Альтернативная История Генсокё

Через несколько дней после праздника в храме Коджо пришёл к дому Кейне, который находился неподалёку от храмовой школы Хиеда. Пускай парень и выбрал для визита выходной день, он всё же долго сомневался, стоит ли обращаться по мучавшим его вопросам именно к Кейне, или же лучше пойти к Моко? Всё осложнялось тем, что Коджо редко навещал Кейне. За всё время, прошедшее после окончания его обучения у Моко, такое случалось всего несколько раз, и практически каждый визит оборачивался для него настоящим шквалом родительской гиперопеки. Вспоминая прошлый раз, Коджо почувствовал, как по его спине пробежал рой мурашек. Он до сих пор отчётливо помнил, как она чуть не закормила его до тошноты, а отказывать этой невероятно доброй девушке было очень неохото. «Всё-таки, я был бы рад, если бы Камиширасава-сама относилась ко мне как ко взрослому». Парниша никак не мог взять в толк, почему Кейне так хорошо к нему относится. Скорее всего, она и сама не знала ответа, а может, просто не видела в своих чувствах и действиях ничего необычного. Как бы ни было парню неловко, он в конце концов решился обратиться к Кейне, в который раз за свою короткую жизнь переступив через собственные сомнения. Кейне, в конце концов, была очень близка как к людям, так и к ёкаям, поскольку сама являлась наполовину ёкаем. Более того, её способность была напрямую связана с историей Генсокё; она доподлинно знала, каковы истинные отношения между людьми и ёкаями, а значит, именно её мнение и должно было иметь наибольший вес. Так, шагая по ночной улице деревни, Коджо разглядывал красивую луну на ясном, тёмном небе, которое ещё неделю назад было сплошь алым от дурного тумана. Изредка в окнах домов ещё мерцал тусклый свет масляных ламп, отбрасывая на дорогу длинные, пляшущие тени. Когда парень проходил мимо большого поместья, его облаяла цепная сторожевая собака. Коджо никогда не любил собак. Эти животные, как правило, слишком зависели от своих хозяев, в отличие от более независимых кошек, которые, в свою очередь, всегда почему-то симпатизировали парню. Подойдя к дому Кейне, Коджо на мгновение замер, глубоко вздохнул, чтобы унять внутренние сомнения, затем поднялся по деревянным ступенькам на энгаву и постучал в сёдзи. — Иду! — Послышался её голос изнутри, а вскоре до парня донеслись мягкие, размеренные шаги, приближающиеся к входу. Коджо невольно взялся за край своей соломенной шляпы, испытывая странный стыд уже от одной лишь мысли о том, как отреагирует Кейне на его нежданный визит. Спустя несколько секунд дверь бесшумно отъехала в сторону. — Ах? Коджо-кун?! — Увидев незваного, но без всякого спора желанного гостя, Кейне широко раскрыла глаза от удивления. — Потише, Камиширасава-сама, — тихо попросил Коджо, настороженно озираясь по сторонам. Прохожих в этот поздний час быть не должно, но никогда не знаешь, когда из-за угла может высунуться любопытная мордочка какого-нибудь тануки. Кейне, как всегда, была слишком беспечна. — И-извини, совсем забыла, что тебя никто не должен видеть, — с лёгкой, смущённой улыбкой кивнула Кейне, понизив голос, следуя примеру парня. Сейчас на учительнице не было её привычной шляпы в виде храмового здания. Вместо неё Кейне была одета в простое домашнее кимоно небесно-голубого цвета, украшенное тонким узором из распускающихся цветов глицинии, который перехватывал яркий красный оби. — Можно войти? — Убедившись с помощью Духовного Восприятия, что поблизости нет ни одной живой души, способной подслушать, поинтересовался Коджо, уже немного громче. — Да, конечно, проходи, — с той же тёплой улыбкой ответила девушка и поспешно отступила на шаг, уступая ему дорогу. Коджо переступил порог дома, в котором, казалось, не был уже целую вечность. Жилище Кейне не было особо большим, чуть просторнее дома Моко, однако при нём имелся весьма внушительных размеров внутренний двор, скрытый от посторонних глаз высоким забором. Мельком бросив взгляд в ту сторону, Коджо невольно подумал, что там бы вполне можно было соорудить неплохую тренировочную площадку. Войдя внутрь, Коджо снял свою поношенную соломенную шляпу и чёрное хаори. Кейне тут же потянулась, чтобы взять его одежду и повесить на ближайшую в прихожей вешалку, но серьёзный, предостерегающий взгляд его острых глаз остановил её. Снисходительно, почти по-взрослому вздохнув, он сам аккуратно повесил свою одежду и неспеша осмотрелся. С его последнего визита здесь ровным счётом ничего не изменилось. Та же небольшая, уютная гостиная, у правой стены, прямо под распахнутым окном, стоял низкий столик, на котором лежал ничем не примечательный старый свиток. Рядом не было ни чернильницы, ни кисти для письма, из чего парень сделал вывод, что Кейне просто коротала время, перечитывая исторические хроники Генсокё или какую-нибудь старинную литературу эпохи Эдо. — Вы никогда не меняетесь, да? Для вас я всё такой же маленький, слабый мальчик, — усмехнулся Коджо, заметив, что Кейне так и осталась стоять у прихожей, почтительно ожидая его действий. — Н-неправда! — покраснев, возразила Кейне, делая вид, что внимательно всматривается в ночь за окном, и неловко перебирая пальцами прядь своих серебряных волос. — Обидно, знаете ли, я давно повзрослел... — прошептал Коджо, скорее самому себе, нежели обращаясь к Кейне. — М-м, извини, я просто хочу помочь... — сказала Кейне, немного театрально надув щёки и продолжая упорно смотреть в окно. Хихикнув, Коджо наконец перешёл к сути. — Как бы там ни было, мне и правда нужна ваша помощь. — Ох?! Правда?! Конечно! Чем я могу помочь?! — затараторила обрадованная Кейне, повернувшись к Коджо с детски-невинными, сияющими от чистого энтузиазма глазами. Любопытно, но в этот миг строгая и мудрая учительница была больше похожа на беззаботную Марису, нежели на древнего защитника деревни. — Давайте сначала пройдём во внутренний двор, мне там спокойнее, — предложил Коджо, всё ещё не оставляя беспокойства о том, что их могут подслушать с улицы. Мало ли какие ушлые ёкаи могли возжелать раскрыть его личность. После того как Чёрного Истребителя упомянули в летописях Хиеда, некоторые внимательные личности наверняка заинтересовались приметным незнакомцем. — ...Как скажешь, — без возражений согласилась Кейне, вновь бросая взгляд в окно. Она и сама прекрасно осознавала простой, но суровый факт: с ростом известности Коджо ему будет становиться всё сложнее скрываться. Любое неосторожное слово, случайно обронённое здесь, могло положить конец этой сложной игре, театру, где Коджо играл роль таинственного спасителя обычных людей, а теперь ещё и разрешителя инцидентов. Вскоре пара переместилась во внутренний двор. Прохладный ночной ветерок заставил парня взбодриться, слегка охлаждая его разгорячённые мысли. Сад камней и высокая павловния, росшая в центре двора, ничуть не изменились с момента последнего визита Коджо, застыв в немом ожидании. Кейне же, почувствовав на коже ночную прохладу, поспешно набросила на своё кимоно короткое синее хаори и слегка сжалась, кутая в ладонях собственные локти. Коджо, пройдя вперёд на несколько шагов, устроился на краю энгавы, откинувшись спиной на сёдзи. Кейне молча опустилась рядом с ним, вопросительно глядя ему в лицо, будто пытаясь прочесть сквозь маску его истинные намерения. — Ты не снимешь свою маску? — после небольшой, тягучей паузы тихо попросила она. — Я ненадолго, — спокойно, почти отрешённо ответил парень, уставившись куда-то в сторону шелестящей на ветру листвы павловнии. — Поняла, — кивнула Кейне, затем, словно проследив за линией его взгляда, тоже устремила глаза на дерево. — Хочешь