Я хочу видеть тебя на коленях

Он не знал, как долго он шëл и куда вообще держал путь. Конечности сами вели его вперёд, неосознанно и бесцельно, ни то уверенные, что за скелетом до сих пор неустанно гонится преследователь, ни то ожидая, что в конце этого марафона близится имеющая некий смысл цель. Магия сама открывала порталы, неважно куда, но пытаясь этим чего-то достичь. Разум снова и снова покидал его, то отправляя в очередную перезагрузку, то в прострацию, в которой сложно было осознавать происходящее и себя самого. Всë тело болело, кололо, ныло, как от недавних повреждений и синяков, накатившей усталости, так и роя бесконечных лагов на костях. Слишком много эмоций. Боли, переживаний, потрясений, нервов, апатии, гнева — навалилось всё и сразу, все воспоминания о худших днях, проблемах, ошибках, кошмарах и боли. Он помнил всë: картины, вкусы, запахи, ощущения, слова, действия и бездействия, мысли, эмоции. Всë, что только происходило с ним всю его жизнь, казалось одним сплошным вихрем боли. Он просто хочет отдохнуть. Чтобы всë это кончилось. Чтобы было спокойно и хотя бы раз в жизни по-настоящему тепло. Он даже не способен умереть, чтобы всë прекратилось… Он просто хочет, чтобы всë было хорошо. Обессиленное тело падает на что-то мягкое и свежее, пригретое, но влажное — покрытые лагами глазницы не могли рассмотреть что-либо вокруг. Слабые кости придвигаются ближе к, вероятно, дереву за его спиной, сворачивать в беззащитный комочек и хватаясь в защитном жесте за череп, надеясь этим заглушить голоса в нём и лаги на костях. Он хочет оказаться Дома. Но где это место находится — он понятия не имеет. Это нечто метафорическое, то, что отдаëтся теплом в душе, а не имеет свои конкретные координаты. Как бы слащаво это ни звучало… но у него нет ни единого подобного места на примете. Вдохи и выдохи, попытка стабилизировать дыхание, медленный счëт от одного до десяти и обратно не помогали. Он пытался вспомнить что-то хорошее, но понимал, что понятия не имеет, о чëм ему думать, ведь даже редкие хорошие моменты омрачились последствиями или страхами. Скелет не сразу услышал подозрительное шуршание травы и листвы совсем неподалëку. Не сразу осознал чей-то ошеломолëнный и испуганный вздох. Не понимал слов и кому они принадлежат… — … рор… Эр..! Эррор! Кто-то подошëл к нему ближе. Кто-то протянул в его сторону руку, не решаясь коснуться. Но поняв, в каком состоянии Разрушитель, аккуратно провëл ладонью по его черепу, усаживаясь рядом с телом, казалось, укрывая собой от внешнего мира. — Сейчас, подожди немного, я скоро всë исправлю! Тебе обязательно станет легче, обещаю! Ох, Эррор, что же с тобой опять случилось?.. — прозвучал мягкий, риторический вопрос, ведь неизвестный и не надеялся услышать ответ — лишь причитал сам себе в беспокойстве. Мягкие касания прошлись по черепу и плечу, на удивление не отдаваясь рьяной болью. И со временем тëмный скелет почувствовал тепло. Нечто светлое и тëплое разливалось в избитой душе и искалеченном разуме, постепенно даруя покой и вытесняя старые неприятные чувства. Он до сих пор не осознавал происходящее, но позволил себе прикрыть и так невидящие глазницы, ослабить хватку рук на собственном черепе и уложить их рядом с собой на мягкой траве. У него не было сил сопротивляться, но он почувствовал, что слишком устал, чтобы хотя бы пытаться. Эррор мысленно потянулся к странному теплу и позволил ему растечься в своей душе.

***

Нужно ли Инку вообще всë это дерьмо?.. Оказывается, даже бездушному нужна чья-то забота, чтобы обращать его силы в нужное русло. Ведь любой инструмент без должного обращения рано или поздно ломается. Они стояли в тишине, совершенно не считая времени, думая о чëм-то своëм, нерадостном, и не разрывая контакта. Грудная клетка Инка наполнялась полноценными эмоциями от магии Найтмера, разбавляя своë негативное месиво нейтральными чувствами. Постепенно в череп приходили и менее негативные мысли. Значит, Радужный всë-таки ему нужен? Иначе Найтмер ведь оттолкнул бы его, послал бы и велел больше никогда не возвращаться? Получается, Инк не зря всë это затеял, пришëл сюда и начал докапываться со своими разговорами? И к тому же он таки смог вмешаться в настроение Мара и сам! Может, немного расстроил, зато обнимает сейчас — вдруг негативному тоже от этого становится легче? Воспримет ли он ответную поддержку от Инка, или будет считать себя скорее нянькой, которой пришлось успокаивать зарëванного идиота? В любом случае, осознание того, что его, можно сказать, приняли, заметно утешает и снимает тяжесть внутри. Не сказать, что ему уже совсем полегчало, но неистовый рëв, во время которого он только о том и мог думать, как о своей боли и ущербности, закончился, оставляя после себя лишь редкие всхлипы и остаточную дрожь в костях, в ответ на которую его продолжали мягко поглаживать, стараясь дать ощущение комфорта. И у Чернильного появилась возможность подумать о том, что происходит здесь и сейчас, а также насладиться моментом в полной мере. Ведь нечасто между ними происходят настолько спокойные ситуации, и уж тем более Найтмер вряд ли будет часто позволять обнимать себя. Как же Инк обожал тактильный контакт. Он готов был касаться кого угодно целыми днями. Обниматься, держаться за руки, случайно задевать плечом или сидеть вплотную к кому-то, что-то вместе делая или обсуждая. Так он чувствовал себя более нужным, живым, целым. Этого всегда так не хватало… Сейчас он мог почти в полной мере ощутить крепкие кости негативного, которые сейчас, не теряя возможности, обнимал и временами сжимал — якобы всë ещë из-за «душевной боли» — через чëрную толстовку; мягкую прохладу негативного покрова, что вовсе не вызывал «мороз по костям», а напротив — успокаивал, «остужал» бурю эмоций, словно даря внутреннее равновесие, а объятия так и вовсе, несмотря на прохладу негатива, казались тëплыми и успокаивающими; удивляющую гладкость ткани на костях; а иногда ему под руку даже попадались мягкие векторы, ещë