Sagittarius

      Эстебан кашляет. Кашляет-кашляет-кашляет надрывно, до слëз на уголках глаз — они текут по лицу неровными ручьями и засыхают перед тем, как упасть; кожа у неё знойно-жгучая, недружелюбная, вся разошедшаяся мелкими трещинками простуды. Губы судорожно перебирают спëртый воздух, пытаясь протолкнуть его внутрь, чтобы кровь не сгущалась от недостатка кислорода, но снова организм выплёскивает его через хриплый кашель — он сухой, неприятно режущий гортань, словно острым песком царапает. Кажется, совсем скоро лёгкие сузятся или слизистая, разодранная в кровь, слезет со стенок глотки и окажется на языке кровавым месивом.       Дева уже правда думает, что умирает.       Но понимает, что ошибается, когда дверь её спальни распахивается и входит вездесущий Руис с кислой гримасой на чуть смазливом лице.       — Окно открыть не додумалась?       Голос у Бэни тоже простуженный, но не настолько, чтобы заставить его говорить тише. Недовольно бурча, парень подходит к её кровати, аккуратно, словно опытная сиделка, ставит на стул рядом поднос с едой, а потом стремительно разворачивается к окну и открывает его наверх. Дева наблюдает за ним со скучающим видом и лишь жмурится, когда тусклый свет режет как никогда чувствительные глаза. Озноб пробегает по телу снова — откинув голову на мягкие подушки, пропахшие её пóтом и слабым лавандовым кондиционером для белья, девушка сипит:       — Спасибо тебе.       — Да ладно, — отмахивается Бэни, снова подхватывая поднос на руки и садится на стул. — Тебе бы поесть хоть немного.       — Если я скажу, что не хочу, ты отстанешь?       — Конечно, нет. Поэтому открой рот, я сам покормлю тебя.       — Не знай я тебя столько лет, подумала бы, что ты так пытаешься меня соблазнить, — слабо улыбается Дева.       — А твоё состояние, значит, тебя вообще не смущает? — фыркает он и ложкой зачерпывает жидковатую овсяную кашу с крошками черники. — Думаешь, у меня могло быть так мало совести?       — Врачи говорят, что секс во время болезни даже полезен, — Эстебан покорно открывает рот и заглатывает мягкую массу. Она приятно греет измученное кашлем горло — Девона спешит сглотнуть, ведь знает, что приступ не заставит себя долго ждать. И не ошибается — прикрывает рот уже сильно грязным от слюней, соплей и слëз платком и заходится адским кашлем. Бэни сочувственно сводит брови, внутри коря себя за то, что не может облегчить её боль. И не только физическую.       — Может, тебе не стоит говорить? — предлагает Руис. — Пощади своё горло.       — Если не буду говорить, то сдохну от скуки, — лжёт Эстебан.       Она сдохнет не от скуки, а от удушающих мыслей. Они выедают внутренние силы щербатыми зубами, разрывают всю выдержку на мелкие ошмётки и жадно обгладывают всякую надежду на спасение. Оказывается, самый первый враг любого человека — это его сознание. Как ни пытайся переубедить самого себя, что всё будет хорошо, голос разума нарастающим гулом говорит: нет, не будет. Убивает-разрушает-уничтожает своей категоричностью.       Любой разговор, даже о неважном — спасение из персонального Ада маринующихся в тревоге мыслей. Эстебан цепляется за них изломанными кровоточащими пальцами, сдирая костяшки до струпьев, но не отпускает, не отпускает, не отпускает, как бы больно ни было — она обязана держаться, ведь не хочет умирать вот так.       — Ты не даёшь отдохнуть горлу, — качает головой Руис, снова протягивая ей ложку с кашей. — Давай я что-нибудь тебе расскажу, чтобы ты не скучала?       — Что-нибудь, над чем я могла бы хорошо подумать, — просит Девона. Ей сейчас как никогда нужно хотя бы ненадолго загрузить голову, чтобы не вспоминать о нём.       Бэни сводит тёмные брови к переносице и молчит некоторое время. Но его взгляд проясняется совсем скоро.       — Помнишь Тиффани Ладсон?       — Та бывшая порноактриса, которая стала обычной моделью?       — Да.       — Извини, но её трудно забыть, — Дева выдавливает из себя слабую улыбку. — Ты мне все мозги ей оттрахал. Чудо-женщина, не иначе.       — И когда я в последний раз о ней говорил, не помнишь? — улыбается в ответ Бэни.       Эстебан круглит глаза и прикидывает — очень долго, на самом-то. Кажется, с тех пор, когда он перестал красить ногти на пальцах.       — Год назад?       — Примерно так, — кивает Руис. Выглядит кисло. — Я обожал её. Думал, что когда-нибудь обязательно с ней встречусь и скажу, как люблю. Наверное, это правда был фанатизм. Она рассказывала, что снималась в порно из-за того, что матери были нужны деньги на операцию.       Дева покорно глотает кашу, вслушиваясь в мягкий голос Бэни.       — Общественность не осуждала её, ведь ради матери она была готова с восемнадцати лет спать с мужчинами на камеру и делать вид, что её всё устраивает. Премии, награды, популярность, любовь публики — у неё было всё, — Руис тяжело вздыхает. — Но в один день весь её успех рухнул. Оказалось, что на самом деле мать у неё живая и здоровая, а с порнографией познакомил её тогдашний парень и предложил сниматься. Она согласилась — поддалась его влиянию или сама захотела, не так важно. Они расстались через три месяца после первого видео, но она продолжила сниматься. А что — лёгкие деньги, роскошь и повод забить на образование. Об этом рассказал этот же парень. Вывел на чистую воду. Общественность разозлилась, ведь все её слова были не больше, чем обычная ложь. И в отместку её фанаты начали засыпать Тиффани оскорблениями. Подробности личной жизни стали всеобщим достоянием — над ней смеялись, издевались в соцсетях, лишали полученных премий, студии разрывали контракты. А она всё равно продолжает сниматься в фильмах и вести свой блог как ни в чем не бывало. Но я уже не смотрю и не интересуюсь ей.       Бэни на ненадолго замолкает и тянет ей ещё одну ложку. Выглядит он действительно расстроенным. Дева хмурится, вспоминая. Кажется, в прошлом году он действительно был несколько месяцев чем-то подавлен. Она все время находила его в барах и силком вытаскивала на прогулки. Дева довольствовалась его словами об осенней хандре, ведь сама ощущала подобное. И поэтому никогда не спрашивала его о личном. Не хотела тревожить.       Или просто была занята своими страданиями. Настолько сильно жалела себя, что даже не замечала настоящие чувства того, кто всегда был у нее под носом. Того, кого столько лет считала своим самым близким другом. Единственным близким человеком. Ближе брата и отца.       Какая же ты никчемная, — еле сдерживая слезы, думает Дева. Прикусывает изнутри щеку, душит дрожь, зародившуюся в горле. — Жалкая эгоистичная идиотка.       Бэни снова тянет ей ложку. Дева размыкает дрожащие губы и послушно съедает кашу.       — Тиффани не изменилась, изменилось моё сознание, — объясняет просто Руис, поднимая на нее грустные глаза. — И знаешь, что я понял?       Дева медленно качает головой. Не знает, но догадывается.       — Я понял, что секрет счастливой жизни — в блаженном неведении.       Уже механическим движением он зачерпывает ложкой кашу и даёт ей. Дева моргает, глядя в его грустные глаза, и послушно сглатывает. Видимо, любовь Руиса действительно была настоящей. Любовь эта не была симпатией мужчины к женщине. А любовь искренняя, абсолютно человеческая. Его ранила ложь Тиффани, ведь Бэни действительно верил в её историю и искренне считал сильным человеком.       Человек не меняется. Меняется твоё сознание, — повторяется эхом в её голове.       Голосом Флавии.       — Меньше знаешь — крепче спишь, — усмехнувшись, декламирует Дева. — Они, оказывается, правы.       — Правда иногда может быть не такой, какой мы хотим её видеть, — пожав плечами, Бэни задумчиво рассматривает узор на стакане. — Но и ненавидеть я её не могу. Чувства людей легко меняются. Вещи, которые отражаются в наших глазах — просто иллюзии. Ничто не надёжно. Даже если кажется, что Луны на небе нет, она есть — просто в немного изменённой форме. Нельзя об этом забывать. И ты тоже не забывай, Дева. Сначала пойми: хочешь ты на самом деле знать всю правду о Флавии или нет.       Тишина — липкая, густая и вязкая, — разливается между ними и стекает по коже мерзкой, пронизывающей кости дрожью.       — Подумай над этим, — с явно сквозящим намёком произносит он спустя несколько минут, протягивая ей стакан с тёплым молоком. — Молча. Выпей и ложись спать, хорошо? Я схожу в аптеку за лекарствами.       Рассеянно кивнув, Дева медленно осушает стакан и спустя минуту ставит его обратно на поднос. Откидывается на мягкие подушки и берёт телефон. Экран горит тусклым бежевым экраном блокировки, на котором куча уведомлений, но ни одного — от Флавии. Ни сообщения, ни пропущенного, ни голосовой почты за два дня.       Тревога вновь воет на периферии, но Эстебан закрывает глаза и глубоко вдыхает холодный воздух — нужно попытаться уснуть.

***

      Деве кажется, что она провалилась в трясину. Чёрную и мерзкую, липкую и густую, которая с каждым её вздохом заглатывает тело глубже и глубже. Зацепиться не за что, кругом — мрак, даже собственных рук совсем не видно. Сердце парализует страхом и паникой, внутренности сворачиваются в пульсирующий узел страха — оголённый, уязвимый, до невозможности огромный, не дающий сделать нормальный вздох. Кажется, что внутри с каждой секундой разрастаются плющом цветы-убийцы, забивающие ароматными лепестками глотку.       Но такая смерть слишком красива для такой, как она. И ей лишь кажется, что цветы растут. Всего лишь кажется.       — Девона, — прорезает неожиданно звук её имени.       Голос принадлежит ему. Интонация, тембр, игривые нотки — это он.       — Дева?..       Он пробивается сквозь вату сна и царапает разум. Эстебан пытается уцепиться за него, понять, с какой стороны идёт этот зов. Ей хочется, чтобы он вытащил её из трясины тьмы, опалил прикосновением и дал ощутить реальность своего существования. Лёгкая дрожь пробегает по коже, щекочет внутренности и вызывает внутри странное чувство желания. Хочется, чтобы всё оказалось не игрой расхлябанного разума, а режущей слух действительностью. Увидеть эти светлые волосы и резь голубых глаз, на что-то ей намекающих. Втянуть носом запах его кожи — мускус, кедр, что-то сладкое от волос. Даже поцеловать — всё, лишь бы не уходил больше никуда, никогда, ни за что.       Хочется больше не ощущать, как кожа отсекается слоями и медленно гниёт под зноем жара и спëртости. Хочется целебной мази его прикосновений — и, если это необходимо, даже одеться в них. Пусть блуждает руками по всему телу, выжигает на тонком пергаменте кожи дыры, присваивая себе, пусть оставляет на теле свои опечатки. Просто забери эту боль. Просто забери.       — Дева.       Он растягивает гласные, практически напевает, зовёт и откровенно дразнится, ведь выкарабкаться сама из зыбучих песков Эстебан не может — это раздражает до зубного скрежета. Собственная никчёмность даже здесь играет с ней злую шутку. Холодом кусает пальцы и раздирает внутренности на мелкие ошмётки.       — Дева.       Она пытается сказать что-то в ответ, но слова булькают в горле, не вытекая наружу даже банальным всхлипом. Она в этой трясине — без движения, без возможности двинуть рукой, без помощи, без зрения и голоса.       Как же сильно напоминает её реальную жизнь. Но в реальности она может изменить хоть что-то — просто никогда не пытается этого сделать. Легче быть жертвой. Легче свалить всё на мёртвых родителей, Флавию, Судьбу и Зодиаки.       — Так ведь легче, Девона? Правда ведь, легче.       