чаю? — Нет. У меня есть к вам всего один вопрос, — Коджо, к лёгкому неудовольствию девушки, оставался непреклонен. Кейне тихо, по-женски грустно вздохнула. Как бы ей ни хотелось и дальше опекать Коджо, он и вправду был уже взрослым. Она не могла с собой ничего поделать, но отлично замечала, как парнишу начинает понемногу разъедать изнутри её навязчивая забота. Конечно, он старался не показывать вида, сдерживался из последних сил, но она-то видела. Видела напряжение в уголках его губ, короткие, вежливые, но уклончивые ответы. Каждый раз, когда она видела его, её сердце сжималось от желания помочь, уберечь, оградить от всех напастей этого жестокого мира, и, как бы она ни пыталась бороться с этими материнскими инстинктами, побороть их оказывалось невероятно сложно. — Скажите, Камиширасава-сама, каковы истинные отношения людей и ёкаев в Генсокё? Какова истинная причина нашего изолиционизма? — после небольшой, но напряжённой паузы спросил Коджо, повернув голову и уставившись прямо в глаза Кейне. Девушка ни капли не удивилась подобному вопросу, что несколько озадачило самого парнишу. — Я знала, что рано или поздно ты задашь мне этот вопрос, но чтобы так скоро... — усмехнулась Кейне, и от этого его замешательство лишь возросло. Он молчал, не отрывая взгляда от её лица, в то время как её собственные глаза продолжали бесстрастно следить за тёмным силуэтом большого кипариса в глубине сада. — ...Когда-то я считал всех ёкаев исчадиями ада, воплощённым злом. Пока жил в деревне, я ненавидел их и боялся до дрожи в коленях. Однако вот парадокс... став тем, кто их уничтожает, я начал понимать, насколько они все разные... Словно люди. Я просто не в силах испытывать слепой ненависти к каждому встречному ёкаю, — выдержав ещё одну короткую, но многозначительную паузу, уточнил парень, на что получил медленный, понимающий кивок Кейне. Девушка перевела взгляд на луну, чей холодный свет мягко ложился на её серебристые пряди, устроилась поудобнее и начала свой рассказ: — Чтобы ответить на твой вопрос, надо вернуться в прошлое. В те далёкие времена, когда земли, что мы зовём Генсокё, ещё не были отгорожены от мира Границей Фантастического и Реального. Во времена, которых не застала даже я, — начала Кейне, не отрывая взгляда от луны, словно в её призрачном сиянии она могла разглядеть тени забытых эпох, которые сама не видела. Коджо молча слушал, всем своим смиренным видом показывая, что готов выслушать долгое и, что важнее, объективное объяснение. Оценив это по-учительски, Кейне продолжила: — Это место издревле кишело ёкаями. Так уж вышло, что концентрация магии и лунного света, что питает нас, была здесь в среднем выше, чем в других уголках Японии. Однако даже в таком гиблом и негостеприимном месте люди сумели основать свою деревню. Сюда стекались сильнейшие истребители со всех концов страны, дабы поддерживать шаткий баланс сил. Люди в страхе истребляли ёкаев, ёкаи, подпитываясь этим же страхом, становились сильнее и отвечали людям той же монетой. По воспоминаниям ёкайских мудрецов, этот кровавый круговорот казался незыблемым. Но со временем мировой порядок начал меняться. — Кейне сделала паузу, бросив взгляд на Коджо. Как она и предполагала, у него уже созрел вопрос. — Баланс сил? Между людьми и ёкаями? В те времена, когда шла бесконечная война? — спросил Коджо с искренним, почти детским любопытством, пробивавшимся сквозь его обычную сдержанность. Кейне не удержалась от лёгкой улыбки при виде его распахнутых глаз и, кивнув, продолжила: — Верно. Люди не желали уступать, а потому сражались. Эта вражда была жизненно необходима ёкаям, чьё существование неразрывно связано со страхом, что они вселяют в человеческие сердца. Как итог, сами ёкаи позволили людям укрепить эту деревню, дабы разжечь пламя борьбы ещё яростнее. — Ясно... — Коджо кивнул, и Кейне продолжила своё объяснение. — Но шли годы, и технологии людей начали развиваться семимильными шагами. Явления и суеверия, что раньше рождали нас, начали объясняться наукой и логикой. Это привело к тому, что популяция ёкаев стала неуклонно сокращаться; люди попросту начали забывать о нас, вычёркивать из своей памяти. Дабы не допустить полного вымирания, около пятисот лет назад могущественные ёкаи воздвигли вокруг Генсокё ту самую Границу Фантастического и Реального. Всё, что стиралось из памяти Внешнего Мира, включая самих ёкаев, со временем проявлялось здесь, в пределах Генсокё. Так забытые ёкаи обретали вторую жизнь, а люди — вечных соседей. — Понятно... но вы сказали — граница? Как ёкаи сумели возвести нечто подобное, как она вообще выглядит? — парень не унимался. На этот раз Кейне лишь развела руками. Для неё, хакутаку, предел могущества — это возможность стереть деревню из восприятия всех ёкаев в Генсокё, но не подчинять себе фундаментальные законы мироздания, даже в пределах ограниченной территории. — Я не могу этого объяснить, ибо сама не постигаю, как можно совершить нечто столь грандиозное... Как бы то ни было, вскоре даже этой меры стало недостаточно... — Кейне вновь взяла нить повествования, и Коджо снова насторожился, вслушиваясь в каждое слово. — Научный прогресс людей набирал обороты. Вскоре наука начала теснить саму веру, люди становились менее суеверными, более скептичными. Ёкаев с каждым днём становилось всё меньше, и даже Граница не могла уберечь всех от медленного, но неумолимого забвения. По этой причине умнейшие и древнейшие из нас, кого ныне чтят как Мудрецов, возвели Великий Барьер вокруг Генсокё примерно сто лет назад, сомкнув его с прежней Границей. Отныне ни одна разумная душа не могла проникнуть в Генсокё, равно как и покинуть его. Эта последняя мера позволила ёкаям окончательно изолироваться от Внешнего Мира, обрубив губительное для них влияние человеческого прогресса. Так они смогли сохранить наш вид от полного исчезновения. Кейне объясняла настолько увлечённо и живо, что Коджо с каждой секундой глубже погружался в её рассказ и даже не заметил, как она снова сделала паузу. Он всегда считал, что Кейне способна вести по-настоящему захватывающие лекции, хоть большинство её учеников в школе Хиеда и были с этим не согласны, предпочитая заниматься чем угодно, лишь бы не слушать учительницу. Правда, порой она и впрямь уходила в незначительные и унылые детали, упуская суть, но в такие моменты у Коджо всегда под рукой был верный листок бумаги, на котором можно было нарисовать уйму всего интересного. — Значит, они изолировали эти земли, чтобы спасти свою шкуру, — подытожил Коджо, кивая, будто утрамбовывая в сознании полученную информацию. Он вновь вопросительно взглянул на Кейне. — Но при чём тут нынешние отношения между ёкаями и людьми? — спросил он, пытаясь докопаться до сути, к которой она вела. — Как ты уже, наверное, понял, ёкаи не могут существовать без веры и страха людей; мы буквально плоть от плоти человеческих суеверий, — терпеливо, но с лёгкой усталостью в голосе объясняла Кейне, слегка разочарованная тем, что Коджо всё ещё не сделал нужных выводов. — Именно поэтому Мудрецы и выбрали Генсокё для возведения сначала Границы, а затем и Барьера. — Из-за благоприятных условий? И потому, что здесь люди веками сталкивались с ёкаями лицом к лицу? — Именно так. Ёкаи обратились к старейшинам деревни, и вместе они пришли к соглашению. Люди будут продолжать убивать и бояться ёкаев, как и велось исстари, а ёкаи, в свою очередь, будут убивать и страшить людей. Разумеется, такие реформы не могли пройти гладко. Были несогласные и среди людей, и среди ёкаев, многие предпочли бы решить всё огнём и мечом. Но в конце концов, договор