На краю заката

      Убежище было не убежищем. Это была могила, которая пока что не захотела их принять. Низкий заплесневелый бункер под рухнувшей авторемонтной мастерской. Клинок нашёл его по чистой удаче, вернее, по звериному чутью, когда они, промокшие до костей и выбившиеся из сил, брели по задворкам Сектора-7 под нескончаемым ледяным ливнем. Люк, заваленный щебнем и проржавевшим кузовом «жигулей», едва поддался. Внутри — гробовая темнота, запах старой масляной тряпки, крысиного помёта и вечной сырости. Но главное — относительно сухо.       Артём сидел, прижавшись спиной к холодной бетонной стене, и трясся. Не просто от холода — хотя мокрая одежда леденила кожу, — а от глухой, всепоглощающей дрожи внутри. Шок. Постадреналиновый провал. Его зубы стучали, как кастаньеты сумасшедшего. Перед глазами всё ещё мелькали обрывки кошмара: вспоротый живот Рыжего, кишки — скользкие, на пыли, лицо Лисёнка, превращённое в кровавое месиво, ледяные глаза Клинка в дыму и тот ужасающий звук — чавкающий удар пули в плоть. Он сглотнул комок тошноты. Не сейчас. Только не сейчас.       Клинок двигался в темноте как призрак. Его фонарик, прикрытый пальцем, давал жалкий луч, выхватывая куски реальности: ржавые стеллажи с пустыми канистрами, груду тряпья в углу, протекающую трубу под потолком, откуда капала вода. «Кап. Кап. Кап». Ритмично. Безумно. Клинок обыскивал бункер с методичной жестокостью: пинал тряпьё — оттуда с писком шмыгнула тень крысы, — шарил по стеллажам. Нашёл пару проржавевших гаечных ключей, пустую бутылку из-под водки с грязным осадком на дне, ошмёток верёвки. Ни еды. Ни оружия. Ни надежды.       — Горит? — хрипло спросил Артём, указывая фонариком на ржавую буржуйку в углу. Голос звучал чуждо, сдавленно.       Клинок фонариком ткнул в трубу, уходящую в потолок.       — Забита. Или обрушена. Задохнёмся. — Он пнул буржуйку ногой. Гулкий звон металла эхом отозвался в тесном помещении, заставив Артёма вздрогнуть.       «Слишком громко! Они услышат!» — «Они». Кто «они»? Наёмники? «Когти»? «Чистое Небо», считающее его предателем? «Кордоны»? Или просто… тьма? Тьма за стенами этого бетонного гроба, которая сейчас лилась с небес, скрывая все следы, все пути. Артём чувствовал её давление. Физическое. Как будто стены сжимаются. Воздух стал густым, спёртым, пахнущим страхом и его собственным немытым телом.       Клинок сбросил с себя мокрую куртку. Под ней — тёмная облегающая футболка. Артём увидел шрамы. Старые, белые и один свежий — кровавая ссадина на плече — вероятно, от осколка или падения. Мускулы играли под кожей, когда Клинок разминал затёкшую шею. Он казался нечеловечески выносливым. Бесчувственным. Но в уголках его глаз, выхваченных лучом фонарика, Артём уловил глубокую усталость. И ту же самую, знакомую до оскомины, настороженность. Он тоже боялся. Просто по-другому. Как боится стальной капкан — не за себя, а за свою безупречную функцию.       — Переодевайся, — бросил Клинок, кидая Артёму комок относительно сухой, но смердящей тряпки из угла. — Замёрзнешь — станешь обузой. Выброшу.       Артём машинально стал стягивать с себя мокрую рубашку. Кожа покрылась пупырышками. Дрожь усилилась. Он натянул вонючую робу. Ткань была грубой, колючей, пропитанной запахом машинного масла и чужого пота, как саван. «Выброшу». Слова повисли в воздухе. Не угроза. Констатация факта. Закон Зоны.       Он сидел, обхватив колени в попытке согреться. Фонарик Клинка погас. Абсолютная тьма. Густая как смола. Давящая. Артём зажмурился, но это не помогло. Картины бойни вспыхивали на сетчатке ярче, чем при свете. Кишки Рыжего… скользкие, розово-серые… Он сглотнул слюну. Тошнота подкатила снова. «Кап… кап… кап…» Капли воды. Ритм замедлился. Или ему казалось? «Кап… кап…» Теперь это звучало как шаги. Медленные. Осторожные. Где-то над ними. В руинах мастерской.       