более прохладные, гладкие и будто влажные, будоражащие своими касаниями, однако, к сожалению, Найтмер всякий раз плавно отдëргивал их, стоило к ним прикоснуться. Инк утыкался в тёмную ключицу, вдыхая терпкий запах яблок, прижимался к ней «щекой», удобно устраивая череп на плече и расслабляясь, казалось, вообще не соображая, что он сейчас делал, тогда как в белом черепе уже царила блаженная пустота с редкими бессвязными фразами. Найтмер же не терял возможности наконец-таки обдумать и проанализировать всë, что сегодня произошло и было сказано, уже планируя дальнейшие слова и действия. Слишком уж ему было важно держать всë под контролем и чтобы всё шло «по плану». Он настолько ушëл в свои мысли, что уже сам не замечал происходящего, едва ли анализировал чужие эмоции, а касания были скорее машинальными, как когда кто-то из его банды заявляется к нему посреди ночи со своими кошмарами и негативному приходится успокаивать тех, пока они не заснут, самому уже находясь в полудрëме. Всë хорошее рано или поздно кончается, как и спокойствие не может длиться вечно. Им всë ещë было, что обсудить, и диалог ещë не был закончен. — Извини, — раздался приглушённый низкий голос, — я наговорил тебе много всего… нелицеприятного. Я не знал, с чем тебе пришлось столкнуться. Найтмер решил, что следовало начать с извинений. Это казалось правильным. Они ведь уже, видимо, перешли ту черту врагов-незнакомцев, что разделяла их совсем недавно. Кошмарный ненавидел извиняться перед кем-либо, не входящим в его семью. Но иногда, когда то было необходимым и он был способен принять свои ошибки, приходилось пересиливать свои принципы, забивая на то, как это скажется на его статусе. Некоторые вещи были важнее. — Я правда помню, что обещал тебе. Но и ты меня пойми — у меня был, наверное, самый отвратный день за последнюю сотню лет. — Спустя пару секунд он безрадостно усмехнулся, отводя взгляд в сторону. — Такое уж я существо — сразу нападать начинаю. Инк даже не сразу сообразил своим поплывшим разумом, что ему что-то говорят. В черепе лишь промелькнула очередная короткая мысль о том, что у Найтмера приятный голос, когда он спокоен, и было бы неплохо, если бы он почаще так что-нибудь рассказывал. Инк бы слушал. Бесспорно. Кошмарный заметил отсутствие какой-либо реакции, едва хмурясь, но не злясь. Аккуратно отдалился, беря в руки чужой череп и отстраняя тот от себя, заглядывая в глазницы. — Ты вообще меня слышал сейчас? — он скептически изогнул надбровную дугу, видя перед собой расфокусированный задумчивый взгляд, смотрящий будто сквозь него. Плавно помахал одной рукой перед лицом белокостного, усмехаясь при воспоминании о том, что подобное уже случалось. Первые несколько секунд Инк по-прежнему отвисал, теперь уже залюбовавшись зрачком негативного и думая, как было бы неплохо нарисовать одно лишь лицо Найтмера, со всеми контурами, ямочками и свойственной ему суровости, а фигурировал бы на картине именно его ярко-голубой глаз, который Художник прорисовал бы до каждой чёрточки. Внезапно глазницы расширились, а радужные зрачки сузились, и на белом с кляксой лице возникло шокированно-напряжённое выражение. — Я снова ушёл в себя?! Бл*ть, прости, извини! Я что-то пропустил? — тут же протараторил на повышенных тонах, после только осознавая свои скорость, громкость и мат, смутившись. — Ой… Найтмера, на удивление, это заставило только беззлобно посмеяться. — А ты стал чаще материться, «Защитничек». И чему ты собрался учить малышей из новых Альтернатив, м? Как «хорошо себя вести и культурно матюкаться»? — Найтмер! — ещë больше смутился, нахмурился, отвëл в сторону взгляд и малость порадужнел, уже начиная ненавидеть свою оплошность. Аж две оплошности. — На себя бы посмотрел сначала! Вот как с таким, как ты, и не начать материться? С кем поведёшься — от того и наберëшься! А тебе, между прочим, не по статусу! Ты со своими партнëрами по бизнесу так же выражаешься? И вообще, вся эта муть с общением с малышнëй не в моей компетенции — я подобным не занимаюсь! А если бы и занимался, то не матерился бы при них, а если бы и матерился… чёрт, мне было бы уже пох*й… — под конец просто смирился Инк, уже понимая, что выглядит глупо. А Найтмер засмеялся уже сильнее, накрывая ладонью лицо и едва ли сдерживая смех. — О Древо, Инк. Ты как всегда в своëм репертуаре. Чернильный с удивлением посмотрел на развеселевшего Кошмара, и у него никак не получалось понять, от чего вообще зависит настроение этого странного осьминога. Однако, глядя на него, он тоже улыбнулся, более не придавая значения тому, что случилось. Ну почему Найтмер так редко улыбается? У него ведь такая мягкая и красивая улыбка… когда искренняя, а не фальшивый злобный оскал, который окружающим доводится видеть куда чаще. Нарисовать бы её и таскать вечно с собой, чтобы не забывать, каким он может быть милым и приятным, когда не строит из себя невесть что. Что-то Инк снова задумался… причём очередные мысли на этот раз заставили его удивиться и напрячься, тут же выгоняя те из своего черепа «на потом». — Ну, такая уж я клякса… болтливая. — Не прекращая улыбаться, теперь уже малость смущëнно, Инк продолжал изучать его лицо, улыбку, мимику, взгляд, которым на него смотрели сейчас. — Так ты не обижаешься? — всë же уточнил уже более серьёзно Мар. Радужный на секунду удивлённо завис, обрабатывая вопрос и вспоминая, что он такого мог забыть. И до него наконец дошёл смысл слов, сказанных ранее. — Ох, нет-нет, всё хорошо, всë в порядке! Ты ни в чëм не виноват, и… ты практически всё правильно сказал, я действительно слишком часто делаю всякое дерьмо и уж точно не лучший пример для подражания. Просто… всë это так накипело. Мне нужно было хоть кому-то выговориться. Нужно было выплеснуть всё это. Я просто… так устал. Инк опустил череп, поникнув, ощущая, как внутри нечто будто вновь сжимается в тиски, а из глазниц вот-вот вновь хлынет влага, хотя и кажется, что всë своë он уже выплакал и выпустил наружу. На его плечо