Sagittarius

      — Вкусно? — тягучим голосом интересуется Годжо, но лицо у него как мысли каменного Будды — непроницаемое. Глаза горят. Улыбка Чеширского кота — раздражает до зубного скрежета.       Эстебан на эту реплику не отвечает, просто молчит и ковыряется в десерте, заказанном на его выбор, без удовольствия и всякого аппетита — по ощущениям её плавит в горниле странных ощущений и чувств. Она по каплям оседает на стенках без возможности собраться обратно в одну структуру и стать той, кем была до его неожиданного появления. Мягкая масса бисквита мнётся под боком вилки, кокосовый крем мажется сверху, ложась неприятно маслянистым слоем — словно она сама. Отвратительный, чрезмерно приторный крем — все дозволенные рамки сладости это пирожное ломает в мелкие щепки, которые впиваются почему-то под её кожу, вызывая жжение.       За столом сидят четверо: один задаёт вопрос, не пойми кому адресованный, трое обдумывают его как-то слишком долго. Но Дева знает: ей одной Годжо его задал, потому что глаз своих не сводил, но её с ума — точно. Хотелось взвыть. Или закричать. Может, даже заплакать. Укусить его за слишком соблазнительно обтянутую горлом снежно-белой водолазки шею. Сделать всё, что угодно — лишь бы прошло ужасное чувство тоски, которое вязало её кишки морскими узлами, успешно добираясь до трахеи. Нос и скулы горят адским огнём — вот-вот кожа слезет тонкими пластами, обнажая падаль её внутренностн. Но метка никуда не денется. А она должна была загореться в узлах звёзд. Не сильно, но заметно. Поэтому он сейчас смотрит на неё, а лучшая подруга — нет.       Флавия по-кошачьи льнëт к его широкому плечу, с аппетитом поедая сладость. Один взгляд на неё — и вместо сливочного крема на языке Эстебан отчётливо проступает едкая желчь, а тошнота комом концентируется в горле и беспощадно его раздирает. Девушка медленно мнëт свои губы, не прикасаясь ими к пирожному. Просто ковыряется вяло, глядя на салфетку, лежащую возле тарелки. Мозг размякает окончательно — Девона начинает думать том, какой же красивый этот оттенок мятного, в который покрасили края корзинки для соли и перца, и как бы он был ей к лицу. Пастельный, мягкий, нежный. Как тот, кто сидит напротив, если, конечно, не смотреть в его глаза. А их ноги несколько раз соприкоснулись под столом случайно, — конечно же, нет — и эти мимолетные касания прошибали тело током, навылет. Вздохнув, Дева приподнимает глаза и снова сталкивается со взглядом пронзительных, чуть насмешливых глаз.       Сотканный из кокосового молочка, зимней дыни, мёда и миндаля, он притягивает её сильнее всякого магнитного поля. Сладкий и приторный, как этот чёртов десерт, который она хочет опрокинуть на него, и на Флавию — заочно. Потому что она ведёт себя откровенно по-сучьи — игнорирует, сладко проговаривая:       — Очень вкусно.       Так сахарно, что тошнит по-настоящему. Вилка нечаянно скользит по керамике — неприятный визг заполняет тишину между ними. Выдаёт её нервозность. Страх. Потерянность. Делает уязвимой перед ними внезапно. Будто нагишом сидит, не в силах прикрыться. А они смотрят беспощадно, будто сожрать хотят. И от Флавии ни одного вопроса о ее самочувствии. О том, почему она себя так странно ведет.       Она хочет спрашивать. Ясно же, почему — не хочет слышать ее ответа.       Не хочет слышать о том, что Годжо — истинный Девоны, а не ее.       — Тебе не нравится, Дева? — спрашивает Годжо. Если бы во рту у неё что-то было — удавилась насмерть. Подсчитав про себя до пяти, Эстебан сухо отвечает:       — Нет. Слишком приторно. И для тебя я Девона.       Она не видит, но чувствует, как он усмехается. Как уголки его губ — воспалённые, кровоточащие, с выступившей простудой, — разъезжаются в стороны, морщинки собираются на уголках глаз, блестящих на щербинках чем-то безумно-опасным.       — Прости, я не хотел тебя обидеть, Девона, — имя он протягивает намеренно, фразу — притворно вежливо. Тягуче настолько, что Дева, не падкая на эротические фантазии, мгновенно представляет, как он зовёт её также, прижимаясь грудью к её влажным от пота лопаткам.       