Альтернативная История Генсокё

Когда Хисаси вернулся в додзё, то встретил там разгневанного учителя. Без лишних слов Ивасаки объявил о том, что выгоняет Хисаси из своего додзё. — Я исправлюсь! В следующий раз я не убегу! Правда! Я убью следующего ёкая своими руками! Вот увидите! — умолял Хисаси, но Ивасаки был неумолим. — Ты даже не способен понять истинную причину того, почему я выгоняю тебя, ты не достоин быть моим учеником, — вот всё, что сказал ему Ивасаки, прежде чем захлопнуть дверь. Хисаси до сих пор думал, что его выгнали из-за того, что он плохо показал себя в прошлом бою, а точнее — не показал абсолютно никак. Он мало того что трусливо убежал, так ещё даже не удосужился позвать на помощь, заботясь лишь о собственной шкуре. Прибежав в деревню, Хисаси сразу пошёл домой и заперся в комнате, никому ничего не сказав. Однако причина крылась в самом характере Хисаси. Конечно, Ивасаки не был хорошим воспитателем, но он по крайней мере попытался исправить его. Отец Хисаси был богатым торговцем и особо не участвовал в воспитании сына. Мать тоже постоянно баловала его, да и сама она была, по слухам, не сахар. Когда Ивасаки узнал, что отец Хисаси часто тушит конфликты сына деньгами, тогда он и решил устроить это испытание. Как раз в это время на холме у опушки бамбукового леса завёлся ёкай. К сожалению, даже дыхание смерти перед лицом не помогло Хисаси исправиться. Встреча с кайбё абсолютно никак не повлияла на него. Ивасаки, конечно, некоторое время думал, стоит ли его выгонять. Как-никак, паренёк уже стал довольно сильным; с такой силой в будущем он мало ли каких дел может натворить. Однако контролировать его всё равно вечно не вышло бы, поэтому он отказался от такой идеи. Более того, увидев всю жажду крови ёкаев, Хисаси явно больше не рискнёт столкнуться с ними, оттого мотивация становиться сильнее пропадёт. Или он так думал. Некоторое время Хисаси продолжал колотиться в дверь додзё. Сначала он уговаривал Ивасаки впустить его, потом в ход пошли угрозы. Он кричал, что отец этого просто так не оставит, что он разорит его додзё, если Ивасаки не примет его обратно. Но затем сдался. Злость полностью поглотила его. Уже собравшись уходить, он последний раз ударил по сёдзи со всей силы, прокричав как можно громче: — Я вам это припомню! — Затем он ушёл, пугая своим безумным взглядом и налитыми кровью глазами проходящих мимо детей. Ивасаки вздохнул с облегчением, когда Хисаси перестал колотиться в дверь. Харуто, который не так давно зашёл в главный зал, некоторое время молчал, но затем заговорил: — Ивасаки-сенсей. — Да? — коротко ответил ему учитель, не отворачиваясь от окна. — Как вы поступите с Иоичи? — Хмм... — на вопрос Харуто Ивасаки глубоко задумался. В своих поступках Иоичи был немного сдержаннее Хисаси. В отличие от Хисаси, гнилой характер Иоичи был связан с тем, что он ещё в школьные времена попал в плохую компанию, дабы остаться на верху социальной лестницы. Однако по многим причинам он ещё не упал до уровня Хисаси. Но это было временно. Дайширо просто не знал, как можно исправить таких людей. У него самого никогда не было детей, и в воспитании он не был силён. Сколько бы он ни рассказывал этим двоим о важности морали и человечности, они не слушали его. Вернее, они, конечно, делали вид, что слушают, но на самом деле воспринимали его слова как бесполезные нравоучения для детей. В этом-то и была проблема. Хисаси и Иоичи уже считали себя взрослыми. — Приглядывай за ним. В зависимости от его поведения, я сделаю выбор, — ответив своему любимому ученику, Ивасаки встал с дзабутона и направился в другую комнату. Ему от таких разговоров резко захотелось чая. Харуто облегчённо вздохнул. Он ещё не потерял веру в своего брата. Да, Иоичи нельзя назвать хорошим человеком, но он порой проявлял заботу о близких людях. Даже несмотря на то, что Иоичи и Харуто были фундаментально разные, старший брат всё ещё проявлял заботу к младшему, пускай и по-своему. Это означало, что не всё было потеряно, и