аккуратно опускается рука в поддерживающем жесте. — Уставать — это нормально. Чем дольше мы копим что-то в себе, тем яростнее оно рано или поздно выплеснется. — Найтмер тяжело вздохнул. — В какой-то мере я тоже слишком устал. Потому и была такая реакция. — Я довëл тебя своим присутствием? — Инк поднял на Найтмера грустные глазницы с синими зрачками, правда надеясь, что не сделал своим появлением только хуже, доводя до душевного срыва. Сейчас радужный выглядел ещë меньше, чем обычно, будто нашкодивший ребёнок, ожидающий, что его накажут, и пытающийся выглядеть незаметнее. Такой раскаивающийся и сожалеющий о своëм поступке, будто действительно способен испытывать нечто подобное. А ведь теперь способен, о чëм Мар не сразу вспомнил, удивляясь тому факту, что, видимо, Инка на самом деле волнует его состояние. — Не совсем, — немного подумав над ответом, сказал яблочный, снова коротко погладив белокостного по черепу — и это действие уже перестало казаться столь ненормальным и отторгающим, как было раньше. — В некоторой степени ты помог мне отвлечься от дурных мыслей. Со временем, — добавил он, при этом рефлекторно сжимая пару щупалец, как бы намекая, что изначально Инк его в эти дурные мысли только больше погрузил. Чернильный было уже собрался мысленно вздохнуть с облегчением и сказать что-то ещë, дабы продолжить уже вполне не негативный диалог, как один внезапный вопрос начал очередную ветку переживаний — или, вернее, заставил вспомнить об уже произнесённых словах. — Но я всë ещё не могу понять. Почему ты думаешь, что обратиться именно ко мне было хорошей идеей? С чего ты вообще решил, что… можешь прийти только сюда? — Найтмер… — вновь расстроенно и разочарованно протянул Чернильный, видя возобновившееся беспокойство и хмурость собеседника. — Я ведь уже говорил… — Я знаю, но… ты видел, на что я способен. Знаешь, сколько дерьма я уже сделал. Да, когда я спокоен, я вполне могу поддерживать, давать хорошие советы, вести любого рода беседу. Но когда я выхожу из себя. Когда зол, когда не контролирую свои действия… я творю нечто ужасное и жестокое. Не думаешь ли ты, что я способен сделать тебе только хуже? Что лишь доломаю своими действиями и окончательно доведу до отчаяния? В конце концов, это и есть мой профиль. И, как по мне, лучше вообще быть одному, чем взаимодействовать с кем-то вроде меня. С чего он вообще решил поднять этот вопрос? Наверное, странно слышать подобное от Хранителя негатива. Будто бы он и сам начал за кого-то волноваться. И Инк не понимал, с чего вдруг Найтмера волнуют подобные мелочи, когда Защитник предлагает ему столь выгодный союз, прося взамен почти ничего. — Всë было бы проще, если бы тебе хватило рабочего договора. Но ты, судя по всему, не желаешь ограничиваться им. Понятия не имею, о чëм вообще ты думаешь — то ли набиваешься мне в приятели, то ли и вовсе решил, как это обычно у вас Звëздных бывает, завести со мной дружбу. И если это так, то ты понятия не имеешь, с чем решил столкнуться. Ты совершенно не представляешь, кто я такой и что способен сделать с теми, кто рисковал приблизиться ко мне более чем на уровень деловых партнёров. Поверь мне, Инк. Это не стоит того. Странные чувства поселились внутри обоих скелетов. Видимо, Найтмер ещë не отошëл от косяков своей жизни и недавнего срыва. И если он допустил в своëм сознании мысль о том, что они с Инком действительно могут наладить контакт… если поверил ему, поверил в искренность его намерений — пусть и не до конца и с неохотой — поверил, что из этого правда может что-то получиться… Он не хочет, чтобы кто-то ещë разочаровался в нëм. Не хочет снова причинять боль кому-то, кто на самом деле доверился ему. Не хочет, чтобы его снова оставили, не сумев ужиться с его проблемами. Чтобы на него снова смотрели, как на чудовище, осознав свою ошибку в попытке дать ему шанс. Инк же завис на какое-то время, силясь понять, действительно ли он услышал то, что услышал. Правда ли Мар был Настолько серьёзен, говоря всë это с Таким видом. Его глазницы расширились, а внутри внезапно заиграли раздражение, решимость и новый вид серьёзности, незнакомый ему ранее. Он не желал сейчас что-то лепетать, как тряпка, как это было ранее. Он намерен ругаться и критиковать, ведь теперь наезжали не на него. Найтмер критиковал самого себя. — А ты не думаешь, что это уже не тебе решать? — уверенно начал он, нахмурившись и скрестив руки на груди, чем с первых же секунд ошарашил негативного. — Твоя задача — решить, желаешь ли ты сам идти на контакт и насколько близко ты к себе готов кого-либо подпустить. Но не решать за других, хотят ли Они с тобой «взаимодействовать»! Если ты согласен и хочешь этого, так позволь мне хотя бы попытаться! А уж потом я сам буду решать, как мне поступить! Ты можешь волноваться из-за того, что кто-то не принимает тебя таким, какой ты есть, но пойми: если ото всех закрыться в себе, ты этим ничего не добьëшься! Так ты потеряешь всякую возможность найти хоть кого-то, кто примет тебя! Да и кто тут мне недавно сам говорил: «Важно принимать себя таким, какой ты есть, несмотря на мнение остальных»! И что если кто-то имеет по этому поводу иные взгляды, то это только его проблемы! Ты знаешь, что о тебе думает Мультивселенная, знаешь, какой у тебя статус — и ты правда будешь переживать из-за этого? Уж от кого-кого, а от тебя я такой социальной неуверенности не ожидал! Если у тебя с кем-то что-то не выходит, то это не значит, что с тобой что-то не так — тебе просто попадались не те личности! — Я Не говорил, что со мной что-то не так, и уж тем более меня совершенно не волнует чьё-то стороннее мнение обо мне! — даже более резко, чем он надеялся, прорычал яблочный, раздосадованный тем, что проштрафился уже настолько сильно, что выдал одну из своих слабостей. Социальная неуверенность в себе — и откуда только Чернильный такие слова знает?! Как это существо с «Практически Нулевым Эмоциональным Интеллектом» вообще смогло заметить нечто подобное, если Найтмер всегда