был скреплён, — заключила Кейне, внимательно ожидая его реакции, однако вместо неё из уст Коджо слетел очередной вопрос. Вопрос, впрочем, был весьма метким. — Понятно. И всё-таки... я сомневаюсь, что люди в те времена так просто пошли на уступки. Всё выглядит уж слишком гладко. Разве потомки великих истребителей могли принять предложение ёкаев, не попытавшись дать последний бой? — задав этот вопрос, Коджо заслужил лёгкую, но одобрительную улыбку Кейне, от чего его собственный дух даже немного воспрял. — Нет, это был не односторонний ультиматум. В обмен на то, что люди забудут о Внешнем Мире и примут новую реальность, ёкаи поклялись оберегать саму деревню и её обитателей. — Такое заявление немало удивило парня. Его бровь, по старой привычке, поползла вверх в немом вопросе. Кейне ожидала подобной реакции и, не дожидаясь новых вопросов, спокойно продолжила: — Земли, что мы зовём Генсокё, как ты и сам знаешь, — место опасное и негостеприимное. И дело тут не только в ёкаях, Коджо-кун. Здесь нередки внезапные паводки, сметающие дома, смерчи, вырывающие деревья с корнем. Летом стоит такая жара, что работа в поле превращается в пытку, а зимой — такие морозы, что плохо подготовившаяся семья вынуждена молиться на помощь соседей, дабы не замёрзнуть насмерть в своих же постелях. Потому ёкаи и пообещали людям, что в обмен на их лояльность и отказ от прежнего мира, они обеспечат защиту от самых свирепых напастей природы и эпидемий. Разумеется, это также означало, что ёкаи получали право всегда присутствовать в жизни деревни, в той или иной форме, но у людей попросту не было иного выбора. Ёкаи были слишком сильны, а этот договор хоть как-то уравнивал шансы. Людям также пришлось отказаться от идеи сильного, единого лидера, дабы никто не смог повести их на новую, самоубийственную войну. В деревне, конечно, есть староста, но его власть — не более чем формальность, ширма. Нынешние старосты ведают лишь внутренними, мелкими дрязгами, и, как ни прискорбно, их воля сильно зависит от кошельков богатых семей, вроде тех же Араки. Простые люди часто не ведают об этих тонкостях, да и до Барьера они жили в изоляции, отрезанные от мира непроходимыми хребтами и чащобами, так что для большинства мало что изменилось. Они продолжили жить своей жизнью, предпочитая не замечать тёмной изнанки своего мира, закрывать глаза на истинную цену своего спокойствия. Слушая Кейне, Коджо задумчиво кивал после каждой её микропаузы. Он действительно не знал большей части того, что она рассказывала, либо же привык считать это обыденностью — как, например, то, что старейшина частенько принимал сторону богатых семей в спорах, даже если их представитель был заведомо неправ. Хотя, судя по всему, то, что сейчас излагала ему Кейне, не являлось такой уж секретной информацией. Просто люди в своём большинстве были поглощены повседневными заботами и редко интересовались подлинной историей Генсокё. Знания здешних жителей о прошлом в основном ограничивались историей собственного рода. Каждый в деревне знал хотя бы одного предка-истребителя ёкаев, однако, как ни парадоксально, почти никого не волновала сама история возникновения этого заповедника для ёкаев — мира, где они жили в окружении своих извечных врагов, в добровольной изоляции от всего остального мира... — Хотя, поначалу среди людей царила настоящая паника. Все боялись, что ёкаи отгородили их от остального мира, чтобы превратить в скот и медленно пожрать, но со временем этот страх поутих. Что ты обо всём этом думаешь? — под конец своего рассказа спросила Кейне, внимательно наблюдая за задумчивым выражением лица парня, который в размышлениях непроизвольно водил пальцами по шершавой поверхности своей маски. Коджо на мгновение отвёл взгляд, но почти сразу же вернул его к ней, сформировав наконец ответ. — Я не могу винить ёкаев за то, что они хотели выжить, — уверенно заключил он, и его лицо под маской стало серьёзным и непроницаемым. Однако сомнения всё ещё оставались. — Но обязательно ли было так сильно ограничивать людей? Конечно, появление харизматичного лидера опасно, но разве сейчас люди не находятся в слишком уязвимом положении? Нечестно как-то... Больше смахивает на то, что мы всего лишь овцы в загоне. — На это грубое сравнение Кейне хмуро взглянула на него, заставив парнишу поспешить с извинениями. Вздохнув, она ответила: — Может, с точки зрения людей это и выглядит так, будто их заковали в оковы, но это не совсем так. — Слегка приподнявшись, Кейне изменила позу, устроившись по-учительски прямо на коленях. Так она могла лучше сосредоточиться на важной теме урока, а вернее, этого необычного разговора. — Один из пунктов договора гласит, что ёкаи не будут напрямую вмешиваться в частную жизнь людей. И старейшины, и ёкайские мудрецы понимали, что за деревней потребуется определённый присмотр. Тебе, Коджо-кун, может показаться, что таким образом ёкаи сковали людей по рукам и ногам, отобрав у них свободу, но посуди сам. Мариса сбежала из деревни и обрела невероятную силу — никто не помешал ей это сделать. Ивасаки основал своё додзё, где обучал новых истребителей — никто ему не мешал. Хисаси ушёл из деревни в поисках силы; по слухам, он много месяцев без разбора убивал ёкаев, и даже ему никто не препятствовал. Люди имеют полное право искать силы и равняться с ёкаями, конечно, до тех пор, пока они не вознамерятся возглавить деревню и развязать тотальную войну. В конце концов, договор, скреплённый людьми и ёкаями, не так-то просто нарушить в силу его магической природы. Более того, ёкаи — существа, придающие договорам куда большее значение, чем люди, которые меньше скованы теми духовными оковами, что накладывают подобные соглашения. — Коджо продолжал слушать Кейне с каменным лицом. Его глаза бессознательно выискивали мелкие трещинки на дереве энгавы. В сознании же то и дело всплывали картины: богато разодетые старейшины деревни, ведущие тайные переговоры в каком-нибудь заброшенном поместье за окраиной, с огромными, гротескными существами, чьи тени пляшут на стенах. Дослушав, он кивнул и снова уставился на луну, пытаясь осмыслить услышанное. К несчастью, луна как раз скрылась за набежавшей тучкой, но её призрачный свет всё ещё пробивался сквозь пелену, окутывая двор таинственным сиянием. — Для кого-то твоего возраста всё это может оказаться непростым для восприятия, — внезапно, с лёгкой усмешкой заметила Кейне, и тон её голоса смягчился, как и поза. Она откинулась спиной на сёдзи, расслабленно расправив плечи, отчего ткань кимоно и хаори на груди заметно натянулась, подчёркивая формы. — Я не собираюсь навязывать тебе своё мнение. Я дала тебе факты. Как относиться к ёкаям — ты решишь для себя сам, — сказала Кейне, и на её губах появилась ласковая, почти материнская улыбка. Ненароком Коджо ответил ей тем же. Хотя он и был в маске, Кейне сразу поняла — он улыбается. Для всех, кто хоть немного знал Коджо, парень был словно открытая книга. Стоило лишь заглянуть в его глаза. — Я могу понять тех людей, что всей душой ненавидят ёкаев, — спустя несколько секунд начал делать свои выводы Коджо. Его улыбка постепенно таяла, а глаза вновь обрели привычную остроту и серьёзный блеск. — Но я также понимаю и ёкаев, которые не желают просто так исчезнуть. Я уничтожил множество низших ёкаев без всяких сожалений и не жалею об этом. Но каждый ёкай-долгожитель — это уже личность. Они не столь слепы в своей агрессии, да и, на мой взгляд, куда больше похожи на людей. Я понял это на собственном опыте. Взять, к примеру, Скарлет-саму. Она сама пришла в храм и стала праздновать с нами своё же