Харуто искренне хотел верить в то, что его брата ещё можно исправить. В конце концов, он часть его семьи, каким бы он ни был. — "Спасибо, Ивасаки-сенсей, я попытаюсь вразумить его. Теперь, когда Хисаси показал своё истинное лицо и его с нами больше не будет, возможно, брат поумнеет", — искренне надеялся Харуто, оглядывая взглядом пустое додзё. *** В это время Хисаси шёл по узкой деревенской улочке в сторону своего дома. Его кулаки были крепко сжаты, а лицо исказилось в гневной гримасе, из-за чего Хисаси выглядел значительно старше своих лет. Его голову каждую секунду осаждали дурные мысли, от количества которых обычному человеку уже стало бы плохо. — "Что эти придурки себе позволяют! Уверен, Иоичи и Харуто тоже бы убежали, если бы остались одни! Более того, это мой первый поход, не было причин меня выгонять! Этот... придурок! Он просто ненавидел меня! Вот и решил избавиться!" — думал Хисаси. Он был невероятно зол на своего уже бывшего учителя. Некоторое время назад он начал замечать косые взгляды Ивасаки, когда тот тренировался или просто проходил мимо. Хисаси было некомфортно от этого, но он решил особо не придавать этому значения. К сожалению, он не мог догадаться, что причина его изгнания из додзё совсем не связана с тем, как именно он показал себя на поле боя. По своей сути, Хисаси даже не в состоянии осознать собственные ошибки. — "Точно, ещё и этот нарисовался. Я-то думал, он давно подох, я даже обрадовался. Он тоже был причиной того, что меня выгнали! Его никто не просил меня спасать! Я бы сам себя спас! Вот, кто просил его забирать мою добычу?!" — постепенно Коджо тоже стал объектом ненависти Хисаси. — "Уверен, он думал о том, какой я жалкий. Идиот! Думаешь, ты сильнее меня?! Сука, как он вообще не подох?! Он ведь сбежал из деревни! Как такое ничтожество..." — даже мысленно признать тот факт, что Коджо стал сильным, было невыносимо. Гневные мысли, поглотившие голову Хисаси, окончательно завладели его рассудком, когда он вспомнил про Коджо. Он был так зол, что не заметил, как прошёл мимо дома и пошёл в сторону выхода из деревни быстрым шагом. Даже взрослые мужики старались обходить Хисаси стороной, так как кровожадная аура мальчишки была физически ощутимой. — "И в школе Камиширасава-сенсей всегда относилась к нему хорошо. Что она в нём нашла? Он даже пах как труп! Вечно он всё портит. Если найду его, то как следует проучу!" — поклялся себе Хисаси. Подгоняемый гневными мыслями он шагал очень быстро. Прохожих он вовсе не замечал. Тех, кто не успевал отойти с траектории его движения, он просто толкал локтями, не обращая никакого внимания на перепуганных и недоумевающих прохожих. Таким образом, Хисаси не успел заметить, как остановился около больших ворот. Удивившись этому, Хисаси остановился и немного остыл. В это время большие ворота открылись, в деревню вошёл довольно высокий, загорелый мужчина, держа на спине коромысло с дровами. Хисаси задумался: — "А ведь точно. Получается, он сбежал из деревни и уже там стал сильным". — Немного успокоившись, Хисаси стал думать немного логичнее. Его всё ещё страшно бесило то, как его опозорили. Опозорили не только перед Харуто и Иоичи — его опозорили перед всей деревней. Конечно, он не понимал, что опозорил себя сам, и совсем не бегством. В деревне его уже давно знают все дети его возраста и их обеспокоенные родители. Глава банды уличных хулиганов всегда будет на плохом счету, но по мнению Хисаси, люди должны пресмыкаться перед более сильными — таковы законы природы, и они ему нравились. Он считал себя если не сильнее всех, то особенным, человеком, наделённым особым талантом, и его бесило, когда кто-то хотел противостоять ему в спорах или драке. Одна мысль об этом бесила его. Тяжёлыми тренировками он обрёл могучую силу, а эти дураки ведут себя с ним как с равным или вовсе считают его за идиота. Он, будучи богатым и талантливым человеком, заслуживает всего, чего захочет. Все, кто ниже его, должны пресмыкаться перед ним. Ивасаки, Харуто, Коджо, Кейне — все они этого просто не понимают в силу своего высокого мнения о себе. Хисаси уже давно уверовал в свою исключительность, и это чувство росло по мере того, как он становился сильнее, особенно на фоне более старших Иоичи и Харуто. Всё дошло до того, что он стал желать подмять под себя абсолютно всех, каждого, кого видел на своём пути. Однако что делать, если большинство не хочет признавать его силу? Если никто не видит его беспрецедентного таланта? Тогда нужно стать ещё сильнее. Пока в деревне есть люди вроде Ивасаки или Харуто, сам Хисаси никогда не станет кем-то исключительным. Он хотел стать особенным для всех, он уже верил, что он таковой. Однако нужно было также доказать это другим. Заставить их бояться и уважать его, в конце концов, это одно и то же... — "...Мне тут делать нечего. Уверен, Ивасаки-сенсей просто боялся, что я рано или поздно стану сильнее его. Если даже у этой блохи получилось выжить за деревней и стать сильнее, то и у меня, конечно, выйдет! Иначе и быть не может, где я и где он". — Хисаси злобно ухмыльнулся, детально представляя себе, как он будет избивать Коджо, в то время как тот будет молить о пощаде. Да, Хисаси уже не хватит обычного удара в нос или по солнечному сплетению, он хотел окончательно вбить в каждого, что он самый сильный и исключительный. Силой можно получить всё что угодно: будь то деньги, признание или слава. Не это ли естественное течение жизни, которое слабые люди так старательно хотят позабыть? Через несколько дней Хисаси сбежал из дома, предварительно хорошо запасшись едой, одеждой и амулетами. Будучи довольно сильным человеком, он не сомневался, что сможет выжить там. Став сильнее, он снова вернётся в деревню, избавленный от последних страхов и вновь появившихся сомнений, которые он терпеть не может. Он отомстит Ивасаки и Харуто, побьёт Коджо так, чтобы тот больше никогда не вставал у него на пути, а может, и вовсе убьёт его, чтобы показать всем, что бывается с теми, кто переходит ему дорогу. Жители организовали поисковые мероприятия в тот же день. Они шли по следам, которые вели вглубь Магического леса. Там они и потеряли след Хисаси. Его отец был невероятно взбешён, а мать подорвала своё здоровье на почве стресса. Сам Хисаси особо не заботился о родителях. Мать надоела ему со своей гиперопекой, а отец, хотя и покрывал все его хулиганства, не особо любил принимать участие в воспитании. Ему в целом не нравилось проводить время с сыном. Из-за этого Хисаси даже не думал о них, когда покидал дом. Его отец был взбешён даже не пропажей сына, а тем, что Ивасаки оскорбил его, выгнав его сына из додзё. Хисаси и без того наносил семье ущерб своими проделками. Уход Хисаси был последней каплей. Подкупив несколько беспризорников, он приказал им сжечь поместье Ивасаки. Попытка была пресечена Иоичи и Харуто, которые тренировались на заднем дворе поместья. Виновников наказали, но дело удалось замять — отец Хисаси дал взятку старейшине деревни, притом немалую. Тогда отец Хисаси решил понемногу испортить жизнь Ивасаки и его учеников разными способами: от подкупа вандалов до распространения дезинформации. Основа для вранья была — отец Хисаси распускал слухи о том, что Ивасаки был ужасным тираном. Он подорвал психическое здоровье Хисаси и после этого выгнал его из додзё, после чего тот ушёл из деревни и, скорее всего, умер. Хороший отец никогда бы не поступил таким образом. Мать Хисаси, хотя и пережила невероятный стресс, вместо дальнейших поисков капризно настаивала на том, чтобы Ивасаки, этого злейшего тирана, наказали. В деревне уже шла молва о том, каким ужасным ребёнком был Хисаси, так что не все верили его отцу. Но даже так жители деревни стали более настороженно относиться к Ивасаки. Его репутация, пускай и не сильно пострадала, но количество поступающих заказов на истребление ёкаев снизилось. Всё-таки у отца Хисаси получилось испортить жизнь Дайширо; вряд ли ему удастся содержать додзё продолжительное время. Это была победа, обусловленная