держал себя на публике максимально уверенным — даже самоуверенным — в себе и горделивым?! — Всего лишь предупреждаю тебя о последствиях, чтобы потом не нылся мне, какой я «плохой мальчик». И вообще, так легко, оказывается, раздавать окружающим дельные советы, при этом не придерживаться им самому, — рефлекторно, уже как инстинкт самозащиты, натягивая привычную злобную ухмылку, он попытался кольнуть за больное, помня, о чëм буквально недавно уже плакался Радужный, когда Найтмер впервые дал ему этот совет. Игнорируя тот факт, что замечание, в первую очередь, касается его самого. Не сразу, но его всë же передëрнуло, и он немного почувствовал себя виноватым из-за собственных слов, что, естественно, не намерен был показывать. Он ожидал, что из радужных глазниц вновь хлынут слезы и его упрекнут в грубости. Однако Инк проигнорировал эти слова, уже привыкший к манере общения чернокостных. Может, его это и задело, но он не стал развивать эту мысль и устраивать сцену. — Я и не стану ныть. Не после всего того, через что я уже прошëл. …Я больше не тот, кто имеет право что-то говорить о том, что не стоит терять надежды и всë в этом роде, но чтобы мы оба точно не были лицемерами, давай договоримся об одной вещи: ты перестанешь думать о том, что с тобой невозможно общаться из-за твоей жестокости, а я постараюсь не загоняться из-за того, что я бездушная, эмоционально атрофированная и эгоистичная марионетка Создателей. — Вот это ты высрал, конечно. К тому же, ты даже не знаешь, в чëм Именно моя проблема. — Да, я не знаю. И не обязан знать, если ты не хочешь мне говорить. Но я хочу узнать тебя настоящего. Готов увидеть, какой ты на самом деле. Это одна из причин, почему я предложил тебе этот договор. И я не боюсь физической боли. Учитывая, сколько раз я умирал и готов был умереть ради своих целей. Куда больше меня пугают пустота и одиночество. — Отвратительные качества, на самом деле. Так тобой проще манипулировать кому угодно, если ты не знал. — А я не против манипуляций, пока получаю то, что мне нужно. — Именно так ты и проебался с Дримом, — холодно вновь ударил по больному, на сей раз практически не ощущая вины, ведь он не знал, что на самом деле произошло между ними, да и понятия не имел, как вообще хоть кто-то мог довериться Солнечному. Это замечание радужный уже не мог пропустить мимо «ушей». Негативные эмоции снова взяли верх над нейтральными, порождая собой уже едва ли сдерживаемую злость. Зрачки налились алым, тело напряглось, приходя в «боевую готовность», а с уст сорвалось рычание. Инк рывком приблизился к негативному, хватая того за ворот кофты. — Я, конечно, всё понимаю — тебя эта пакость вконец уже достала, и я не осуждаю — у тебя действительно может быть масса причин ненавидеть его и недолюбливать меня из-за нашего длительного с ним союза. Но я давно уже с ним активно не работаю и готов был забить на твои действия в Альтернативах, совершенно не вмешиваясь в ваши разборки. А сейчас искренне пытаюсь быть с тобой честным, чтобы понять, насколько далеко я готов зайти в нашем с тобой сотрудничестве, вот только ты делаешь всë для того, чтобы я таки передумал и решил вновь перейти тебе дорогу. — Ого, кто это у нас тут клычки показать решил? — не мог не оскалиться в ответ Мар, заостряя щупальца за спиной, но не предпринимая пока ответных атак. — Ты правда думаешь, что после всего того, что уже произошло, я позволю тебе вот так просто уйти? Я предупреждал тебя тем, что отомщу, Инки. Ты влез в яму, из которой без последствий не вылезти. — В конце концов, Мне решать, где я буду и с кем! Я бессмертен и бояться мне нечего, и ты не способен испортить мне жизнь ещë сильнее, чем есть сейчас! — Ты так ничего и не понял. Векторы резко набросились на тело с целью скрутить все конечности и грудную клетку до хруста костей. Инку почти сразу удалось рефлекторно, при мгновенном испуге от касания, обратить своë тело в чернила, чтобы тут же переместиться в другое место. Но Найтмер также умел обращать своё тело в негативный сгусток энергии, так напоминающий вязкую тëмную жидкость. И эта материя, как оказалось, способна не только коснуться чернил, но и удержать те от перемещения. Векторы и рука, обратившись чëрной жидкостью, успели коснуться и слиться с чернильной материей, подавая сильный импульс негативной эмоции — страха — останавливая трансформацию и лишая возможности контролировать собственную магию, возвращая белокостное тело к изначальному виду и, как и было запланировано изначально, грубо и резко сдавливая его кости, вызывая первое удивлённо-болезненное шипение и ставя скелета перед собой на колени. Его рука крепко сдавливала шейные позвонки, не позволяя лишний раз дëрнуться и затрудняя дыхание. Радужному потребовалось какое-то время, чтобы осознать, что вообще сейчас произошло. Секунду назад он перемещался в неизвестном направлении, а сейчас перед его глазницами снова угрожающий, сердитый взгляд голубого зрачка, негативная рука сжимала его шею, притягивая ближе к себе. «Вот теперь тебе не противно касаться меня, Найтмер? Только тогда и идëшь первым на контакт, когда намерен причинить боль». Близко. — У меня достаточно сведений, силы и власти, чтобы превратить твою жизнь в Ад. Сейчас ты находишься прямо у меня в руках и никуда не посмеешь деться. Ты правда думал, что у тебя получится сбежать? — щупальце сильнее сдавило лучевую кость, порождая первые трещины и очередное шипение сквозь хрипы. — Это было плохим решением с твоей стороны. Как видишь, наша магия имеет довольно занятные свойства, за которыми я успел понаблюдать в последнее время. Твои трюки со мной не прокатят. — Ещë один вектор сильнее сдавил берцовые кости, пуская трещину вдоль малоберцовой, и из глазниц белокостного прыснули мелкие чернильные слëзы. — Я решил заняться всем этим дерьмом, поиграть в эти твои идиотские игры исключительно из собственной скуки и любопытства. Но мой интерес не настолько велик, чтобы терпеть все твои закидоны. — Векторы сдавливали