Это говорит связь изнутри, — мысленно тормошит себя Дева. — Лишь она.       — Друзья Флавии — мои друзья. Может, я закажу тебе что-нибудь ещё?       — Не стоит, — девушка качает головой. Неожиданно на её тарелку плюхается кусок трюфельного торта, который взял себе Бэни. Он выглядит до жуткого аппетитно и не отталкивает маслянисто блестящей шапкой крема. Бисквит был мокрый, сочный и на вид прекрасный.       — Этот тебе нравится больше, — отпив из кружки, Руис с улыбкой смотрит на неё, пытаясь приободрить. Зелёные глаза на несколько секунд останавливаются на её носу и скулах. — Я пропитал его кофе, как ты любишь.       — Спасибо, — слабо шелестит Эстебан, благодарно коснувшись под столом его ноги своей. Тот беззлобно отпихивает её и шепчет:       — И кто здесь ещё извращенец?       Вкус шоколада отчётливо ложится на язык, приводя вкусовые рецепторы в восторг. Облизнув пересохшие губы, Дева начинает медленно поедать кусочек, отданный Бэни. Тот как бы между прочим подаёт голос, чтобы тишина не слишком давила на них:       — И давно вы встретились?       — Две недели назад, — говорит девушка.       — Неделю назад, — говорит парень.       Одновременно, к слову.       Перес осекается, краснеет. Дева вскидывает светлую голову, недоумённо хмуря брови. Мозги уже давно растеклись кашицей, но даже так она понимает: Флави что-то скрывает. Или лжёт.       Прежнее чувство тревоги, странной пустоты, растерянности — той, что на самой границе с истерикой, — вновь овладевает телом. Потому что Перес краснеет, мнёт губы и что-то бормочет, сжимая большую ладонь Годжо своей, словно прося подыграть, замазать неудачную попытку лжи. И её ладонь так неправильно смотрится на его. Уродство, искривлённое изображение, что-то оскорбительное и грязное, непозволительно гадкое, скребущее изнанку диафрагмы ревностью. А когда она жала его руку… Вот это было правильно. Было красиво. Было тепло.       — Неделю назад? — Бэни улыбается, но Дева различает в его голосе фальшь и напряжение. Он тоже о чём-то догадывается. И Эстебан знает его хорошо, чтобы понять — сейчас Флави не поздоровится. Она предупреждающе наступает на его ступню каблуком, но он лишь морщится, стрельнув на неё глазами недовольно, прося не мешать.       — Да, неделю, — Флавия убедительно кивает, — поэтому никак не могла выбраться к тебе и Деве на прогулку. Мир как будто посерел. Никогда такого не чувствовала.       — Хочешь отречься от нас? — неловко шутит Девона, откидывая назад мешающиеся пряди белых волос. Они у него тоже белые, как выпавший только снег. Мягкие наверняка, шелковистые, пахнущие мужчиной.       — Пока нет, — подруга игриво улыбается, подкрепив фразу многозначительным взглядом в сторону парня, который на неё даже не смотрит. Флавия — на Сатору, Сатору — на Деву, Дева — на стол, Бэни — на них.       — Мне кажется, что, если ты готов пожертвовать дорогими людьми ради одного человека, с которым ты связан Небом, значит — ты дешёвка, — неожиданно длинно произносит Годжо, непонятно улыбнувшись. Флавия замирает. — Истинную ценность человеческого нутра можно измерить только благодаря этой связи. Даже не так: вся моральная составляющая человека до встречи с Истинным — фальшива.       Дева заинтересованно поднимает на него взгляд — и впервые за эти десять минут не отводит.       — Мне нравятся твои слова, — щурится она, — но можешь объяснить поподробнее?       Сатору отзеркаливает её выражение лица и упирается локтём в стол, подаваясь к ней ближе, словно они одни пришли — никого, кроме них двоих. И это чувство Деве нравится. Конечно же, из-за внутренних цветов связи. Не более.       — Сейчас объясню тебе, Дева. Возьмём обычного среднестатистического гражданина самой обычной страны. Окружающие видят его поступки и действия, дают характеристику. Близкие — тоже. Трудится не покладая рук, любит жену и детей, хороший человек, в общем-то. Это и есть главная ошибка: ведь каждый человек проявляет настоящего себя только в момент реальной опасности. У него есть жена, но, допустим, в дом ворвутся грабители. Такое же бывает. Он загородит жену своим телом? Или сбежит? Пятьдесят пять процентов жертвуют собой. Сорок пять — убегают. Это среди трёхсот тысяч людей, которых грабят и убивают у себя в домах. В год точно около того.       — Откуда такая точная статистика? — хмурится Дева.       — Я работаю в сфере аналитики и прочего. Оттуда и познания. Лучше скажи мне, Девона — к чему я веду?       Дева только открывает рот, чтобы сказать, но Флавия работает на опережение: притягивает Годжо за рукав, тем самым заставляя подняться со стола и перестать сверлить взглядом Деву, и говорит:       — Всё легко, даже ребёнок поймёт. Что в отношении истинных всё работает примерно также. В нашем с тобой случае, Сатору, человек показывает себя настоящего тогда, когда встречает свою судьбу. Около полумиллиона в год — точно, — имитирует она его манеру речи. — Бывают ситуации, когда нужно будет сделать выбор между добром и другим добром, но которое будет меньше первого. Абсолютное — это ты. Чуть меньшее — Дева и остальные мои друзья.       — Вот именно, — он смотрит на неë снисходительно. — И мнения я своего насчёт дешёвого поведения, кстати, не поменял, Флавия.       В голосе Сатору отчётливо проступает предупреждение. Перес давится словами, стремительно краснея. Рядом закипает Бэни — Дева кожей это чувствует, — от полного бреда, который сейчас творится за столом.       Манипулирует? — лоб Девы покрывается морщинками, она чувствует, как Флавия ëжится под взглядом острых голубых глаз. — Или давит?       Нет. Лжёт здесь только Перес, и Годжо прекрасно знает об этом. Он хочет, чтобы она в чём-то созналась. И давит, потому что не хочет разочароваться в ней. Но Флай молчит.       Скажи им, — говорит Годжо про себя, Эстебан и это ощущает отчётливо. Потому что они связаны. Потому что, чëрт весь этот мир дери, Сатору принадлежит ей одной.       Скажи им, Флавия. Скажи, что лжёшь. Сними с себя кожу хоть, но не упади в моих глазах.       Флавия молчит. Молчание — не ложь, привыкли считать все. Но оно даже хуже, на самом-то деле. Дева чувствует что-то странное, колющее болезненно.       Тоже разочароваться боится.       Но одно её пугает больше остального: почему молчит Сатору? Почему не скажет прямо здесь и прямо сейчас, что он — её? Покажет им всем своё созвездие Девы на кусочке тела, горящем каплями звёзд.       Почему?..       — А разве нельзя обойтись без выбора? — Дева сверлит взглядом собственные ладони. — Почему необходимо выбирать между чем-то? Совместить легче, чем отказываться.       — Но я же сказал, что бывают ситуации, когда это необходимо.       Эстебан поджимает губы. Хреновые у него намёки. Или она туго соображает. Говорит, что Флавия — не его истинная? Тогда почему ей подыгрывает?       — Кстати, давно хотел посмотреть, — режет тишину острым лезвием голоса Руис и сразу же переходит к атаке: — Можешь показать свою метку, Флай?       Девушка кидает на него взгляд, полный холодной ярости. Смешно, ведь даже не скрывает своего гнева. Раньше такого не было.       — С какой стати я должна показывать свою личную метку?       Руис наигранно приподнимает брови. Агрессия брызгами разлетается во все стороны. Дева видит, как Годжо усмехается, заинтересованно устремляет взгляд на этих двоих и между прочим перехватывает взгляд Эстебан: мол, как можно перед другими вести себя так?       Как будто не знает, что причина всему — он.       Но в одном они сходятся: не вмешиваться.       Руис щерится.       — Да брось, Флавия, она же у тебя на предплечье. Заодно и Дева посмотрит, с чем будет ходить. У неё метка на лице, к тому же.       Годжо тут же обводит её лицо глазами. Щурится и снова поворачивается к Бэни.       — На мне слишком много одежды, — качает головой девушка, уже не пытаясь придумать более правдоподобную ложь. Дева сходит с ума от всего этого цирка, происходящего на её глазах. Не может поверить, что Флавия так просто может опуститься до такой грязной лжи. Наверняка, этому всему есть какое-то более-менее логичное объяснение, но сейчас она спросить не в силах также, как переварить. Голова попросту отказывается функционировать. Ей просто хочется одного — прикоснуться к Годжо. Видимо, он как-то понимает о её желании. Может, почувствовал, а может, чёрт его знает.       В следующую секунду случается то, о чём она думала-желала последние минуты: Сатору своей огромной ступней проворно подхватывает её за тонкую икру и притягивает к себе. Одну руку как бы кладёт на своё бедро, но на самом деле держит за щиколотку, внахлёст. Щёки Эстебан палит жаром; Дева пытается отнять ногу, но проигрывает — держит этот щенок очень крепко. Но ни Бэни, ни Флавия этого не замечают: поедают друг друга разъярëнными взглядами и какими-то репликами, смысл которых до Девы вообще не доходит, пока его пальцы вычерчивают на её ноге разные узоры, скользят к икре, щекочут и обжигают сухим теплом песка. Эстебан снова пытается другой ногой пихнуть его посильнее, но он не даëтся. На её пылающий взгляд Годжо лишь подмигивает и откидывается на спинку диванчика, бёдрами проезжаясь ещё ниже, согнув одну ногу в колене. Игриво пройдясь взглядом по пылающему лицу Эстебан, Сатору опускает глаза вниз, под стол. А там её длинная нога, колготки и очень короткая юбка.       — Наверное, ты счастлива, — продолжает Руис, недобро улыбаясь. — Встреча с истинным — настоящее благословение.       — Почему ты так считаешь? — на этот раз спрашивает Годжо, повернувшись к нему всём корпусом — в его глазах блестит ирония и лёгкая заинтересованность. Флавия оборачивается на парня, но в следующую же секунду её взгляд падает на его ладонь, нежно, но крепко сжимающую чужую женскую щиколотку. Она на глазах бледнеет и растерянно оглядывается — но на Деву так и не смотрит.       — Потому что это общеизвестный факт. Проверенный временем.       Терпеть не остается сил — Эстебан что есть силы дёргает ногой. Высвободить ногу получается, — она пребольно коленкой стукается о стол, чашки и тарелки немного звякают, — но вот туфля остаётся в ладони Сатору. Он кривится и прыскает, смотря на неё с таким выражением лица, что Дева не может сдержать гневного шипения. Качая головой, она кивает под стол — просит вернуть ей туфлю.       — Ногу, — шепчет он. Эстебан прикрыв глаза, отрицательно качает головой, на что Сатору досадливо цыкает — но в следующую секунду она слышит стук каблука о кафель. Возвращает. Слишком легко, что даже удивительно.       — Если настолько хочется посмотреть на горящую метку, я могу тебе её показать, — отзывается Годжо на последнюю реплику Руиса, наконец оторвавшись от лица разъярённой Эстебан. Тот прошивает его недовольным взглядом, но кивает:       — Давай.       — Надеюсь, дамы не свалятся в обморок от этого вида, — его ладонь проворно тянется к краю мягкой водолазки с реальным намерением оголить накаченный живот — даже через тонкую ткань видно, что по параметрам физическим сложен он идеально правильно и эстетично.       Вот же дерьмо, — мелькает у Девы в голове, но она более чем хочет увидеть загоревшуюся метку, пусть даже вид его красиво сложенного тела может заставить её изрядно помучиться. Она уже давно поняла: сексуальное влечение вполне нормально в их случае, но она думала, что оно появится позднее, когда они узнают друг друга ближе.       Думала — но оказалась не права. Ха-ха. Её наивность бьёт все допустимые параметры.       Неожиданно его большая ладонь перехвачивается женской.       — Не стоит, Сатору, — Флавия кисло улыбается. Дева про себя прикидывает, сколько же раз подруга пожалела о том, что встретилась с ними. Теперь улыбается и она. — Я покажу свою.       