поражение... Честно, я не могу воспринимать их всех как врагов. Не всех... Слушая Коджо, Кейне молча кивала. Для неё это был далеко не первый подобный разговор. Многие люди, обретшие достаточно силы, начинали задумываться о том, как же им следует воспринимать ёкаев. Всем им она рассказывала историю создания Генсокё, ибо лишь узнав истинные мотивы ёкаев и причины появления их мира, человек мог сделать собственные, взвешенные выводы, основанные на личных принципах и опыте. — Как относиться к ёкаям — твоё личное дело, — в последний раз кивнула Кейне. — Однако запомни одну истину. Ёкаи — враги людей. И что бы ты ни думал, Коджо-кун, ты должен изгонять тех из них, что причиняют людям вред. Пусть это будут лишь низшие ёкаи, но ты обязан это делать. Если ты избрал путь охотника на ёкаев, то это твоя священная обязанность. Только так можно сохранить тот хрупкий баланс, что царит здесь вот уже больше сотни лет. — Голос Кейне звучал твёрдо, а выражение лица стало суровым. Коджо редко видел её настолько серьёзной; это означало лишь одно — её слова действительно важны, и юный истребитель понимал, почему. — Хорошо, я запомню. Хотя я и не думал переходить на сторону ёкаев, если вы об этом волнуетесь. Просто считаю, что стоит истреблять их более разборчиво. — Звучит довольно жутко, Коджо-кун, — усмехнулась Кейне и невольно потянулась рукой, чтобы погладить парня по голове, словно маленького ребёнка. Коджо собрался было уклониться, как делал в последнее время, но решил позволить ей это. Кейне всегда выглядела слегка уставшей, и если это хоть как-то снимает её напряжение, то он не против, тем более сейчас их никто не видит. — Кстати, как поживает Косудзу-тян? — внезапно спросил Коджо, желая отвлечься от нарастающего смущения. — М-м? — Услышав вопрос, Кейне задумчиво возвела глаза к небу, словно перебирая в памяти свежие впечатления. — Она очень добрая и способная девочка. Учится прекрасно. Хотя её излишняя любознательность и страсть к книгам меня порой тревожат... Друзей у неё маловато, да и на необдуманные поступки она бывает падка. Впрочем, радует, что растёт она живой и энергичной. — Вот как... Это хорошо, — тихо улыбнулся Коджо и снова уставился на луну, погружаясь в ностальгические воспоминания. Даже если у него и были причины для тревоги, он был счастлив, что Косудзу растёт доброй и пытливой. Порой любопытство заводит в такие дебри, откуда не выбраться в одиночку, но Коджо не волновался. У юной Косудзу были люди, готовые в любой момент прийти на помощь. Отстранившись от Коджо, Кейне тоже подняла взгляд к луне. В такие тихие мгновения вся долгая жизнь кажется давно пережитым сном. — И да, Коджо-кун, — неожиданно нарушила тишину Кейне, всё так же наблюдая за звёздами. — М-м? — не отрывая взгляда от ночного светила, откликнулся парень. — Какими бы человечными ни казались некоторые ёкаи, они всё же остаются ёкаями. Будь с ними настороже. Их мышление в корне отлично от нашего. Многие истребители, проявив милосердие к таким, жестоко за это поплатились. Уверена, ты уже усвоил этот урок, но... — Да, я понимаю, — слегка улыбнувшись, мягко перебил её Коджо. Кейне всегда устраивала подобные наставления тем, о ком беспокоилась. — Это хорошо... Может, всё-таки чаю? — не сдавалась Кейне, глядя на него, но тот продолжал созерцать луну. — Я, пожалуй, пойду... — Э-э?! П-погоди! У меня есть мясные булочки! Они же тебе нравятся, да? — Мне пора! Прекрасно зная, что если он сейчас попадётся на эту удочку, то застрянет здесь надолго, Коджо поспешно ретировался. Как бы он ни уважал Кейне, нельзя было позволить ей себя разнежить. Попрощавшись, он спокойным, но уверенным шагом направился к окраине деревни, в сторону бамбуковой рощи, по-прежнему украдкой поглядывая на луну, которая в эту ночь почему-то неудержимо манила к себе его взгляд. *** С момента инцидента с алым туманом прошло уже два месяца, и в Генсокё окончательно вступила в свои права осень. Леса окрасились в багряные и золотые тона, а фермеры, вздыхая с облегчением, собрали большую часть урожая. Год выдался на удивление спокойным, если не считать того самого происшествия, которое теперь казалось далёким и почти нереальным. Вампирша Ремилия, хозяйка мрачного особняка на мысе Туманного озера, со временем нашла общий язык с Рейму и Марисой. Крепкой дружбы между ними не возникло, но если где-то в Генсокё начиналась очередная заварушка, эту троицу почти наверняка можно было обнаружить в самой её гуще. Коджо же предпочитал держаться в стороне от их выходок и посвящал всё своё время изнурительным тренировкам. Иногда он спарринговал с Мейлин, а изредка — с Сакуей. В ближнем бою Мейлин без особого труда одерживала над ним верх, пользуясь своей естественной силой и техникой. Сакуя, чьи физические возможности также превосходили человеческие, тоже частенько оставляла его в проигрыше. На счету горничной было 4 победы против одной победы Коджо, добытой лишь благодаря тому, что Сакуя в тот день слегка простудилась и её реакция была заторможена. Победы же Мейлин парень даже не брался подсчитывать — настолько обескураживающим было её превосходство. Стоял безветренный полдень. Резкие порывы ветра гудели, прорываясь сквозь частокол бамбуковых стеблей, и этот навязчивый шум мешал сосредоточиться. Однако Коджо взял себя в руки, усилием воли отсекая все помехи. Глубоко вздохнув, он сконцентрировался, представив, как духовная энергия пульсирует в его энергетических каналах, устремляясь в правую руку и наращивая мощь с каждым ударом сердца. С резким выдохом он рубящим движением послал ладонь вперёд. В тот же миг лезвие сжатого ветра вырвалось из его руки и пронеслось вперёд, срезая на своём пути все бамбуковые стебли в пределах узкой, но длинной полосы. Растения, оказавшиеся на линии атаки, были рассечены пополам. Несколько стволов с громким, сухим треском рухнули на землю, по пути задевая ещё устоявшиеся. — Фуух... Коджо с облегчением выдохнул. Два месяца упорных тренировок в стихийной магии наконец-то дали свой первый ощутимый результат. К нему, шлёпая по земле сандалиями, подошла беловолосая девушка. — Неплохо. Я даже удивлена, как быстро ты научился преобразовывать духовную энергию в кинетическую силу ветра, — с лёгкой ухмылкой заметила Моко. Парень ответил ей улыбкой, скрытой под маской, но заметной по глазам. — После того как я избавился от той метки, тренировки пошли куда продуктивнее. Да и это было не в пример проще, чем впервые прочувствовать в себе поток духовной энергии, — признался Коджо, вспоминая свои первые, неуклюжие попытки. Тогдашний он счёл бы свои нынешние умения настоящим волшебством. — Я осваивала стихию пламени несколько лет, а ты справился с ветром за два месяца. Хотела бы сказать, что завидую, но, пожалуй, просто порадуюсь за тебя, — усмехнулась Моко, втайне поражаясь истинному потенциалу ученика. Страшно было представить, насколько сковывала его проклятая метка. Это можно сравнить с состоянием, когда болеешь тяжёлой лихорадкой — каждое движение даётся с огромным трудом, мир плывёт перед глазами, а тело не слушается. Спустя долгий перерыв Коджо вновь стал тренироваться под началом Моко. Избавившись от метки, он приступил к изучению стихийной магии. Методом проб, ошибок и одного старого, довольно болезненного ритуала с использованием заговорённых свитков, реагирующих на душу, они с Моко выяснили, что Коджо обладает врождённой склонностью к ветру. К сожалению, с остальными стихиями у него была на редкость отвратительная совместимость, так что изучать их было не просто бесполезно, но и опасно — любая попытка заканчивалась болезненным обратным