Артём замер. Сердце колотилось, как бешеный мотор.       «Слышишь? Слышишь?!» — хотел он закричать Клинку, но горло сжал спазм. Только беззвучный шёпот вырвался наружу: — Там… кто-то… там…       — Тихо, — прошипел в темноте голос Клинка. Голос был рядом. Совсем рядом. Артём даже почувствовал тепло его дыхания. — Сиди тихо.       Значит, слышал. Значит, не паранойя. Или… это была их общая паранойя? Звук повторился. Не «кап». Теперь точно — глухой удар. Как каблук по бетонной плите. Прямо над их потолком. Потом ещё один. Ближе к люку.       Артём вжался в стену, пытаясь стать частью бетона. Он чувствовал, как Клинок медленно, бесшумно, словно змея, двинулся в темноте. К люку. Артём услышал еле уловимый скрежет металла — Клинок, наверное, взял в руку один из ржавых гаечных ключей. Оружие. Жалкое оружие против того, что могло быть там, наверху.       Тишина. Натянутая как струна. Артём перестал дышать. Казалось, даже капли перестали падать. Только бешеный стук его сердца заполнял вселенную: «БУМ… БУМ… БУМ…» Громче шагов. Громче выстрелов. Он ждал. Ждал, что вот-вот люк с грохотом сорвут, и в темноту бункера хлынет свет фонарей, и последуют выстрелы — и конец. Быстрый конец. Или не быстрый.       «Они могут просто заварить люк… оставить нас гнить здесь…»       Сверху раздался скрежет. Громкий, протяжный. Металл по металлу. Артём вскрикнул — коротко, подавленно.       «Это был звук открываемого люка?» Нет. Скрежет повторился. И ещё. Знакомый… Это был звук ржавой петли. Ветер. Просто ветер раскачивал кузов «жигулей», лежащий на люке. Петля скрипела под порывами. «Скрип… скрип… скрип…»       Артём выдавил из себя стон облегчения. Истерический смешок подкатил к горлу.       «Ветер. Всего лишь ветер».       Но смех застрял. Потому что в следующее мгновение он услышал. Не сверху. Изнутри. Из угла бункера, где лежала груда тряпья.       Шёпот.       Тихий, сиплый, нечленораздельный. Как будто кто-то пытался говорить с раздавленной глоткой. Просто поток шипящих, булькающих звуков. Не слова. Но в них была… злобная радость. Артём застыл. Ледяная игла пронзила позвоночник. Крыса? Но крысы не шепчут. Он медленно, с невыразимым ужасом, повернул голову в ту сторону.       «Мой фонарик! Где фонарик?!» Он нащупал его дрожащими пальцами, нажал кнопку.       Дрожащий луч рванул в темноту, осветил кучу тряпья. Там шевельнулось. Не крыса. Что-то большее. Что-то тёмное, бесформенное… и влажное. Блестящее во влажном свете фонаря. Артём впился в это пятно взглядом, будучи не в силах оторваться. Шёпот стал громче. Настойчивее. Теперь в нём угадывалось что-то похожее на слова… на его имя?       — Со-о-омо-о-ов… Артё-ё-ёмка…       — Клинок! — выдохнул Артём, голос — хриплый шёпот ужаса. — Там… там что-то…       Он повернулся, чтобы посветить на Клинка, на люк… но Клинка не было. Там, где он только что стоял у люка, была пустота. Только мрак. «Кап». Капля упала Артёму на лоб. Лёгкая. Холодная. Как слеза мертвеца. Шёпот за тряпьём зашипел громче, торжествующе.       А потом луч фонаря Артёма поймал в темноте глаза. Глаза Клинка. Он стоял в двух шагах, спиной к стене. Не у люка. Его автомат был наведен… не на тряпьё. На Артёма. В тех глазах не было ни страха, ни гнева. Была пустота. Абсолютная, ледяная пустота. И палец лежал на спусковом крючке.       — Ты слышишь? — спросил Клинок. Его голос звучал странно. Отстранённо. Как будто из очень далёкого места. — Ты слышишь, как они шепчутся? Как они зовут тебя?       Артём понял, что сходит с ума. Или это сходит с ума Клинок. Или весь этот проклятый бункер был живым. И голодным. И он, Артём Сомов, был здесь не один. Даже когда рядом был Клинок.