Созвездие Стрельца. Эстебан его наизусть знает. Каждую чёрточку и каждую звезду. Только вот у Флавии немного отличаются разветвления — звёзд миллион на площади Стрельца, поэтому и линии под углом могут быть разными. Но в целом — практически одна картина. Родимые пятна-линии, соединяющие крупицы сияющих внутренним светом звёзд, выступают уже не так отчётливо, как в прошлом, ещё до встречи с Истинным. Они поблекли, но капли веснушек-звëзд выделяются особенно чётко и красиво, словно мерцая. Желтоватый отблеск, притягивающий взгляды. Дева не может оторваться от этого зрелища — настоящая фантастика. Словно на ночное небо смотрит. Одно только смущат: звëзды на небе оттенка совершенно другого, более мягкого и не такого ярко блестящего.       У неё на скулах всё также сейчас горит. Кинув взгляд в тёмный экран телефона, она понимает, что оказалась права — на скулах пятна сияют, пусть не отчётливо даже, но они у неё есть. А может, ей просто кажется. Но ведь у Флавии тоже загорелось созвездие…       — А у тебя, получается, созвездие Льва, Годжо? — опережает её мысли Руис. Флавия кидает на Сатору испуганный взгляд. Тот сверлит глазами белую поверхность стола, крепко сжав губы. Он кажется ей каким-то беззащитным в этот момент, потерянным. Дева неосознанно замирает, ожидая его ответа. Мурашки колко щекочут её бледную кожу, желудок сводит в непонятном спазме, ноги дрожат; и Девона, не сдержавшись, касается его ступни своей, будто выражая поддержку. На самом деле — чтобы очнулся и перестал мучить её своим молчанием.       — А какое ещё? — наконец усмехается он, вскидывая голову.       Не правда, но и не ложь. Он не отвечает на поставленный вопрос, чёрт его дери. Эстебан отдёргивает ногу и бесцветно произносит:       — Мне и Бэни пора идти, — словно в подтверждение она отодвигает от себя полупустую тарелку. На ней остаются мазки от шоколадного крема и полностью уничтоженное кокосовое пироженое, так и не съеденное. Годжо удивлённо приподнимает брови, выдавая своё лёгкое недовольство.       — Но обеденный перерыв до двух, — возражает он, но Дева непоколебимо встаёт с насиженного места, хватая сумочку. — У нас ещё десять минут.       — Нам до лифта две минуты, в лифте ещё две, нужно забежать в дамскую комнату и дойти до своего отдела, а начальница ненавидит, когда мы опаздываем, — перечислив свои будущие действия, Эстебан кидает последний взгляд на Флавию. Лицо у неё бледное, но уже не такое нервное. Она сразу же улыбается в ответ и тоже встаëт из-за треклятого стола. — Я была рада увидеться, но сейчас мне пора. Может, как-нибудь соберёмся вместе ещё раз.       Дежурная фраза или же вопиющая ложь, но ей плевать. Она устала от этого цирка. От всех, даже от Бэни. Ей хотелось побыть одной. Желательно — в своей постели. Желательно — вырубиться, как только голова коснётся подушки. Потом проснуться, съесть шоколадный пудинг из ближайшего супермаркета и наконец переварить всё произошедшее за этим столом.       — Ну ладно, — недовольно выдыхает Годжо, не вставая с места. Он откидывает голову на спинку и сползает по диванчику вниз, вытянув длинные ноги. — Тогда ещё увидимся, Дева. Ой, нет, — лукавит он и перехватывает её за руку, легонько сжимая. Тепло от их тактильного контакта пронзает тело электрическим импульсом. Становится странно сладко — ощущение это исходит из района солнечного сплетения, волнами омывая каждую клеточку тела, словно стирая кости и оставляя ничем не разбавленное удовольствие. — Девона Эстебан. Ещё увидимся.       Эта фраза нависает над ней, словно какое-то проклятие.       Эстебан сглатывает, чуть сжимая его ладонь в ответ. Смотрит в его глаза и видит в них своё отражение. Дрейфует где-то на самой поверхности, не в глубине. Глаза начинают слезиться — такое с ней всегда, стоит внимательно смотреть другому человеку в глаза или видеть, как кто-то плачет. Странная реакция, но у каждого своя странность. В ней их, пожалуй, тысяча и одна. В нём — в три раза больше, но какая, к чёрту, разница?       Поцелуй в щёку от Флавии — бесцветный и пустой, лишённый смысла. Даже противный. Дева уходит, не оборачиваясь. Бэни семенит рядом и только потом, когда створки лифта закрываются, решается подать голос.       — Он — твой Истинный?       Без обиняков и всякого вступления. Просто так — и словно под дых бьёт. Воздуха отчаянно не хватает, поэтому Дева слабыми пальцами цепляет толстый свитер Руиса где-то на боку и хрипит:       — Мой.       Парень останавливается, чертыхаясь. С его губ льётся водопадом матерная брань, а Девона лишь хлопает огромными размытыми глазами и сверлит его макушку расфокусом взгляда.       — И как это вообще понимать? — рявкает Бэни, рывком оборачиваясь к ней. — Что та сука вообще несла?       Девона ненавидела, когда он такой. Необузданный, раздражённый, сбитый с толку, потерянный — и от этого злой, как чёрт. Будто ей легче, но она же не кричит. Злость в ней вскипает прямо пропорционально с чувством собственной беспомощности и загнанности. Сатору ушёл, а она не знает его номера телефона, адреса или просто того, что они вновь встретятся. Что-то внутри ей отчётливо говорит: стараниями Флавии они не пересекутся точно. А нужно ли встречаться с ним вообще? До этого момента Эстебан твёрдо говорила самой себе, что не будет так просто принимать связь, навязанную свыше.       Как же сильно, наверное, Боги на Небесах смеются над ней. Человеческий разум уязвим по одной только причине: потому что он умеет придумывать ложь и в ложь эту верить. А когда приходит черёд правды — неоспоримой, идеальной, словно парадигма или постулат, — ложь крошится, дробится в мелкую крошку и рассеивается по ветру, словно её и не было. Легко сделать вид, что ты не лгал, а лишь заблуждался. Вроде как оправдание для других, но нет — для самого себя в первую очередь, ведь никто не хочет быть слабаком в своих собственных глазах, иначе всё. А это тоже ложь. Череда, цикличность, повтор — называй, как хочешь. Но жизни большинства людей — это ложь, построенная на пепле лжи. И так до бесконечности. В конце не разгребёшь. Останется лишь стоять на вершине, смотреть вниз и понимать: вся твоя жизнь — просто ложь, поэтому и пепел. Нематериальная, пустая, серая пыль.       Дева, сглатывая, понимает: сделать вид, что она заблуждалась насчёт Флавии и связи, не получается. Принять связь — не получается. Отторгнуть её до конца — не получается. Убедить себя в том, что Флавия лжёт — не получается. Но отчего-то чувствует запах и вкус лжи на сердце.       А что тогда получается?       Плакать по ночам от одиночества и проклинать Истинного, который как раз-таки сможет избавить от него? Выпивать бутылку белого сухого, как конченная алкашка, а потом улыбаться нарисованному мальчику из какой-то дешёвой рекламы шоколадных хлопьев с мёдом? Что тогда у неё получается? Жалеть себя? Ну конечно. В этом хорош каждый.       — Я не знаю, — Эстебан качает отяжелевшей головой, пытаясь сосредоточиться на важном. — Но у неё сияла метка. Значит, она не лгала.       — Мало ли, кого она встретила до Сатору, — Бэни буквально волочет её в сторону уборных. — Может, её истинный — наркоман, поэтому не захотела с ним иметь дело. Увидела Годжо — и сказала ему, что он её Зодиак.       — Но тогда как она могла догадаться о том, что он тоже Стрелец?       — Чуйка, совпадение, случайность, — начинает перечислять Руис. Он без всякого стеснения заходит в помещение женского туалета и встаёт возле ряда раковин. — Что угодно, Дева, но она точно лжёт. Это было сразу же понятно.       Холодная вода заставляет вздрогнуть. Бэни, словно мамочка, смачивает ладонь в воде и сейчас осторожно охлаждает её лоб, шею и скулы.       — Ей нет смысла так со мной поступать, — возражает Дева. — Может, она не поняла, что я и Сатору — Истинные.       — Не лги, пожалуйста, — обрывает её парень. — Это было заметно. Даже если не ей, то ему — точно. Он всё понял, но промолчал. Как думаешь, почему?       Ступор охватывает её на несколько мгновений. И правда — почему Годжо промолчал?       — И не показал своё созвездие, — тем временем продолжает Руис, сверля её затылок тяжёлым взглядом. — Может, она шантажирует его?       И они оба нервно усмехаются.       — Я знаю, что звучит дико, но тогда предложи мне более логичное объяснение.       — Может, она просто ошиблась? Перепутала ощущения? Увидела красивого парня, поняла, что хочет только его — и теперь говорит ему, что ощутила связь. А он и верит.       — Он не показался мне идиотом, — прилетает ей в ответ скептический взгляд. Девона корчит ему рожу, вздыхая. — Если метка не горит — значит, враньё.       — Ничего не понимаю.       Тяжëлая тишина давит на них толщами океанических вод — даже не вдохнуть спокойно воздух. Каждый думал — но к ответу не пришёл.       — Ты в курсе, что вся горишь? — интересуется Бэни, тактично переводя скользкую тему на более мирную. — Как ты сейчас себя чувствуешь?       Дева решает не лгать хотя бы на этот раз.       — Хреново. Очень хреново.       — У тебя горит метка. Посмотри в зеркало.       Эстебан смотрит на себя. И млеет. У неё метка сияет по-другому.       По-настоящему.       Остро вычерченные линии, соединяющие капли звёзд, наконец исчезли. Осталась лишь тонкие, заметные лишь вблизи нити. А звёзды у неё были маленькими белыми точками. Как сияющие на свету снежинки. Красивые, словно плавленое серебро.       — У Флавии она горела по-другому, — слабым голосом говорит Эстебан. Теперь замазывать метку косметикой было не нужно. Во рту снова привкус желчи, тошнота комом в горле. Плохое снова предчувствие.       — Или вообще не горела, — опережает её мысли Руис. — Она её подкрасила блёстками или чем-то ещё. Слишком ярко уж горела.       — Этого не может быть, — шепчет Девона, с нажимом проходясь по лицу пальцами. — Просто не может быть.       Снова ложь. Снова и снова.       Его слова вспомнились неожиданно:       Не доверяй тому, кто хотя бы на долю процента кажется тебе ненастоящим. Такие люди бьют первые.       Чушь. Самая настоящая чушь.       — Флавия на такая, — упорствует Дева до конца. — Она не могла опуститься до такой грязной лжи.       Презрительный смешок заставляет её повести плечами от неуверенности.       — Но она же увела Годжо, даже не взглянув на тебя. Просто сбежала, как сука, — беспощадно заканчивает Руис, недовольно скрестив руки на груди. Вышедшие из кабинок женщины возмущённо стрельнули на нарушителя спокойствия, но ничего не сказали — видимо, Эстебан действительно выглядела неважно.       — Мы можем рассуждать на эту тему бесконечно долго, Бэни, — Дева начинает быстро заплетать свои волосы в толстую косу. — Я просто спрошу об этом Флавию, и всё. Мы решим этот вопрос сами.       — Ты собираешься поддерживать связь с Годжо, если вы снова встретитесь?       Хороший, чёрт возьми, вопрос. Только вот Девона не знает на него ответ. Не знает, не знает, не знает. Ничего не знает.       — Я не знаю, Бэни.       — В любом случае, ты будешь должна это сделать, — задумчиво бормочет он себе под нос. — Иначе начнётся ломка.       Снова — словно проклятие эти слова.

***

      Первая ломка начинается ровно через час после расставания с Истинным. Девона, и так полностью растерянная и ослабшая от разных мыслей, чувствует головокружение и пустоту в районе солнечного сплетения. Её тело заходится мелкой дрожью, пот стекает по спине и лицу холодными каплями, в голове плавленый свинец — горячий, тяжёлый, вязкий. В висках пульсирует мрачными мыслями острая боль, словно отвёрткой ковыряются. Губы пересыхают, не помогает ни слюна, ни помада, ни вода. Трескаются — как и она сама. Сейчас разойдëтся ржавыми хлопьями, с сухим треском разлетится по помещению. Так даже легче, но этого не случается.       Пальцы мажут мимо клавиш, крупно трясутся, а яркость экрана слепит глаза. Обезболивающее не помогает абсолютно. Эйка, несколько раз прошедшая мимо неё, делает замечание, а потом велит распечатать недельный отчёт и принести в её кабинет. Дева, собрав остатки сил воедино, выполняет поручение. Её немного потряхивает, когда она встаёт со стула и направляется в кабинет начальницы.       — Выглядишь так себе, — говорит она, внимательно оглядывая подчинённую. У Эстебан возразить даже сил нет. Просто слушает и ждёт, когда её отпустят. — Ты не заболела случайно?       — На знаю, — хрипло произносит девушка.       — Заболела, — кивает начальница и говорит то, о чём наверняка мечтала целый день: — В такую погоду не носят таких вещей. Вот и простыла.       Девона сжимает губы в тонкую полоску, сдерживая кипящую внутри злость.       — Раз отдала отчёт, можешь пойти домой прямо сейчас, — добавляет женщина, напевая себе что-то под нос. — Выпей чаю дома, согрейся. Если простуда серьёзная, напиши мне и потом принеси справку.       Как будто издевается. Как будто весь мир сейчас покажет себя в красе, тем самым впечатывая в её слабый мозг: мы лучше, чем Флавия. Потому что она только кажется тебе хорошей. Потому что она — лгунья. Внутри всё плывёт-плавится, пузырится кипятком, жадно облизывая внутренности, выжигая дыры глубокие, с рваными гноящимися краями. Ей плохо, отвратительно, тошно. От этой неожиданно искренней заботы, от своей слабости и улыбки Годжо, которая словно клеймом на изнанке век выжжена. Острые уголки, пластинки кожицы, волокна кровяные, белые волосы, сизые тени-пятна от ресниц, пачкающие щёки. Голубой разлив в мякоти радужки. На щербинках сияющий остро.       О, Боги… За что?       У Эстебан остаются силы только на одну-единственную слабую фразу:       — Огромное вам спасибо. Я так и сделаю.       Эйка никогда ей не нравилась. Нервная, крикливая, надоедливая начальница. Но она оказалась совсем другой — оказалась лучше и внимательнее к своим горе-подчинённым. Умела неловко проявить настоящую заботу. Оказалась. А Флавия? Тоже оказалась другой?..       Значит, заблуждалась и на её счёт? Или просто верила в очередную собственную выдумку?       Вот почему чревата бывает постоянная ложь — невидимым ластиком стирается грань между правдой и её иллюзией. Забываешь горечь вранья, ведь она приедается, взращивается иммунитет. Правда теряет свою ценность после пятой, а, может, десятой лжи. Она не имеет значения уже. Абсолютно не имеет значения. Вот это и страшно — будто сам строишь лабиринт, из которого не выйдешь. Бродишь только по тропам длинным, надеясь на удачу — но и её уже нет.       Сколько ещё будешь лгать? — спрашивает её странный писклявый голосок в голове. — Дева, сколько ещё?..       Она не знает, чёрт возьми. Ничего не знает, но все и всё требуют ответа от неё беспощадно. Пока она откладывает этот час — но совсем скоро платить по счетам придётся. И цена маленькой не будет.       Не думай об этом, не думай, не думай, не думай, — твердит про себя Эстебан, собирая вещи с рабочего места. Когда прощается с коллегами. Когда переобувается в чуть влажные полусапожки и одевает пальто. Когда выходит на промозглую улицу и запрокинула голову кверху. Почти середина октября — так какого чёрта так холодно и сыро?       Кости плавит. Боль пульсирует в каждой клеточке тела, не давая полноценно вздохнуть. Веки наливаются тяжестью. Мурашки жрут кожу колким дискомфортом. Небо словно давит, пытаясь втиснуть в землю. Совсем скоро начнётся дождь, а у неё нет зонта. До дома — две станции метро и один поворот налево. Так даже хорошо. Она не будет плакать, не будет. Хорошо, когда дождь — словно слёзы по всему телу. Не твои слёзы. А неба.       Мир пронзительно кричит. Девоне только кажется, но она готова эту ложь принять. Снова враньё, очередной цикл этой дрянной лжи.       Небо плачет. Пальто намокает и тяжёлой тряпкой давит на плечи. Нос и скулы горят огнём, холодные капли дождя в контрасте обжигают. Чувства смешиваются в одну грязь тоски и одиночества. Девона откровенно игнорирует вибрацию мобильника — только прижимает сумочку к своему боку теснее и шагает по лужам. Волосы уже давно в белесые водоросли превратились, к лицу прилипая неприятно. Ветер задувает под толстую мокрую ткань. Лижет фигурку, дрожащую от холода и потерянности.       Мир пронзительно кричит. Цикл лжи заканчивается ровно тогда, когда она видит целующихся Сатору и Флавию на перекрёстке возле станции метро — и проходит мимо.