грудную клетку до глухого треска, и первый вскрик почти вырвался наружу из сдавленного горла, но вместо этого изо рта показались первые подтëки чернил образовавшегося в глотке сгустка, что ещё сильнее мешал дышать и заставлял уже захлëбываться собственной магией. Найтмер безумно ухмыльнулся, лицезрея картину чужого удушья и страданий. Слегка ослабил хватку на горле, даря возможность судорожно откашляться и выплюнуть часть чернил, чтобы тут же ещё сильнее сдавить шейные позвонки, давя и ломая остеофиты позвоночника. Снова шипение и очередной поток слëз. Чернила скопились в уголках глазниц, первая капля которых уже скатилась по скуле. — С чего ты вообще взял, что имеешь право так вести себя и разговаривать на Моей территории? Это ты пришëл ко мне, тебе от меня что-то нужно, и поэтому Мне выстраивать условия нашего договора. Я тебе нужнее, чем ты мне. Ты сам недавно проболтался, что тебе даже плевать, насколько хорошим Защитником Миров ты будешь. Ты готов на всë, чтобы найти себе новое место. Что ты скажешь на это, чëртов Защитник? Горлу дают мнимую свободу, ослабляя хватку, но по-прежнему крепко сжимая шейные позвонки, поднимая чужое лицо выше, чтобы иметь возможность наблюдать влажные глазницы. Угрожающе сверлят взглядом сузившегося безумного зрачка, наседают густой аурой, придавая себе веса и внушения, расправляют и заостряют за спиной новые отростки — Инк уже сбился со счëта, сколько Мар успел создать и выпустить из себя щупалец. Намекая, что следует ответить на вопрос, что нельзя игнорировать, требуя не молчать во время «разговора». В такие моменты кажется, что любое слово, действие, вообще любой ход способны привести лишь к провалу. Будто что угодно разозлит лишь сильнее, до чего угодно найдут чем докопаться, потому что единственное намерение оппонента — это поиздеваться и причинить боль, а не понять или услышать. Кости начало покалывать от боли, из ран хлынула первая кровь, отпечатываясь следами на одежде, негативные эмоции давили на ясность ума, зрачки горят малиново-красным, дыхание ускорилось. Голос того, кто осознаëт, что его ждëт. Сегодня Инк пришëл сюда с мыслью, что готов выводить Мара даже на безудержный гнев, лишь бы развязать тому язык. Ведь лучший способ заставить кого-то говорить правду — это вывести его из себя. — Защита Альтернатив всë ещë является частью моей сути. Я никогда не смогу отвернуться от этого. В этом состоит моя первостепенная задача, чего бы я ни хотел, — уверенно произнëс Хранитель АВ, отвечая взгляду собеседника своим, по-прежнему не вспоминая, как легко его могут убить. Несмотря на то, что буквально недавно Инк был готов бросить свою работу и умереть. Несмотря на то, что Найтмер читал его эмоции как открытую книгу. Защитник не верил, что Найтмер способен сам догадаться о чëм-то важном с помощью неосторожных слов Чернильного. Но его реакции было достаточно. На чернокостном лице застыла ледяная ухмылка. Он ожидал увидеть покорность после всех своих махинаций, как и происходило всегда до этого дня. И эта кинутая ему в лицо наглость ему не понравилась. — Интересно, почему же? Потому что ты так решил? — остриë фаланги большого пальца оцарапало пару позвонков, переходя на скулу и оставляя на ней царапину, заставляя едва поморщиться от неприятных ощущений, — Захотел оставаться праведным защитничком до конца своих дней? Тебе же плевать на всех, кроме тебя самого, — одна рука резко перехватила белокостное предплечье, поднимая вверх так, что тело почти оторвалось от пола, сжимая кость до очередного треска и продолжая сверлить чужие глазницы взглядом, сжимая второй рукой горло. Хранитель АВ удивлëнно вздохнул и зашипел от очередного дискомфорта. Магия начала неравномерно циркулировать в теле, ощущаясь уколами игл на костях. — Или тут дело не только в твоих «хотелках»? Что ты ответишь мне на это, чернильница? Отвечай! — Не трогай меня! — сглатывая внезапный приступ тошноты, Художник попытался вырваться из хватки, дëргаясь, но терпя поражение, делая себе этим лишь хуже. — Это личное, я не обязан тебе отвечать! О физической связи Защитника с Альтернативами Найтмер не знал. И не должен был пока знать, ведь всё ещë способен использовать это против Инка и Мультивселенной. В глубине своего сознания, скорее инстинктивно, Чернильный по-прежнему волновался, что его действия ещё сильнее навредят Мультивселенной. Найтмер выглядит непостоянным и неуравновешенным, а Инк за свою жизнь слишком часто ошибался. Грубый ответ лишь разжигал злость внутри. Лицо на считанные секунды изобразило серьëзный угрожающий оскал, издавая короткое утробное рычание. И вновь показалась усмешка. — Или я придумаю, как причинить тебе ещë больше боли, дабы ты заговорил. — Векторы обернулись вокруг рëберной клетки, сжимая с каждой секундой сильнее; рука, что удерживала шейные позвонки, опустилась на позвоночный столб ниже рëбер, задирая для этого одежду и также сдавливая позвонки, ломая их остеофиты; очередной вектор снова сжимал берцовую кость. В черепе помутилось сильнее. Больно. Страшно. Каждое повреждение прошибало всё тело, точно тысячи острых игл, раня будто саму магию. Но было что-то, чего он испугался сильнее, чем переломанных костей и возможной смерти. Мысль промелькнула в черепе так внезапно и неожиданно, тут же шокируя, что Инк сам не сразу поверил, что способен подумать о чëм-то подобном. Однако… Холодная рука полезла выше, уже забираясь под рëберную клетку. В глубине своего сознания Найт лишь на секунду успел ужаснуться и подумать о том, что ему стоит остановиться. Что он обязан вернуть контроль над своим телом. Издавая громкий вскрик, Инк находит в себе силы пнуть скелета перед собой куда попало пока что здоровой ногой и нанести удар свободной рукой в челюсть. Он не успел подумать о том, что случится с ним дальше. На мгновение путы ослабли, и чернильный уже было подумал, что упадëт на пол и у него появится возможность сбежать. Как его резко вжимают отростками в стену, грозно рыча прямо в лицо: — Ты