедающее, будто она залпом выпила бутылку уксуса.        Похоже на страх. В первый раз Дева жалеет о том, что у двери ее комнаты нет замка.        Не опасен, да? Теперь в это что-то мало верится.        На экране телефона одиннадцать вечера, короткая эмэмэска от Бэни, спам, плачущее уведомление от Дуолинго, тускло-красные цветочки на обоях и пятнадцать процентов. Поняв, что на кухне ее больше ничего не держит, Дева забирает с собой недопитую банку пива и вяло плетется в свою комнату. Духа зайти к Сатору ей не хватает: она по пути только приоткрывает дверь, вслушивается в сонное глубокое дыхание и уходит.       Дверь она закрывает плотно — насколько это возможно без замка, — и садится на широкий подоконник. Улица, размытая сизыми облаками, бьется неоном в зрачки и слепит какой-то нездоровой беззаботностью. Даже в непогоду город дышит и живет. Люди в нем тоже живут, тоже дышат, чувствуют. Люди в нем умирают, разлагаются и гниют. Люди везде остаются людьми, приносящими разрушение в жизни друг друга.       Дева накидывает на плечи валяющийся в кресле плед, открывает окно и тут же захлебывается в разливе свежего воздуха. Он пахнет дождем, осенью и теплыми рыхлыми листьями. Немного тоской и чем-то далеким и как будто ненастоящим: сколько ни бейся с этим ощущением, оно больно врастает внутрь, как волос или ноготь, который вырвать только вместе с мясом. Лучше оставить как есть, чем пытаться.        Но Дева пытается. То вроде бы несуществующее, но когда-то случавшееся с ней всегда приносит ветер. Запах Ненастоящего родной настолько, что от него пустота в груди просыпается и ноет, прося чем-нибудь себя заполнить, заткнуть насильно, чтобы не болело. Возможно, что-то из прошлого — невысказанное, несбывшееся, незаконченное — тянет ее назад, держа за белесые нити полупрозрачных воспоминаний. Возможно, нужно довести до конца начатое. Что-то, чтобы обрести покой, промыть гнойник, успокоить его.        Она глубоко вдыхает, чувствуя, как всё внутри трепещет от свежего запаха ночного города. Эта промозглость сейчас даже приятна.        Пятнадцать минут проходят спокойно. Дева впитывает запах ночного осеннего города и вроде как успокаивается, пока снова не спотыкается о собственные мысли. Точнее, о мысль: Годжо Сатору.        Спит ли он сейчас? Откуда у него этот порез? Заболел ли он? Какие лекарства ему нужны и на что у него аллергия? Где находится его метка?        Как он связан с Флавией?        Ломать руки поздно — это ясно как день. Реанимировать их дружбу невозможно. Это как попытаться собрать разлетевшиеся по асфальту мозги самоубийцы и запихать их в раздробленную черепушку, больше похожую на кроваво-костяной омлет. Это как пришить к телу оторванную конечность. Это как попытаться вырезать саркому из костей. Играть в друзей после случившегося вряд ли получится.       — Сука? — выдыхает Дева едва слышно. — Почему я — сука?        В ответ ей раздается оглушающе громкий сигнал машины с улицы.        Она кривит губы, будто и не ожидая иного. Всё замыкается на ней — значит, ответы она должна искать в себе, а не требовать от других. Другим ты не нужна, Дева, пора смириться с этим. Ей нетрудно свыкнуться с этой мыслью, но найти в себе червоточину оказывается сложнее.        Приходится вспоминать.        Первого парня Флавии звали Макс — от «Максимилиан». Дева помнит, что подруга при их знакомстве шепнула ей на ухо что-то вроде: «У него тупое имя, но, блин, он о-о-очень классный». Она глупо улыбнулась и, моргнув, протянула Максу холодную ладонь. После рукопожатия она незаметно вытерла ее об юбку. Их роман продолжался недолго — полгода, они даже вроде трахались только два-три раза. Никаких знаков внимания в ее сторону он никогда не делал.        Вторым был Гузман. Он выглядел как последний бабник и, конечно же, им и являлся. Как Флавия умудрилась влюбиться в него, до самого конца было для Девы загадкой. Наступил он спустя каких-то два месяца. Открыв «Лайн», она увидела заигрывающее сообщение от Гузмана и, встретившись с Флавией, осторожно ей о нем рассказала. Она улыбнулась так, будто ждала от него именно этого.        