также тем, что сам Ивасаки не торопился идти на контакт с деревенским обществом, за что прослыл хмурым и молчаливым человеком. Позже Иоичи самовольно ушёл из додзё Ивасаки — он потерял всякую мотивацию к ремеслу истребительства. Харуто в свою очередь поддержал Ивасаки и сказал, что всегда будет на его стороне, даже если тот забросит додзё. Ивасаки был очень тронут словами Харуто, но одна мысль не давала ему покоя. Как же странно выходит... Все его планы в одночасье пошли коту под хвост... *** С тех пор прошло больше года. Наступила весна, сакура уже давно расцвела. Как и всегда, весной стояла замечательная погода. В это время больше всего охота гулять и любоваться только распустившимися цветами... конечно, это если не учитывать ужасающую слякоть, которая образовалась из-за того, что в конце зимы выпало огромное количество снега, который благополучно растаял в начале марта. В этот день в глубине бамбукового леса развернулась настоящая битва. Кунаи летели во все стороны, сталкиваясь между собой. Амулеты были раскиданы по всему полю боя, образуя уже знакомые всем барьеры. Это была очередная тренировочная битва, однако она довольно сильно отличалась от всех, что происходили здесь до этого. — Ха! —Кья! Двое сошлись в яростном ближнем бою: металлический звон кунаев разнёсся по округе, и от столкновения их клинков брызнули золотые искры. В следующее мгновение один из бойцов резко отпрянул в сторону, увеличивая дистанцию. Это был Коджо, и он прекрасно понимал: в схватке лицом к лицу у него нет ни малейшего шанса против Моко. Его короткая атака была лишь отвлекающим манёвром, попыткой вынудить её отступить прямо в подготовленный им барьер. Но уловка не сработала — Моко стояла, словно вросшая в землю, не двинувшись ни на шаг. — Медленно! Моко, усиленная Духовным Укреплением, совершила резкий рывок, настолько быстрый, что обычный человек увидел бы лишь размытое пятно. Коджо тоже не успел отследить её движение — она была слишком быстра для его зорких глаз. Если бы он активировал Духовное Восприятие, возможно, сумел бы увернуться, но постоянно поддерживать его активированным было довольно энергозатратно. Их кунаи снова с силой столкнулись, металл зазвенел, и Коджо уже было собрался отступить. Однако Моко оказалась быстрее: она молниеносно провела захват его вооружённой руки, перехватывая её в локтевом сгибе и закручивая кисть. Коджо, предвидя подобное, сумел вырваться почти сразу, хотя это потребовало от него колоссального усилия и резкого рывка на излом. Отступая назад, он метнул в её сторону два куная, стараясь выиграть хоть секунду передышки, а следом бросил себе под ноги дымовую шашку. Воздух вокруг начал стремительно затягиваться клубами серого тумана. Моко легко отбила два брошенных куная своим собственным, однако идти в дымку не стала. В этом бою у неё были ограничения. Чтобы дать Коджо хотя бы шанс на победу, она не будет использовать духовные практики, духовную магию и Духовное Восприятие. Единственное, что она использует, — это Духовное Укрепление. Вместе с усилением Моко обладает подавляющей мощью; если бы она пользовалась другими своими умениями, она бы победила очень быстро, вероятно, за секунды. Коджо затаился. Моко пыталась выследить его, но это было сложно. Коджо хорошо преуспел в сокрытии присутствия, даже Моко было сложно его обнаружить. Стоило ей ненадолго потерять парнишку из виду, он тут же этим воспользовался и создал для себя преимущество. Моко ухмыльнулась, гордясь собой как учителем, ну и, конечно, Коджо как учеником. Этот бой продолжался уже около десяти минут. За это время Коджо успел получить довольно много болезненных ударов. Подавляющая физическая сила и скорость Моко просто не давали ему раскрыть максимальный потенциал всех способностей, а поддаваться она толком не умела, да и не хотела. Моко знала то, чему его учила, и пользовалась этим по полной. Коджо было очень тяжко, он явно был не в лучшем положении. Только сейчас он смог заработать какое-никакое