ох*ел?! Несколько несдержанных ударов кулаком по лицу. Удары по рëбрам, в солнечное сплетение и снова по лицу. Его били и били, а чернильному оставалось лишь бессильно сплëвывать сгустки чëрной крови, не дающие свободно кричать — лишь издавать булькающие звуки, безмолвно ронять слëзы и терпеть. Казалось, в этот момент разум Кошмара полностью покинул его. Инк помнил поголовно каждый раз, когда испытывал леденящий «душу» ужас. Когда кости начинали дрожать от страха, дыхание спирало, а из черепа вылетали все мысли, кроме лишь одной: «бежать». Но тело всякий раз парализовывало, и он не мог сдвинуться с места. Контролировать собственные эмоции невозможно, на него вечно действовало давление извне — или сильнее разжигая и без того сильный страх, гнев, боль, или заставляя испытывать одну из этих эмоций, доминируя над другой. Пока в конечном итоге мысль «бежать» окончательно не сменилась на «стой, терпи и молчи». Он мог лишь наблюдать за криками и буйствами, по-прежнему не в силах пошевелиться. Он боялся, временами грустил, ещё реже — злился, но эта эмоция, слишком слабая, быстро умирала под напором других. Кошмар направляет один из векторов на свою жертву, протыкая им плечо белокостного. Давит, пуская череду трещин, вынимает и вонзает снова, ниже, создавая новый прокол. Пользуясь возможностью, пока от его лица оторвались, Чернильный снова открывает рот: — Я рассказываю тебе что-то о себе, потому что пытаюсь довериться тебе. Потому что хочу, чтобы ты доверял мне. Почему ты используешь мои слова против меня же? Почему ты думаешь, что можешь причинять мне столько боли? Что бы чувствовал ты, если бы кто-то давил на твои раны? Готов поспорить, что ты редко кому-то открываешься. И каково тебе было бы, если бы кто-то использовал твои секреты против тебя? Я открылся только тебе, впервые за мою жизнь, а ты вот так просто посмеялся над моей болью? Скелета хватают за челюсть и несколько раз ударяют черепушкой в стену. Глухой треск ознаменовал трещину на черепе. Перед глазницами поплыло, начала ощущаться тошнота. — Заткнись! — снова рычат ему в лицо. — Ты говорил, что готов на Всë ради эмоций! А теперь за ту же работу требуешь от меня ещë больше! Ты переходишь рамки и лезешь, куда тебя не просят! Я не давал тебе такого права! — Я д-делал для тебя всë!.. Я терпел к-каждую твою агрессию, я м-молчал, я никогда даж-же не пытался защититься! Но тебе же в-вечно что-то не нравится! Ты пр-родолжаешь срыв-ваться на меня, будто мои попытки н-ничего не значат! Снова удар по рëбрам, выбивающий весь дух. Истерзанную руку хватают под локоть. Тянут сильнее. Дëргают со всей силы. И отрывают. Искалеченный кусок кости отшвыривают на пол, и тот тут же начинает растворяться тëмной жидкостью. Брызг чëрной крови окрасил стену. Громкий крик саднит глотку. Судорога прошлась по всему телу. Дыхание сильнее сбивается, становясь прерывистым; дышать ровно уже не получается, ощущается удушье. — У м-меня т-тоже могут быть свои личные гр-раницы, никак не связанные с р-работой!.. Я тоже имею п-право что-то скрывать о с-себе, я не твоя ч-чертова игрушка!.. — слабый голос дрожал и сипел, то и дело срываясь на резкие вздохи. — А жаль. Он удивлялся. Изумлялся. Начинал восхищаться. Он не понимал почему. Он много наблюдал, задавался вопросами и всë равно не понимал. И всякий раз, когда он терпел и замолкал, ругань сменялась спокойствием. А внутри всë переворачивалось от слов, улыбки и касаний. Он знал, что шторм неизбежен. Он знал, что за бурей следует штиль. И осознавал, что мгновения тишины ощущаются кислородом после удушья. Этот круговорот убивает. Он ранит и лечит, ломает и собирает снова, оставляя после себя новые шрамы, но залечивая старые кровоточащие дыры. Он понимает, что в какой-то мере это даже больно. Но слишком затянулся в процесс, уже не в силах остановиться. Тело плашмя кидают на пол, выбивая судорожный болезненный стон. Грубо оплетают щупальцем единственную руку, прижимая ту к поверхности. Другие отростки практически полностью обвились вокруг бедренных и берцовых костей, напоминая пытающихся придушить и заглотить свою жертву змей. Они душат и давят, сжимают в тиски. — В чëм дело, Инки? Что-то не так? — с издевательской и безумной ухмылкой пророкотал грубый голос. Кошмар присел на корточки перед Защитником, не переставая ухмыляться подцепил фалангой подбородок того, приподнимая череп и заглядывая в мокрые от слëз глазницы своей чëрной впадиной темноты, в коей уже невозможно разглядеть когда-то голубой зрачок. — Ты же хотел увидеть меня таким, какой я есть! Вот он я, любуйся! — а щупальца продолжают сжиматься, переплетаясь всë крепче. — Отчего же столько слëз и криков? Ты ведь получил то, что хотел! Что-то не нравится?! — Большеберцовые кости начали трещать. Бедренная кость пустила трещину. Крик. — Вот этого ты хотел?! — Каждая твоя агрессия и грубость — это не более чем попытка скрыть свои страхи и слабости! — уже кричал от боли и эмоций, головокружения и тошноты, теряющий способность соображать. Но не теряющий решимость закончить начатое. — Ты притворяешься таким сильным и жестоким, чтобы потешить своë эго, издеваешься над слабыми, чтобы почувствовать себя на их фоне сильнее, думаешь, что выглядишь крутым, а по факту похож на типичного подростка с комплексами! Это существо издаëт утробное гневное рычание. Половина рëберной клетки уже напоминает чернильное месиво. Вся одежда пропиталась чëрным цветом; ткань липла к костям, выделяя все контуры и неровности тела. Когтистые фаланги разрывают ставшие ненужными лоскуты верхней одежды. Царапают оставшиеся рëберные кости. Руки хватаются за нижние, более слабые рëбра, рывком отрывая те. Сиплое, хриплое шипение. Кровь. Дрожь. И как бы ему ни хотелось затаиться, замолчать и не дëргаться, обмякнуть в чужих руках, предаваясь воле другого нести ответственность за его жизнь и ожидать, когда тот успокоится и снова подарит фальшивое умиротворение внутри… Он окунëтся в этот омут негатива с головой, отдаваясь