У трясины — голос Сатору.       У совести голоса нет.       У разума — уж подавно.       — Дева...       От собственного имени Эстебан начинает тошнить.       Поэтому она наконец просыпается.       Воздух звенит прохладой. Мёрзлый и свежий, он режет слабые лёгкие и кружит голову. Но дышать становится намного легче, даже узел развязывается, и тревога отступает. Вперемешку с запахом дождя ощущается другой — более сладкий и насыщенный, незнакомый. С трудом приподнявшись на локтях, Дева оглядывает спальню рассеянным взглядом. Чисто и убрано, даже подноса нигде нет. Светлые шторы легко колышутся на ветру, взмывают и танцуют, словно юбка танцовщицы. Причина запаха находится на прикроватной тумбочке рядом со стаканом молока и плиткой горького шоколада.       Букет пионов. Пышный, большой, благоухающий. Невозможно красивый, обёрнутый в хрустящую бумагу винтажного типа с мелкими изображениями автомобилей тридцатых годов прошлого века.       Разволновавшись, Девона осторожно берёт букет в руки и начинает разглядывать как диковинку. Цветами не балует её даже Бэни, ведь знает: она их не любит. Но эти... Они действительно хороши, и Эстебан это прекрасно осознаёт. Пышные, свежие бутоны, красиво раскрытые, ни одного сгнившего лепесточка. Изящно, мило, красиво, а главное — успокаивающе. Мысль о том, что этот букет мог оставить Сатору, слишком дикая, но Дева позволяет себе на секунду прикрыть глаза и представить, что всё это — и молоко, и шоколад, и букет, — его рук дело. Связь внутри довольно поскуливает, заходится в восторженном вое, пока сердце замедляет своё движение. Глаза цепляют маленький прямоугольник бумаги среди лепестков.       Не помня себя, Дева хватает бумагу и пробегает по иероглифам жадным взглядом.

«Твой друг сказал, что ты с трудом уснула, поэтому я не стал тебя будить, хотя очень хотелось. Мне жаль, что я не смог подождать, когда ты проснёшься — слишком много дел на работе :( Надеюсь, что подарок тебя порадовал. Не знал, какие тебе нравятся цветы, поэтому выбрал те, которые напомнили мне тебя. Ты очень милая, когда спишь :) Выздоравливай и позвони мне, когда проснёшься! (^o^) Сатору (да-да, ты можешь называть меня по имени, Девона)))»

      Чуть внизу темнеет приписка с его номером. Почерк у Сатору размашистый, резкий, чуть неряшливый и торопливый. Как у школьника, — не в силах подавить улыбку, думает Дева и тычется носом в ворох цветов, втягивая сладкий запах бутонов.       Пионы. Цветы, которые напоминают Сатору её, Деву. Такие нежные и аккуратные, ранимые и хрупкие — она напоминает ему их.       За всю её осознанную жизнь никто не делал ей таких комплиментов. В носу свербит надежда, что он не делает таких же комплиментов Флавии. Что она такая одна — особенная, похожая на пионы.       Вслед за восхищением и смущением наконец приходят раздражение и злость на саму себя. Стоит сделать один комплимент, как она сразу же готова кинуться в объятия Сатору — а значит, принять и связь, и Зодиак, и сдаться без боя, принять выбор без выбора. Последнее не слишком сильно волнует Эстебан, гораздо важнее то, что происходит между ним и Флавией. Почему она до сих пор не звонит и не пишет ей никаких эсэмэсок, хотя раньше буквально заваливала ими? Одно очевидное доказательство тому, что подруга скрывает что-то.       Сердце не хочет верить в это недоразумение, а разум твердит: позвони. Спроси, скажи хоть что-нибудь и попроси рассказать. Сказать ей всю правду, ничего не утаивая — они ведь подруги, верно? Они ведь должны рассказывать друг другу всё и даже больше? Так ведь делают друзья, правда ведь?       «Секрет счастливой жизни — в блаженном неведении, Дева. Сначала пойми: хочешь ты на самом деле знать всю правду о Флавии или нет».       Раздумывает она недолго — ведь знает, что не хочет.       Ещë не время.