преимущество. Несмотря на все ошибки Коджо, которые Моко подмечала про себя уже по привычке, она была впечатлена опытом работы Коджо с более сильными противниками. — "И всё-таки, куда он подевался? Я совсем не могу понять, где он находится. Вы дымке? Врятли. Могла бы я пользоваться Духовным Восприятием... но нельзя... хотя у меня и без того ушло много сил, чтобы не вырубить его сразу... не могу я его так расстроить..." Моко знала, что в отличие от неё, Коджо видит её отлично. Он явно готовит план, как обезвредить её за одну атаку. Интеллект боя Коджо, благодаря постоянной практике и спаррингам с Моко, был довольно высок; она понимала, что не стоит его недооценивать. Проигрывать, так и не напрягшись, девушка не собиралась. — "…Внизу!" — Моко мгновенно уловила лёгкую вибрацию под землёй и, не раздумывая, шагнула назад. И вовремя: в ту же секунду прямо из земли, из‑под её ног, с рывком вылетел Коджо. Он потратил немало сил, прокапывая целый тоннель с помощью Духовного Укрепления, но расчёт оказался точным — он стремился вынырнуть именно там, где должна была стоять противница. Коджо вырвался из земли, держа кунай наготове, и с ходу ринулся в атаку. Моко без особого труда отбила удар его клинка и, воспользовавшись моментом, уже заносила ногу для мощного удара ему в живот. Но в последний миг её движение застопорилось, словно что‑то помешало. — А?.. — в её глазах мелькнуло недоумение. К её ноге была прицеплена цепь из амулетов, которые светились голубым цветом из-за огромного количества духовной энергии, влитой в них. Эти барьерные амулеты крепко вцепились в Моко, мешая её движению. Судя по всему, эту ловушку он подготовил в тот момент, когда подкопался к ней. Она снова впечатлилась находчивостью парнишки. Она никогда не показывала ему подобных тактик; похоже, Коджо самостоятельно придумал это на ходу боя. — Хьяяяя! — Воспользовавшись тем, что Моко была обездвижена, Коджо с воинственным криком собрался нанести завершающий удар кулаком в голову. Он намеревался вырубить Моко этим ударом. Пускай девушка и не использовала всей силы, Коджо всё равно с радостью предчувствовал свою первую победу в их спарринге. Однако этому не суждено было сбыться. — Хм! — Гха!.. Свободной ногой Моко нанесла резкий, точный удар прямо в солнечное сплетение Коджо. Удар был коротким, будто хлыст, и невероятно мощным. Тот с болезненным хрипом едва не выплюнул весь сегодняшний завтрак. Сила атаки была такой, что на мгновение у Коджо потемнело в глазах, и он почувствовал, будто сознание готово вот-вот оборваться. Не давая ему опомниться, Моко, которая в свободную секунду резким скручивающим движением разорвала светящиеся цепи амулетов, мгновенно переместилась и нанесла ещё один удар — на этот раз ребром стопы по спине, в область почек. Коджо рухнул на землю, и сознание покинуло его почти сразу. Даже с Духовным Укреплением каждый удар был нечеловечески болезненным и точным, рассчитанным на то, чтобы вывести из строя без смертельных повреждений. Коджо всегда удивлялся гибкости Моко. Он тоже упорно тренировал гибкость — ежедневные часы статичной и динамичной растяжки, скручивания в плечах и тазобедренных суставах, мостики и шпагаты, чтобы сделать своё тело более податливым и готовым к немыслимым для обычного человека углам атаки. За два года он стал куда более гибким, благодаря чему в результате смог освоить все техники ближнего боя авторского стиля Фудзивара. Однако его природные данные всё же уступали её почти змеиной пластичности, не позволяя полностью раскрыть потенциал этих техник, требующих невероятной подвижности суставов. В защиту Коджо можно сказать то, что в основном он тренировался в духовном плане и фехтованию. Навыки фехтования Коджо уже достигли уровня Моко, пускай та никогда не практиковалась во владении мечом с особым энтузиазмом. Ей всегда нравилось сражаться в рукопашную. По словам Моко, так она чувствовала себя более "живой". Самый шокирующий факт был таков, что запасы духовной энергии Коджо уже были