всей грядущей боли и пропуская ту через себя, чувствуя еë каждой клеткой своего тела и впитывая каждое ощущение собственной Жизни. Кости сводило от боли, по всему телу ощущалась слабость, раны кровоточили чернильной магией, головокружение и тошнота мешали мыслить ясно, неподконтрольные эмоции лишь подливали масло в огонь. Слëзы очертили густые чëрные дорожки вдоль скул, разукрасили шею, капали на пол, оставляя за собой тëмные разводы и лужу. В глазницах то и дело исчезают зрачки, изредка загораясь насыщенными фонарями синего и малинового. Тяжëлое хриплое и прерывистое дыхание. Чернильного вновь хватают за шею, изо всех сил крича на него: — Ты хоть понимаешь, какой бред ты несëшь?! Ты заслужил всë то, что с тобой происходит! Ты конченый языкастый придурок без мозгов, которого все ненавидят! И ты продолжаешь провоцировать всех причинить тебе боль, потому что ты чëртов камикадзе, который хочет помереть! Уже осознал свою ущербность, потому так стараешься?! Так я покажу тебе, чего ты достоин! Щупальца вновь зашевелились, с новой силой резко сжимаясь. И так надтреснутая малоберцовая кость сломалась в щепки, сопровождая это очередным вскриком и брызгом крови. Та же кость на другой ноге противно захрустела, покрылась россыпью трещин и также раскрошилась костяной пылью, смешанной с кровью, затем и растворяясь вязкой чернотой в обилии жидкости. Ещë один протяжённый крик. Новый поток слëз из глазниц. Теперь точно не сбежит. Больно. И морально не менее больно, чем физически. Как он мог сказать нечто подобное?.. За что?.. Слишком много костей было сломано. Слишком много крови потеряно. Любое другое существо уже давно бы погибло если и не от болевого шока, то от многочисленных травм. Но Защитник Альтернатив обладал врождённой особой живучестью, необходимой ему для длительных битв, для возможности защищать Альтернативы до последнего вздоха. Это было его преимуществом и проклятьем. Где-то в глубине разума Найтмер всё слышит и видит. Он вспоминает, что действительно вëл себя так когда-то, довольно продолжительный период жизни. Он помнит, как тяжело ему давалась борьба со своими страхами и навязанными ему другими мыслями. Как он срывался на других, пытаясь скрыть свои чувства, лишь бы не показаться слабым. Как неподконтрольные ему действия причиняли окружающим боль. Когда-то он понял, что нужно что-то менять. Что он не добьëтся большего, пока не возьмëт себя в руки и не избавится от слабостей. И как только он начал пытаться контролировать себя… Кошмар начал брать над ним верх, совершая «правосудие» вместо него. Когда-то Кошмар сказал, что делает всë это ради него. Но Найтмер давно перестал ему верить. В черепе Инка всплывают воспоминания о словах Кошмара, сказанных ему в их прошлый диалог. «Я принимаю их по взаимной воле и даю им всë необходимое. Предлагаю взаимовыгодные условия, учитываю их интересы. Стараюсь решать их проблемы и давать им то, что им нужно». Он звучал так убедительно. Так правдиво. Тогда, глядя в его глазницу и на грустное лицо, казалось, будто ему действительно тяжело при мысли о том, что никто этого не понимает. Не верит в то, что на самом деле делает Найтмер. Так почему сейчас он ведëт себя совершенно иначе? — Ты спрашивал меня о том, что ты можешь мне предложить. Это я и пытаюсь тебе сказать! Всë это время! Зачем было спрашивать, если в итоге все мои слова злят тебя? Зачем было успокаивать меня и поддерживать всё это время, если ты в любой момент готов был вонзить мне нож в спину? Ради чего это было?! Ты пытался завербовать меня таким образом? Если это то, чего ты хотел добиться, то почему нельзя просто Нормально поговорить со мной, а не устраивать эти психи и истерики?! Ты разозлился из-за того, что я могу уйти? А можно мне спокойно сказать, что ты этого не хочешь, вместо того, чтобы запугивать меня, заставляя думать, что у меня нет собственного выбора?! Лучший способ заставить кого-то принять нужное тебе решение — это заставить его думать, будто он принял это решение сам. Когда-то Найтмер прочитал это в одной из книг и старался придерживаться этой мысли, когда ему что-то от кого-то было нужно. Вот только какие именно методы приводят к нужному результату? Очередной поток раздражения прошëлся по негативному телу. — Ты посмел заявить мне прямо в лицо, что готов предать меня! Шантажировал меня, выводил из себя, нарывался! Как ты посмел так нагло перечить мне, заявлять о том, что намерен уйти?! Ты правда думал, что я пропущу это мимо «ушей»?! Что проигнорирую это?! Ты и так слишком много узнал, практически выпытал! Тебе уже доверили слишком много! Не смей заставлять меня сомневаться в том, на чьей ты стороне! Инк чувствовал себя странно рядом с ним. Он чувствовал себя живым. Он чувствовал густую массу негатива, эмоционально и, казалось, физически. Он инстинктивно порывался избавиться от этого чувства, но всякий раз останавливался, намеренно погружаясь в темноту. И каждый раз ему хотелось ещë. Он хотел, чтобы кто-то другой определял его жизнь, а не он. Он готов был стать чëртовой куклой на ниточках, чтобы за эти нити кто-то дëргал. Если в нëм будут нуждаться. Если об этой кукле будут заботиться. Инк всё никак не может понять, почему его до сих пор не убили. Пытают, причиняют боль, кричат на него. Но не завершают сей процесс одним лишь простым действием — убийством. Ведь достаточно надломить его шею, раскрошить череп или окончательно доломать позвоночный столб. Но его оставляют в живых и слушают каждое его слово, вместо того, чтобы заткнуть. Если негативного всë так сильно злит, то почему он не закончит всё это? И почему сам Защитник до сих пор не думает о том, что всего этого достаточно, чтобы окончательно разорвать вообще все связи с Кошмаром и вновь бросить ему вызов? Возможно, Мар уже успел привыкнуть к присутствию рядом с ним Хранителя Альтернатив. А Инк успел привязаться к редким проявлениям доброты со стороны старшего Яблочного, неосознанно затыкая ими пустоту внутри. Привязываться просто. Отпускать