ударом. Разумеется, это было не единственное, чему стремился научиться Коджо. Послушавшись совета Моко о его способностях к тайдзюцу, он брал уроки у Мейлин по контролю Ци, или природной энергии, как её чаще называют. Осваивая азы тайцзицюань, Коджо учился распознавать в себе эту энергию и использовать её в бою. С медитацией и концентрацией у него проблем не возникало — Мейлин даже хвалила его за усердие, — но на этом его успехи пока и заканчивались. Ци имела совершенно иную природу, нежели духовная энергия, и весь его предыдущий опыт в духовных практиках тут оказывался бесполезен. — Что ж, до вашего уровня мастерства мне ещё как до луны, — с неловкой ухмылкой сказал Коджо, вспоминая, как Моко одним точным огненным снарядом пробивала насквозь черепа низших ёкаев. — При регулярных тренировках человек довольно быстро выходит на свой пик. Уверена, день, когда ты сможешь бросить мне вызов, не за горами. — Вы меня слишком хвалите, Фудзивара-сенсей, — прищурился Коджо. Было не в стиле Моко так расхваливать своего ученика. Пусть сейчас их отношения стали более равными, ведь оба были состоявшимися охотниками на ёкаев, парень всё равно не привык к частой похвале с её стороны. — Н-ну, полагаю, мне и впрямь немного завидно... — выдохнула Моко, почесав затылок. Её раскусили. Затем она вдруг хитро прищурилась и ухмыльнулась. Посидев ещё немного, пара объявила об окончании тренировки. Освоив основы, Коджо теперь должен был самостоятельно шлифовать своё мастерство в духовной магии. С его способностями у него были все шансы стать узким, но крайне опасным специалистом по магии ветра. Войдя в дом наставницы, парень взял свою сумку с припасами и уже собрался уходить, но Моко остановила его, окликнув сзади. — Снова туда? — спросила она, скрестив руки на груди. — Ага. Хочу поскорее одолеть вас. А для этого мне нужно подтянуть тайдзюцу, — ухмыльнулся Коджо, поправляя свою чёрную маску. — Ну-ну. Удачи. Глядишь, через тысячу лет сможешь хотя бы попасть по мне, — парировала девушка, принимая вызов. — В таком случае я буду стараться в три раза усерднее. — Не могу даже представить, как можно стараться больше, чем ты... Кстати, с тобой всё в порядке? В последние месяцы ты тренируешься с утра до ночи, без выходных. Если загнёшься от истощения, только время потеряешь. — Самоуверенное выражение с лица Моко исчезло, сменившись искренней тревогой. Коджо никогда не умел как следует отдыхать без хорошего пинка, но последние два месяца он и вовсе превзошёл все разумные пределы человеческой выносливости. Это одновременно беспокоило и вызывало у неё странную гордость. Всё-таки ей удалось вырастить по-настоящему упорного бойца. — И это говорит девушка, которая на тренировках не раз избивала меня до полусмерти, — горько усмехнулся Коджо, закрыв глаза. Моко чуть не поперхнулась и смущённо прочистила горло. Эти слова были немым укором за её, мягко говоря, не самые педагогичные методы. Конечно, чтобы вырастить из ребёнка сильного истребителя, нужна была твёрдая рука, но порой Моко заходила слишком далеко. Не раз перед сном её посещали мысли о том, что бы сталось с парнем, если бы она тогда не рассчитала силу и повредила ему что-нибудь важное. — Так ты всё ещё помнишь... — тихо, с горькой усмешкой прошептала она, заливаясь румянцем. — Попробуй такое забыть... — протянул Коджо, теребя край маски и глядя куда-то в сторону тропы. Ему явно было что вспомнить. — Прости. — Пустяки. Вы просто хотели меня закалить. И у вас получилось. Главное — результат, — взглянул на неё Коджо, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Это немного успокоило Моко. — Я плохо сдерживаюсь. Не умею поддаваться, — это была не отговорка, а констатация факта. Коджо и сам это отлично понимал. Жизнь его наставницы сложилась так, что мягкость в ней давно выжгли дотла. Когда живёшь на острие ножа, привыкаешь всегда биться насмерть, даже если перед тобой — всего лишь зелёный ученик. От души разговорившись с Моко и слегка разгрузив своё ментальное состояние, Коджо попрощался и направился в сторону Особняка Алой Дьяволицы, где его уже высматривала Мейлин – они договорились начать тренировку как раз в это время. Увидев приближающегося парня, она энергично помахала ему рукой, её движение было размашистым и немного неуклюжим. — Коджо! Привет! Как всегда, приходишь минута в минуту, — голос Мейлин звенел, переполненный неподдельным энтузиазмом. И весь её вид – высокий рост, пышные формы, ярко-рыжие волосы, собранные в пучок как раз для тренировки, – кричал о пышущем здоровье и неиссякаемой жизненной силе. — Не стоит так кричать, Хун-сан, — сказал Коджо, мягко приземлившись неподалёку от привратницы. Ветер к этому времени уже утих, что сулило более комфортную тренировку. — Ведёте себя прямо как дитя. — Ух, говоришь точь-в-точь как Сакуя-сан... — с лёгким негодованием произнесла Мейлин, но уже через мгновение её лицо вновь озарилось улыбкой, а во взгляде вспыхнул привычный огонёк. Не так-то просто найти в этих краях хорошего партнёра для тренировок, да и просто собеседника. Потому привратница всегда встречала парнишку с искренней, почти детской радостью. — Всегда поражался вашему оптимизму, — задумчиво произнёс Коджо. — Говорят, ёкаи не слишком сильны духом, но, глядя на вас... я начинаю в этом сомневаться. — Хе-хе, ну знаешь ли, госпожа у нас очень требовательная. Если я буду дуться по каждой мелочи, то скоро впаду в тоску с головой, — звонко рассмеялась Мейлин. Слова парня она восприняла как комплимент. Быт привратницы Особняка Алой Дьяволицы и впрямь был не сахар. Даже в Генсокё, где хватает своенравных и эгоцентричных личностей, готовых ради минутной прихоти устроить всеобщий хаос, сложно найти более капризное и деспотичное начальство. — Бедняжка... — с другой стороны, Коджо искренне сочувствовал Мейлин. Он сам ценил свободу, а обязанности привратницы всегда казались ему невыносимо сковывающими. Вряд ли Ремилия часто задумывалась о благополучии своих слуг. Уж благополучие Мейлин её точно не заботило. — Почему-то твой сочувствующий взгляд бесит меня ещё сильнее... — любое напоминание о её не самом завидном положении в ёкайской иерархии вызывало у Мейлин лёгкое раздражение, смешанное с горьким чувством обречённости. Решив не заострять на этом внимание, они начали тренировку с разминки. Разминая затекшие ноги перед предстоящей многочасовой медитацией, Коджо спросил: — Хун-сан, а Идзаёй-сама сегодня не присоединится? — он имел в виду спарринг, на котором его сегодня, судя по не самому радужному началу беседы, гарантированно изобьют. — Не знаю. В особняке сегодня суета, госпожа, кажется, что-то задумала, так что сомневаюсь, что у Сакуи-сан найдётся на нас время, — ответила Мейлин, тем временем плавно и без усилий села на идеальный шпагат, её движения были отточены годами практики. — Надеюсь, она не задумала устроить очередной инцидент, — пошутил Коджо. Однако, увидев задумчивое и слегка озабоченное выражение лица Мейлин, он понял, что шутка оказалась не такой уж и весёлой. Решив не развивать тему, они продолжили разминку, хотя лёгкая тревога не покидала парня до самого конца дня. *** Осень плавно сменилась зимой, но жизнь Коджо почти не изменилась. Разве что теперь он медитировал на заснеженных холмах, укутанных белым саваном, вместо пожелтевших осенних полян в бамбуковом лесу, пытаясь уловить течение Ци в своём организме. Снежинки неторопливо опускались ему на макушку и плечи, но он не обращал на них внимания. Малейшее отвлечение – и он потеряет хрупкую концентрацию. К сожалению, как ни старался он сохранить внутренний покой, сегодня его