обширнее, чем у Моко; она с шоком сама признала это. Одними тренировками, даже невероятно упорными, такого не достичь — у Коджо явно был талант. И это с учётом проклятой метки, которая сильно мешает контролю духовной энергии. Как бы там ни было, он всё ещё был ребёнком, не раскрывшим полный потенциал своего тела. Его поражение было очевидным, несмотря на первоначальную надежду Коджо на хотя бы одну единственную победу. Моко посмотрела на Коджо своим Духовным Восприятием. Как она и думала, чёрная проклятая метка разрушила её ограничивающий барьер уже почти наполовину, что отчасти объясняло возросший в последнее время прогресс Коджо. Вскоре ему вновь станет куда труднее контролировать свою духовную энергию, и его прогресс замедлится. — Ты опять перестаралась, Моко, — с беспокойством сказала Кейне, подбегая к парню. Моко вздохнула — как всегда, её подруга излишне опекала его. Сама Моко уже давно выяснила, что атаки подобной силы не способны сильно навредить парню. — Может быть, немного, — подумав, всё же признала Моко, тоже подходя к валяющемуся без сознания парню. Подойдя, Кейне осторожно перевернула парня на спину, после чего внимательно осмотрела его тело и пощупала пульс. Его лицо было бледным и покрытым тонкой плёнкой пота, веки подрагивали даже в бессознательном состоянии, а дыхание было хоть и ровным, но всё ещё несколько сбитым после мощного удара в диафрагму. После осмотра она взяла Коджо на руки, обеспокоенно глядя в его усталое лицо. — Знаешь, ты могла что-нибудь сделать с его животом... да и тот удар в спину... ты ведь понимаешь, что с возрастом это всё скажется? Что важнее, он мог получить травму, несовместимую с дальнейшей деятельностью истребителя, — сказав это, Кейне строго посмотрела на Моко. Как всегда, прожигающий взгляд подруги подействовал отменно. Как и всегда, её прожигающий взор действовал безотказно, заставляя собеседника ощущать вину даже без слов. Моко, чтобы не встречаться с этими осуждающими глазами, отвернулась в сторону и уставилась на высокий бамбук, который медленно колыхался под лёгким вечерним ветром. Конечно Кейне доверяла Моко тренировки Коджо, не могла не доверять, однако всегда, когда она видела его таким избитым, усталым и уязвимым, она не могла не злиться на Моко. Беловолосая девушка в свою очередь каждый раз говорит, что закаляет Коджо такими жестокими спаррингами, на что получает лишь больше весьма весомых аргументов Кейне. Коджо был самым обычным человеком. Да, у него имелась определённая предрасположенность к духовным практикам, но в остальном он ничем не выделялся среди других детей. И именно поэтому, чтобы он сумел выжить в суровых условиях, Моко закаляла его особым образом. Каждый их спарринг превращался для Коджо в настоящую пытку: она безжалостно била его, вынуждая двигаться на пределе человеческих возможностей и не опускать руки даже тогда, когда тело уже предавало. Моко учила его выживать в боях с теми, кто был в разы сильнее. Она заставляла искать слабые места в противнике, подмечать малейшие ошибки и использовать их для решающего удара — неожиданного, внезапного, такого, который мог склонить чашу весов или, в крайнем случае, дать шанс на побег. Как бы Кейне ни обличала её методы, Моко знала: у Коджо не было бессмертного тела, как у неё. Его жизнь могла оборваться в любой момент. Если он умрёт — это будет конец навсегда. Если получит серьёзную рану — он истечёт кровью. Если позволит себе колебаться — пропустит смертельный удар. И именно жестокая закалка была для него единственной возможностью научиться бороться до последнего. Моко стала сильной ужасным путём, много раз её заживо съедали ёкаи. Если бы не её подавляющая ненависть к Кагуе, она бы просто сошла с ума. Она бы сломалась. Пережив всё это, она отчаянно хотела, чтобы Коджо никогда не попал даже в одну такую опасную ситуацию, не пережил ни одну из подобных травмирующих историй, в которые попадала она. Она сделает из него настоящего закалённого война, способного находить выход из