Деву от этого воспоминания невольно пробирает озноб.        Третий был Честер. Ничего особенного — о нем Дева не помнила практически ничего. После него Флавия начала серьезные отношения с каким-то важным бизнесменом, который был чуть ли не вдвое старше нее самой. Его звали Рене. Затем — Ноа. Больше Флави ее ни с кем из своих парней не знакомила.        Сатору — навсегда последнее звено этой проржавевшей цепи. Ее лязг колошматит в уши подобно колоколу, но божественного озарения на Деву не снисходит. Путает, скорее, ведь внутри отчего-то колит чувством вины, или, может, она просто слишком перенервничала.        Она никогда не спала ни с кем, кто нравился Флавии. Никогда — даже если кто-то из них ей нравился тоже.        Дева знает, что мужчины видят в ней шлюху — ее глаза вырваны из глазниц щенка, томный взгляд украден у малолетней проститутки, диковатая грация подарена самой природой. Такую, как она, всем хочется трахнуть. Ей приходилось несколько раз слышать от мужчин о том, что им хотелось бы кончить ей на лицо. Или завязать вокруг шеи шелковую ленту, чтобы слегка придушить. Или увидеть, какая она красивая, когда ее тело обвязано веревкой.        После этого в голову закрадывались мысли о том, что ее истинное предназначение — это сниматься в домашних порно-роликах. Пока яма в голове кишела этими змеями, из глаз текли незаметные слезы.        Даже если сейчас Сатору зайдет в комнату и изнасилует ее, в полицейском участке, кинув на нее взгляд, скажут, что она сама этого хотела.        Ну, хотела быть изнасилованной.        Тысячи невидимых сколопендр пробегают по телу.        Она не хочет.        Никто не хочет.        Нервный взгляд на плотно закрытую дверь успокаивает мало. Холодный ветер шелестит между занавесок и уже не кажется приятным — он морозит голые ступни и лижет ключицы, как притворно ласковый зверь, готовящийся к сытной трапезе. И ей бы нож под подушку сунуть или под кадык, чтобы спастись от надуманно-возможной угрозы, но сил нет даже на то, чтобы закрыть окно. Ее будто по кускам запихали в формалин, лишив возможности двигаться.        А, может, она на самом деле хочет?        Или как объяснить это бездействие при полном осознании грозящей опасности?        Дева кусает губу где-то у левого уголка и вздыхает через нос, отгоняя сумеречные мысли. Иногда накатывают — в них она не видит ничего странного, но знает: озвучь она их кому-нибудь, ее сочтут больной.        И будут по большему счету правы.        Она падает на кровать, закрыв окно, зарывается носом в свежую простыню и вздыхает. Жар снова возвращается в тело — кровь внутри уже, наверное, превратилась в кипящую пену. Язык прилипает к нёбу. Ресницы слипаются — но это не из-за сонливости.        Она реально больная.        Она реально конченая шлюха, ведь ее матка вот-вот расплавится.        Будто она проглотила кусок гребаного солнца, которого не видит уже целую черную вечность.        Плавится. Дева чувствует, как плавится, но до конца расплавиться у нее никак не получается.        Ей стоит неимоверных усилий сжать ладони на простыне, а не сунуть между ног. Накатившее возбуждение рисует сюрреалистические картины на изнанке век, вьется жаром по жилам внутренностей. Грезятся поцелуи чьих-то горьких губ, и эти поцелуи напоминают каннибализм.       Они вгрызаются в кожу пулями, лезут под нее, прямо в мясо, пробирают до приятной тянущей боли.       Они похожи на жидкий жар.       Они похожи на орудие убийства.        Дева чувствует себя жалкой, ведь проигрывает в поединке с собой уже тысячный раз. Ей хочется быть собой, но она не знает себя, чтобы ею быть. Деве кажется, что у нее выросла вторая голова, которая сожрала первую и теперь говорит ее голосом, моргает ее веками и говорит ее ртом. Деве кажется, что она и есть то Ненастоящее, которое тянет ее назад за вены.        Они у нее всегда болят и чешутся, словно просят: «Ну же, перережь нас».        Это глупо.        Но Дева все равно осторожно проводит острым ногтем вдоль предплечья, чтобы немного успокоить их.        Вместо того, чтобы искать лезвия, она засыпает. Дверь остается незапертой.