голова была особенно переполнена обрывочными мыслями, которые сменяли друг друга, не успевая оформиться, назойливо мешая сосредоточиться. Коджо открыл глаза и тяжело вздохнул; его дыхание превратилось в густое облако пара, повисшее в морозном воздухе. Не торопясь, он поднялся, разминая затёкшие и продрогшие ноги. Окинув взглядом безмолвный, застывший пейзаж, Коджо снова глухо вздохнул. По его сгорбленной позе и опущенным плечам можно было безошибочно понять, что он чем-то опечален. «Сегодня тот самый день. Нужно поторопиться.» Несколько дней назад умер Мотоори Сэтоши, дедушка Косудзу. В старости человеку всё сложнее переносить болезни. Казалось бы, обычная простуда, но и она способна забрать жизнь, если пренебрегать лечением, особенно на склоне лет. Народная медицина, основанная на трактатах Внешнего мира восемнадцатого века, – мягко говоря, не самый надёжный метод. Обычная простуда оборвала нить жизни. Эта мысль заставляет задуматься о хрупкости человеческого существования перед лицом казалось бы незначительных, бытовых угроз. «Как и в ремесле истребителя, в жизни каждая мелочь может привести к необратимому. Живёшь рядом с человеком, привязываешься, а потом в один миг теряешь...» – размышлял Коджо, шагая по хрустящему снегу и машинально поправляя свои прочные чёрные перчатки. Вскоре Коджо добрался до деревни. Смерть от рук ёкая или от серьёзной болезни здесь не была редкостью, но даже так, когда кто-то уходил, общая атмосфера становилась тягучей и тоскливой, а умирали тут часто. Многие знали старика Сэтоши, и эти люди были не в себе, узнав о его кончине. Удивительно, но мы всегда подсознательно верим, что близкие останутся с нами навсегда, отгоняем мысли о неизбежной разлуке, а когда они уходят, не можем сразу осознать произошедшее, пытаемся бежать от реальности и лишь потом накрывает волна безмолвной скорби. Для Коджо смерть старика тоже стала неожиданностью, однако он понимал, что такое рано или поздно должно было случиться, а потому испытывал лишь лёгкую печаль и ностальгическую грусть. Одного понимания было мало, но парень в целом был закалён своей и без того суровой жизнью. Больше он волновался о Косудзу. Она очень любила своего дедушку, и такая потеря наверняка стала для неё тяжёлым ударом. Для ребёнка смерть дорогого человека – испытание особое, ведь дети часто живут в наивном убеждении, что счастливый миг будет длиться вечно, не задумываясь о бренности бытия. Каждый взрослый в семье – это опора в ограниченном мире ребёнка, и потеря такой опоры неминуемо ведёт к болезненному переосмыслению всей его маленькой вселенной. Коджо был тем, кто отлично помнил и понимал, что значит лишиться самых близких людей. Ему было до боли знакомо то, что сейчас, вероятно, переживала юная Косудзу. Но это был неизбежный этап. Даже он не мог оградить девочку от всей горечи жизни. Всю боль и все потери ей предстояло пережить самой, вынеся из них свой, уникальный опыт. Так, шагая по деревне, скрывая лицо под маской и широкополой соломенной шляпой, Коджо двигался в сторону Судзунаана. Множество людей направлялось к выходу из деревни, но среди них он не заметил юной Косудзу, поэтому решил, что она всё ещё находится в библиотеке. Вскоре Коджо достиг Судзунаана и, словно случайный прохожий, присел на скамейку неподалёку от входа. Из-за дверей доносился приглушённый плач девочки и ласковые, утешающие голоса, пытавшиеся её успокоить. Разобрать слова было трудно, но Коджо не требовалось много догадливости, чтобы понять – это родители Косудзу пытались унять её детское горе. Вздохнув, Коджо поднял взгляд к облакам, что неспешно плыли по бледному зимнему небосводу, безразличные к страданиям смертных. У облаков свои, более возвышенные заботы, как и у богов, что пребывают по ту сторону мироздания. «По крайней мере, у неё есть те, кто поможет ей пережить эту боль. Жаль, что я не могу быть рядом с ней в этот момент. Помню, она была совсем маленькой и неуклюжей. Постоянно спотыкалась и теряла свои сандалии. Даже четыре года назад, когда она была совсем ребёнком, она уже обожала книги. Уверен, она переняла эту любовь от своего дедушки. Сама сила этой связи говорит о многом. Она станет достойной преемницей, Мотоори-сан.» Через десять минут дверь библиотеки открылась, и на пороге показались трое: мужчина с тёмными, зачёсанными назад волосами и щетиной на осунувшемся лице, женщина с тусклыми рыжими волосами и маленькая девочка с заплаканным, опухшим лицом. Увидев Косудзу, сердце Коджо сжалось, пропустив болезненный удар, но на его лице под маской не дрогнул ни один мускул. Все трое были облачены в строгие чёрные похоронные кимоно, и лишь их шарфы и варежки, надетые для тепла, вносили в их траурный вид слабое разнообразие. Маленькая Косудзу не поднимала глаз от земли, тихо шмыгая носом. Вид её слёз был для парня невыносим, его рука непроизвольно дёрнулась, будто намереваясь протянуться, коснуться, утешить, но он сдержал порыв, сжав пальцы в кулак, на что требовалась немалая сила воли. — Пора... — едва слышно произнёс черноволосый мужчина, отец Косудзу. Коджо не мог вспомнить его имени, хотя слышал его не раз из уст самого Сэтоши и девочки. — Да, — тихо откликнулась рыжеволосая женщина. Её, мать Косудзу, звали Мидзуки, и почему-то её имя Коджо запомнил хорошо. Обычно строгая и собранная, сейчас она выглядела неестественно сломленной. Мидзуки кивнула, и все трое медленно направились к выходу из деревни. Подождав, пока они отойдут на почтительное расстояние, Коджо поднялся, отряхнул с колен налипший снег и последовал за ними, сохраняя дистанцию. У ворот уже собралась целая процессия. Множество людей пришли проститься со стариком Сэтоши. Все были в трауре. Увидев скромный, неокрашенный деревянный гроб, в котором лежал её дедушка, Косудзу снова разрыдалась. На этот раз родители и другие родственники не стали её останавливать, позволив выплакаться. Спустя несколько минут процессия во главе с Рейму, облачённой в белые ритуальные одежды жрицы, медленно двинулась из деревни по направлению к кладбищу. Ближайшие родственники и друзья покойного по очереди несли гроб, а отец Косудзу нёс похоронную табличку с посмертным именем. Коджо неспешно шёл позади всех. Пусть и издалека, он хотел присутствовать на похоронах старика. Этот человек был важен не только для Косудзу; для самого Коджо Сэтоши тоже не был чужим. Более четырёх лет назад, когда Коджо был тощим, затравленным мальчишкой, старик был одним из немногих, кто не прогонял его, завидя у порога своей библиотеки. «А ведь после того как я ушёл из деревни, я редко вспоминал о Мотоори-сане. Теперь я понимаю — зря. Мне действительно есть что вспомнить о нём хорошего», — размышлял Коджо, шагая по утоптанной снежной тропе, ведущей к кладбищу. Вскоре процессия достигла кладбища. Гроб установили рядом с готовой могилой. На переносном алтаре люди оставляли подношения — ветки сакаки, чаши с солью, рисом и водой. Пока все молились за упокоение души старика, Коджо устроился на ветке высокого дерева, откуда открывался вид на всё происходящее. В Генсокё тела почти никогда не хоронят в земле сразу. Прежде чем предать тело земле, его необходимо кремировать — в противном случае на свежую могилу сбегутся ёкаи-трупоеды, привлечённые запахом смерти. По этой причине проститься с лицом покойного во время церемонии было невозможно. Когда все оставили подношения, Рейму прочитала последние молитвы, призывая ками упокоить душу усопшего. Затем гроб опустили в яму и начали закапывать. Косудзу, до этого еле сдерживавшаяся, снова разрыдалась навзрыд, крича «Дедушка!» своим детским, сорванным