сложнее. — Ты мог просто сказать мне об этом! Просто спокойно поговорить! — Как будто этого достаточно! — Ты мог хотя бы попытаться! Я надеялся, что ты будешь честным со мной, потому что поверил, что ты не такой, как твой брат, что вечно лжëт, манипулирует и носит маски! Я устал от вечного вранья и хотел получить правду, какой бы она ни была! Ты не способен быть искренним со мной? Неужели ты такой же, как и он?! Очередной не сдержанный удар кулаком по лицу. Его грубо хватают за остатки рëбер, приподнимая вверх и крича на него: — У тебя вообще мозгов нет?! Совсем инстинкта самосохранения лишился?! — Какой к чëрту инстинкт самосохранения у бездушного, что не один раз собственноручно отправлял себя на перерождение?! — на остатках собственных нервов, уже не выдерживая, также воскликнул белокостный. — Так ты у нас ещë и самоубийца? — после секундного удивления, на его лице быстро расползлась широкая безумная ухмылка, обнажая заострённые клыки со стекающим с них негативом. — А может быть, ты ещë и мазохист? Может, тебе даже нравится всë то, что сейчас происходит? Пр-риз-знайс-ся, — шипели низким зловещим тоном, — иначе бы ты давно уже хотя бы попытался выпутаться из этого. Но это не его глаза… в них нет тех чувств и эмоций, что успел разглядеть чернильный ранее. В этой глазнице нет былого огонька, понимания и осознанности, немой печали, редкой радости, спокойствия, навеянной раздражительности, тоски… Это не он. Хотелось верить в свои мысли, хотелось, чтобы это была правда. Ведь он не мог так поступать. Не мог говорить и делать все эти вещи. Эта глазница холодная, суровая, лишена всяких эмоций — лишь ненависть и безумие отражаются в ней. Почему Инк в этом так уверен? Почему так хочется в это верить? Щупальца резко сжались до упора под ещё более остервенелый злобный рык и болезненный истеричный крик. Все кости ниже таза разорвало на части. Ежесекундные быстрые нервные вдохи. Он уже не может нормально поглощать кислород. Магия его просто не впитывает, не усваивает, еë работа сломана. Душно. Больно. Инк чувствует, как задыхается. Перед глазницами всë плывëт. Он уже не сможет сбежать, даже если захочет. Он не намерен молить о пощаде — на периферии сознания по-прежнему билась неразумная сумасшедшая мысль, что ещë рано. Ему оствëтся ждать, пока его не убьют. Возможно, он провоцирует именно на этот исход. Но не факт, что Найтмер решит избавить его от страданий так просто. Возможно, он не даст ему умереть, чтобы помучить подольше. Скорее всего, Коруп действительно боится оказаться слабым. Боится потерять своë влияние, силы и власть. Боится умереть. Ведь он не растëт, не меняется и не развивается. Он останется на том же уровне развития, на котором его создал Найт в своëм детстве, чтобы защититься от всего мира. Он подпитывал его болью и страхами, и тот появился, чтобы всë уничтожить. Кошмар знает лишь боль, страх и ненависть. Он видит всë это во всëм. И снова его хватают за глотку и душат. И снова болезненные удары по рëбрам. И путаются мысли, что невозможно сложить их как надломленные кусочки пазла, и усиливается тошнота, грозясь сильнее забрызгать всë чернилами, и нервы сдают так, что хочется кричать без перерыва. — Я уже говорил тебе о том, что меня волнует! Говорил тебе о том, что ты слишком наглый для того, кто не бьëтся на моей стороне! И что ты сделал?! Ты хоть что-то изменил?! Хоть немного перестал выводить меня из себя?! Скажи же мне сам! Ответь на этот вопрос! Инка душат, прижимая к холодному скользкому полу. Невозможно дышать, чернила затапливают глотку. Сломанные рёбра горят от боли, а их только сильнее сжимают и доламывают крепкие щупальца. — Вот этого ты хотел?! Это ты хотел увидеть?! С этим ты готов смириться?! Что ты на этот раз скажешь, чёртов камикадзе?! Нравится?! — Н-найт-м-ер… — он уже не верит, что способен справиться с этим. Уже чувствует, что не дотерпит до конца, что его нервы не доживут до «смерти» его тела, что его разум не отключится раньше от болевого шока. Такие пытки ему доводится чувствовать впервые: это не те быстрые и рваные раны во время боя — это медленное и мучительное уничтожение всего его тела и разума. Он сдаëтся, и напор нагнетающих эмоций в грудной клетке способствует этому. Инк шипит и хрипит, с трудом произнося какие-либо звуки сквозь раздробленные в чернила кости. Он понимает, что пришло время молить о пощаде. — П-пус-сти…пож-алуйс-та… М-Мар… Ч-ег-о ты хочешь?.. Чт-о мне с-дел-ать? — От тебя требовалось всего лишь послушание. Всего лишь выполнять всë, что я потребую, и не провоцировать меня! И чего ты добился своим поведением?! — он наносит резкий точный удар по затылку своей «жертвы», и плотный сгусток чернил на время освобождает дыхательный путь. — Я с-согласен! П-пусти! Я с-согласен з-заключить полноценный, н-но не оф-фициальный союз! Ты можешь б-быть уверен, что я н-ничего п-против тебя не сд-делаю! — Ты уже предал своих союзников! Ты помогаешь мне в битвах, сливаешь мне информацию о них! Это и есть чëртово предательство! Что ещë ты можешь мне предложить?! — Я перестану появляться на битвах! Совсем! Я буду послушным!! — Вот теперь послушно терпи, Инки, — холодно и сурово Кошмар вынес свой приговор. Слишком поздно молить о пощаде. Он уже не способен так быстро успокоиться и уступить контроль — не после всей наглости и вольности, той опасности, которой ему угрожали. Он закончит начатое до конца. Но его игрушка должна запомнить одну вещь, раз и навсегда, — Ты. Принадлежишь. Мне. В этот раз негативный использовал свою магию. Разум затопили острые негативные эмоции, настолько сильные, глубокие и реалистичные, что невозможно было перестать кричать. Перед глазницами начали являться образы, вытянутые из самих мыслей и воспоминаний. Самое болезненное, самое ужасное, самое убивающее изнутри. Негативная магия, по ощущениям, влияла на саму суть своей жертвы, на всë еë естество и силы, переворачивая вверх дном. Если бы у Инка была душа, он бы уже никогда не стал прежним.