любых ситуаций. Когда они уже почти дошли до дома, тишину нарушил спокойный голос Моко: — Думаю, пора. Кейне обернулась на неё с лёгким удивлением: — А? Моко, ты имеешь в виду…? — Да, — коротко кивнула Моко, даже не замедлив шаг. На самом деле, проблема с меткой Коджо встала более остро. Как бы Кейне не расследовала это дело, она не могла найти виновника, того, кто наложил на паренька эту метку. Духовная энергия, что храниться в этой печати, очень плотная, но довольно сложно найти в деревне похожую. Быть может тот, кто накладывал эту метку, сам погиб. Учитывая то, насколько сильна была эта метка, человек, наложивший её, явно страдает от постоянного истощения, даже если он ещё жив. Проклятая метка для человека - обоюдно острое оружие. Если у человека мало духовной энергии, или даже хорошие запасы для среднего человека, то он сокращает жизнь не только жертве, но и себе и даже своей семье. Сейчас Коджо стал достаточно сильным, чтобы самостоятельно избавиться от этой метки. Для этого достаточно создать проводящий, нечётный барьер и медленно вливать в него духовную энергию определённым образом, потихоньку разрушая структуру проклятой печати. Более того, Моко научила его всему, что знала сама. Это конец его обучения, но не конец её наставничества. Соответственно этот серьезный разговор больше нельзя было откладывать. Зайдя в дом, Кейне осторожно уложила обессиленного Коджо на футон, поправила одеяло и, вздохнув, тихо вышла из комнаты. В коридоре её уже ждала Моко — она стояла, прислонившись к стене, и нервно перебирала прядь своих длинных волос, будто не находя себе места. — Ты собираешься сказать ему прямо сейчас? — спросила Кейне, внимательно посмотрев на неё. — Как только проснётся, — ответила Моко и прикрыла глаза. Вид был спокойный, но внутри она с трудом сдерживала тревогу. Её по‑настоящему пугал предстоящий разговор. Пускай за её плечами было больше тысячи лет, она так и не утратила своей человечности — вместе с чувствами, сомнениями и страхами. Моко прекрасно понимала: правда о том, что мать Коджо была убита жителями деревни, может обрушиться на него непосильным грузом. Это знание способно не только ранить его, но и сломать, превратить обиду в ненависть. Именно поэтому откровение давалось ей так тяжело. С тех пор, как Моко и Коджо пришли в Муэндзуку чтобы навестить могилу его матери, он просился туда несколько раз в месяц. Он так же гораздо чаще стал навещать могилу отца. То, как он души не чает в своих родителях было очень трогательно, он сильно любил их и это было видно невооружённым взглядом. Но как известно, там где существует любовь, живёт и ненависть. Моко боится, что Коджо охватит чувство мести и он совершит все те бесчисленные ошибки, которая Моко совершала ранее. То как она преподнесёт ему эту информацию, возможно решит его судьбу. Тут нельзя надеяться только на моральные ориентиры Коджо, месть может по-настоящему перестроить человека. Кейне тоже прекрасно понимала всю серьёзность ситуации. Она хотела присутствовать при этом важном разговоре, желая поддержать Коджо, но Моко твёрдо настояла: идти должна только она. Своим многовековым опытом Моко знала — правильно подобранные слова способны изменить человека, удержать его от падения или, наоборот, подтолкнуть на тёмный путь. И именно в такие переломные моменты цена каждого слова возрастает в разы. У самой Моко никогда не было настоящего наставника, и потому её собственный путь оказался чередой падений. Каждая ошибка оборачивалась мучениями — духовными и физическими, переломами души и тела. Слишком много грехов она накопила за долгие столетия, столько, что вспоминать о них было больно, а многое и вовсе изгладилось из памяти — мозг спрятал страшные картины глубоко в подсознании. Но у Коджо была она. И Моко клялась себе, что сделает всё возможное, чтобы направить его по верному пути, сохранить его человечность и не позволить повторить её ошибок. — Всё‑таки я так и не смогла найти того, кто наложил на семью Куросава такое ужасное