от рыданий голоском. Её крик, хоть и едва долетал до Коджо, сидевшего далеко, резал душу острой, холодной сталью. Как и подобает отцу, мужчина обнял свою дочь, прижав к себе. Мать Косудзу тоже плакала, но сдержанно, стараясь быть опорой для дочери. Все скорбели по старику, но было ясно, что больнее всего утрата ударила по его любимой внучке. «Прости меня, Косудзу. Прости, что не могу быть рядом в такой момент. Чёрт, какой же я идиот», — думал Коджо, и на его губах скользнула горькая усмешка. Ему показалось странным усмехаться в такой момент, до него ещё не скоро дойдёт, что так он просто пытался сдержать накатывающие слёзы. Когда могилу засыпали, люди ещё некоторое время стояли в молчаливой молитве. Рейму совершила ритуальное очищение присутствующих от кэгарэ — скверны смерти. Вскоре люди начали расходиться. Их становилось всё меньше. К тому времени, как начало смеркаться, на кладбище остались лишь самые близкие родственники и преданные друзья старика, у которых было куда больше воспоминаний, которые они в тишине перебирали в этот день. Косудзу перестала плакать, теперь она просто с немой, всепоглощающей тоской смотрела на свежий могильный холм, постепенно осознавая всю тяжесть и необратимость своей потери. Родители не отходили от неё ни на шаг, обнимая и поддерживая каждый раз, когда её плечи снова начинали вздрагивать. Прошло ещё какое-то время. Измождённую Косудзу на руках унёс отец. Коджо проводил их взглядом. Тяжело вздохнув, он поднялся и бесшумно спрыгнул с высокой ветки. Используя магию полёта, он замедлил падение и мягко приземлился в сугроб. «И мне тоже есть, что вспомнить». С этими мыслями Коджо медленно подошёл к могиле. Скромный деревянный памятник, был усыпан засохшими цветами и ветками сакаки. Коджо не принёс цветов, но у него было кое-что другое, что он раздобыл недавно в Муэндзуке, навещая могилу матери. — Простите за беспокойство, Мотоори-сан, — тихо сказал он, кладя на алтарь книгу по архитектуре Внешнего Мира. Именно такие редкие книги, попавшие сюда из-за барьера, так любил старик. Сложив ладони в молитвенном жесте, Коджо простоял так несколько минут, вспоминая лучшие моменты, связанные с Сэтоши, намеренно отгоняя от себя всё плохое, что случилось в его жизни. Опустив руки, он открыл глаза и снова посмотрел на могилу. Осознание того, что каждый рано или поздно повторит путь старика, вызывало в нём смутную, холодную тревогу. И всё же, пока он жив, Коджо чувствовал себя обязанным защищать тех, кто ему дорог. Он не переживёт, если кто-то из близких окажется на месте его родителей. «Я и правда потерял уже слишком много. Не хочу, чтобы это повторилось. Если уж на то пошло, то лучше умереть самому, защищая их жизни. Всё равно по мне скорбеть будут разве что Фудзивара-сенсей и Камиширасава-сама». Пускай Коджо и пытался убедить себя, что он рад тому, что Косудзу не будет горевать о нём, обмануть собственное сердце оказалось не так-то просто. Странная, ноющая боль в груди, пронзающая насквозь, не утихала с тех пор, как эта мысль пришла ему в голову. Ведь он умрёт, не узнав, что его помнят, — презренный всеми, даже юной Косудзу. Сколько ни убеждай себя, что так лучше, сердце не обманешь. В последний раз поклонившись могиле Сэтоши и пожелав ему вечного покоя, Коджо направился к могиле отца. Она, как и всегда, не отличалась роскошью, и на ней не было подношений. Лишь Коджо изредка навещал её и наводил порядок. Как всегда, он расчистил снег вокруг простого памятника, после чего положил на алтарь немного еды — онигири и сушёную рыбу, которые сам сделал. Опустившись на колени перед холодным камнем, Коджо заговорил: — Привет, отец. Мотоори-сан умер. Честно говоря, я чувствую себя эгоистом, потому что больше переживал за Косудзу-тян, чем скорбел о самом старике. Уверен, ты бы улыбнулся и сказал, что это нормально — беспокоиться о живых. Как бы ни сложилась моя жизнь, отец, я буду защищать Косудзу-тян. Прости, что не смог оправдать твоих ожиданий и исполнить твою мечту. Но последнее, чего бы ты хотел — это чтобы я опустил руки. Как ты и говорил, я никогда не сдаюсь. Благодаря твоим советам я нашёл новых... друзей, пусть некоторые из них и не совсем обычные... Хех. Может, это и не совсем то, чего ты хотел, но обо мне уже написали в летописях Генсокё. Пусть никто не знает, что я твой сын, но, уверен, тебе достаточно того, что я стараюсь изо всех сил... Рассказывая обо всём, что случилось с ним за последние месяцы, Коджо просидел так до глубокой ночи. Вспоминая о тёплых днях прошлого, очертания которых в памяти уже стёрлись, его душу сжимала всё более тяжёлая, гнетущая скорбь. Это была невыносимая боль, но парень давно решил для себя — пройти через неё в одиночку. Какой бы невыносимой ни была его утрата, он не собирался ни перед кем распахивать душу. Плачут слабаки, сильные ищут выход — такую философию он перенял от отца. Молча Коджо направился домой. Сегодня он сделал всё, что должен был. Как бы ни скорбел, мёртвых не вернуть. Вечно тосковать — роскошь, которую он не мог себе позволить. Уже в который раз он дал себе обещание стать сильнее, чтобы никто из оставшихся близких не погиб насильственной смертью. Вспоминая Айку, могилу которой он не мог навестить по очевидным причинам, Коджо снова горько усмехнулся. Лишь став по-настоящему сильным, он сможет защитить тех, кто остался, и не допустить нового кровопролития. «М? Это что, метель?» — Коджо заметил, что ветер на улице усиливается, поднимая в воздух облака колкого снега. Парень понял — скоро разыграется настоящая метель, и видимость упадёт в разы. С помощью недавно освоенной магии ветра он окружил себя невидимым барьером, который отбрасывал в сторону снежные порывы, не давая им замести тропу и замедлить движение. Так, окутанный вихрем, Коджо медленно побрёл домой, решив по пути в последний раз за этот день обдумать всё накопленное, прежде чем погрузиться в беспокойный сон. *** Одним холодным зимним вечером жрица Храма Хакурей, Хакурей Рейму, неспешно потягивала чай под тёплым котацу в своей небольшой комнате, уткнувшись в детективный роман. Книгу она взяла в Судзунаане неделю назад по рекомендации лучшей подруги и осталась невероятно довольна, хоть и не могла до конца понять метод «серых клеточек» великого Эркюля Пуаро, не говоря уже о странных тонкостях быта Внешнего Мира, в которых без доброй порции сакэ было не разобраться. — Хаа... Значит, я снова не угадала... Недовольно вздохнув, Рейму закрыла книгу. Такие холодные, зимние дни были самыми подходящими, чтобы сидеть дома и наслаждаться горячим чаем. Зимой у жрицы работы находилось не так уж много. Даже в тёплые летние дни к ней редко кто заглядывал, зимой же посетителей не было вовсе. Прикрываясь злым холодом, Рейму без всяких угрызений совести продолжала бездельничать. Казалось бы, всё шло своим чередом. Вот только это было не совсем так. На календаре уже стоял май, более того, завтра начиналась его вторая половина, а весна всё не желала возвращаться в Генсокё. Казалось бы, веская причина для жрицы наконец встрепенуться, но, похоже, Рейму так не считала, продолжая валять дурака в своём храме. Вдруг в дверь заснеженного храма постучали. Поставив почти остывший чай на стол, Рейму нахмурилась. Подниматься с насиженного места не хотелось категорически, поэтому, набрав в лёгкие побольше воздуха, она крикнула: — Открыто! Гость, услышав голос жрицы, без лишних церемоний вошёл внутрь, снял свою соломенную шляпу и тёплую дорожную накидку, отряхнув с них снег. Затем он проследовал по знакомому короткому коридору прямиком в комнату, где Рейму сидела и пила чай с таким видом, словно ничего не произошло. — Довольно невоспитанно, даже не встретить гостя у входа? — спросил синеволосый парень, снисходительно вздохнув. На его слова Рейму лишь оторвалась от чашки и недовольно на него посмотрела. — Но там же так холодно... — проворчала она, снова прильнув губами к кружке и не заметив, что та уже пуста. Вздохнув, Коджо вошёл в комнату и уселся напротив Рейму, не став забираться ногами под котацу. — Как бы там ни было, на дворе уже май, не так ли? — казалось, обычное начало беседы, однако, учитывая обстоятельства, жрица не обрадовалась ему. Зная, что сейчас последует, Рейму скривила лицо. Одно напоминание о ненормальности такой погоды действовало ей на нервы, ведь всё шло к тому, что придётся встать и что-то делать в это невыносимо холодное время, чего жрица ненавидела всеми фибрами души. — Как по мне, погода — она и есть погода, — пробурчала Рейму и потянулась за печеньем, но тарелка оказалась пуста. Она грустно вздохнула. Идти на кухню за новыми печеньями и чаем ей, разумеется, было лень. Даже в храме стоял пронизывающий холод, и покидать уютное гнёздышко под котацу ей не хотелось вовсе. — Рейму, ты же понимаешь, что ничего хорошего из-за твоего бездействия не выйдет? — голос парня звучал всё строже. Его чёрные, острые глаза пристально сверлили жрицу, и та, почему-то, не могла заставить себя поднять взгляд и встретиться с ним глазами. От его взгляда Рейму становилось не по себе; этот суровый, оценивающий взор всегда её слегка пугал. Точно так же на неё смотрела её тётка, когда бывала чем-то недовольна. Даже сквозь маску Рейму могла мысленно дорисовать его раздражённое выражение лица. Но хуже всего было то, что от его слов у неё в самом деле начинало сосать под ложечкой. — Вы же с Марисой занимаетесь этим, да? Значит, всё в порядке. Я уверена, вы справитесь с этим легко... — Рейму! Это твоя обязанность, а не наша! — взорвался парень, которому надоело раз за разом слушать одни и те же оправдания. Марису подобные слова могли польстить, но Коджо не был настолько глуп, чтобы не разглядеть за лестью очевидное нежелание исполнять свои прямые обязанности. Рейму вздрогнула и недовольно надула губы, уставившись в раздвижную фусума, пока Коджо продолжал сверлить её своим пронзительным взглядом. Её безответственность начинала выводить его из себя. Ни Мариса, ни Сакуя, и даже он сам не могли заставить Рейму сдвинуться с места. Ничто не работало. Проклятый котацу, который Рейму приобрела недавно, возможно, и впрямь был околдован. Вздохнув, Коджо смягчил выражение глаз и потёр переносицу. — Послушай, я понимаю, что трудно заставить себя что-то делать в такой холод, но эта погода — настоящая аномалия. Это полноценный инцидент, масштабом не уступающий прошлому, — начал он объяснять, казалось бы, очевидные вещи. Жрица не испытывала никакого энтузиазма и, наверняка, думала лишь о том, как бы поскорее остаться в одиночестве. — Конечно, мы с Марисой и Идзаёй-сан в силах справиться. Но... Подумай наконец о своей репутации жрицы храма Хакурей. На его слова Рейму что-то недовольно пробурчала и замолкла, в последний момент удерживая себя от заведомо проигрышного спора. Парень снова нарочито тяжело вздохнул. Рейму была ещё по-детски незрела и не могла в полной мере оценить груз ответственности, возложенный на неё, хотя, безусловно, обладала знаниями куда более обширными, чем Коджо и Мариса вместе взятые. Можно сказать, её познания о Генсокё и его обитателях были поистине энциклопедическими. — Репутация? Не думаю, что это прибавит мне посетителей... — наконец решилась высказать это Рейму. Храм никогда не пользовался популярностью, а разрешение инцидентов, как показала практика, привлекало людей лишь на короткое время. Сложно найти мотивацию, когда ты нужна всем только в моменты всеобщей беды. В остальное же время в деревне о Рейму вспоминали не чаще, чем о самом Коджо. — Эх, дело не в этом, — доставая из кармана белый платок, Коджо вытер лоб. После промёрзлой улицы в храме ему казалось душно. — Жрица храма Хакурей должна, нет, обязана решать подобные инциденты. Если ты не будешь исполнять свои обязанности, баланс в Генсокё пошатнётся. Ёкаи, увидев твоё бездействие, могут выйти из-под контроля, а люди, не получив твоей защиты, взбунтуются или, что не менее губительно, просто разуверятся в тебе. Ты этого хочешь? Выражение лица Рейму становилось всё мрачнее по мере его речи. Когда он закончил, она буквально «расплылась» по котацу, пытаясь спрятаться. Коджо оставалось лишь устало потереть переносицу под маской и в очередной раз поразиться уровню её безответственности. — Т-ты преувеличиваешь... — неловко улыбнувшись, пробормотала Рейму из-под стола. Поняв, что его слова вновь не возымели эффекта, Коджо с тяжёлым вздохом поднялся, словно на это простое действие у него ушли последние силы. — Думай что хочешь, Рейму. Я не желаю тебе зла, просто не могу спокойно смотреть, как ты губишь себя собственной ленью, — сказал он и медленно побрёл к выходу из комнаты. Дойдя до сёдзи, Коджо обернулся к жрице и добавил: — Если ты всё же решишь присоединиться к нам, мы будем рады тебе. — С этими словами он вышел, бесшумно задвинув за собой дверь. Хмыкнув, Рейму выпрямилась и снова взяла в руки книгу. Однако сосредоточиться на чтении у неё больше не получалось. Слова парня настойчиво вертелись в голове. Со вздохом она отложила книгу в сторону и буквально рухнула на дзабутон, уставившись в потолок. «Говорит прямо как тётя.» Ненароком Рейму вспомнила уроки прошлой жрицы Хакурей — своей суровой и больной тётки. Они жили вдвоём в этом храме. С детства Рейму приучали к обязанностям жрицы и учили ремеслу изгнания ёкаев. Тётя всегда отмечала её талант, но постоянно ругала за лень. После её смерти Рейму стала исполнять обязанности жрицы, но в конечном счёте так обленилась, что даже перед лицом крупного инцидента не могла заставить себя подняться и сделать хоть что-нибудь. Слова Коджо больно напомнили ей о тётке, и Рейму с головой погрузилась в ностальгию. Те дни, когда о ней было кому позаботиться, навсегда остались в памяти, пусть они и были обременены учебой и тренировками. После смерти тёти в храме стало невыносимо одиноко. Поначалу Рейму могла беззаботно бездельничать, но одиночество всё сильнее омрачало её жизнь, а растущие ожидания людей давили всё тяжелее. Так продолжалось до появления Марисы, которая в попытке стащить подношения получила по заслугам от Рейму жезлом гохеем. Парадоксально, но с тех пор жизнь жрицы стала светлее. Задумавшись, Рейму наконец поднялась. Взглянув на арендованную книгу, она слабо улыбнулась. «Коджо и впрямь на неё похож. Хорошо хоть, что не заставляет меня что-то делать, как тётя», — хихикнула Рейму, вспоминая строгий взгляд парня. Всё её тело сопротивлялось, умоляя остаться в тепле и покое ещё чуть-чуть. Однако слова Коджо: «Если ты всё же решишь присоединиться к нам, мы будем рады тебе», — прочно засели в голове. До этого к ней приходили и Мариса, и Сакуя, и пару раз — Коджо, но никто не мог заставить её сдвинуться с места. Его фраза о том, что они будут рады её компании, заставила Рейму почувствовать стыд. Если они так на неё надеются, почему же она продолжает просто сидеть тут? «Как-то неловко... Но если Коджо говорит, что всё в порядке, то, наверное, так оно и есть», — Рейму начала собираться, вновь и вновь прокручивая в голове слова Коджо, так похожие на то, что когда-то говорила ей тётя. Она не хотела, чтобы его мрачный прогноз сбылся. Рейму верила своему старшему товарищу, который всегда казался таким надёжным и, в некоторой степени, загадочным.