проклятие… — тихо произнесла Кейне, устало опершись на сёдзи. — Но я почти уверена, что в этом замешаны люди. Скорее всего, заклятие сотворил кто‑то неопытный, не имеющий настоящего знания тёмных духовных практик. Моко слегка кивнула и ответила после короткой паузы: — Возможно, он уже мёртв. Проклятия никогда не остаются односторонними, если только их не насылают сами боги. Самое пугающее здесь то, что мы даже не можем быть уверены, что семью действительно проклял человек. Однако маловероятно, чтобы боги стали вмешиваться в жизнь обычных деревенских жителей. — Согласна, — кивнула Кейне. — Если боги не получают должного почитания и уважения, они могут проклясть сразу всё поселение. Для других верующих это станет и наказанием, и источником страха, а значит — укрепит веру. Но в Генсокё такого никогда не случалось. С тех пор как был возведён Великий Барьер, боги перестали напрямую вмешиваться в человеческие дела. Теперь куда чаще подобное исходит от ёкаев… и даже они стараются действовать из тени, не показываясь людям на глаза. — Хмх, эти боги не более чем благословленные верой ёкаи. — Усмехнувшись заявила Моко, точно вспомнив какую-то далёкую историю. — Они бывают даже хуже ёкаев. Кто знает что взбрело им в головы... вполне возможно, что они решили проклясть целую семью только ради развлечения. — Моко, не говори так. — Конечно Кейне уважала богов, но Моко похоже было плевать на них. Бессмертная девушка не раз сталкивалась с богами лицом к лицу, поэтому не сильно боялась их гнева. — Ёкаям нету никакой пользы от этого, а богам тем более. — Как бы там ни было, я всё сделаю. Поверь, Кейне, всё будет хорошо, — мягко произнесла Моко. — Ладно… как и всегда, полагаюсь на тебя, — ответила Кейне с лёгкой улыбкой и кивком. На этом их разговор завершился. Кейне тихо удалилась, скрыв за улыбкой свою грусть: ей было тяжело мириться с тем, что проводить больше времени с Коджо она не может. А Моко, оставшись одна, решила немного успокоить себя. Она поставила чайник, наливала ароматный зелёный чай медленными, размеренными движениями, стараясь приглушить внутреннее напряжение. Впереди её ждал разговор, от которого нельзя было уклониться. *** Первое о чём подумал Коджо когда проснулся, это то, что его ещё никогда так сильно не избивали за все его бесчисленные тренировочные спарринги. Живот всё ещё ощутимо болел, а его содержимое отчаянно просилось наружу. Ещё до того, как он получил тот удар ногой в живот, он получал множество других сильных и болезненных ударов. В результате сейчас всё его лицо покрыто пластырями и компрессами. — "Фудзивара-сенсей наконец признала меня как достойного соперника? Ну, меня так легко избили, в это слабо верится... но зачем тогда нужно было так меня избивать? Возможно Фудзивара-сенсей хотела преподать мне какой-то важный урок, а я как всегда ничего не понял." Возможно, всё это станет знаком начала нового этапа тренировок — как уже не раз случалось прежде. Но гадать было бессмысленно. Коджо решил просто дождаться Моко: она наверняка всё объяснит сама или, по крайней мере, даст ему тонкий намёк, который позволит самому понять, в чём именно он допустил ошибку. Пока же ему оставалось лишь сохранять терпение и готовность к любому повороту. Как раз в этот момент в комнату вошла Моко. Увидев что парень проснулся, она улыбнулась ему. До этого Моко никогда не улыбалась ему просто так с порога. Обычно она улыбается ему в ответ на его улыбку или когда на тренировках у него что-нибудь получается, хотя и стесняется, когда парень видит её искреннюю улыбку. — Я снова проиграл, Фудзивара-сенсей. — Тоже улыбнувшись, только с ноткой грусти, сказал парень. Моко же покачала головой в отрицании, сказав: — Нет, ты показал себя более чем достойно. Когда ты вырастешь и окрепнешь, уверена, ты будешь намного сильнее меня. Что более важно, как твой живот? Я кажется, снова перестаралась... прости, я просто не хотела тебе поддаваться. — Почесав затылок, виновато сказала Моко, что слегка удивило Коджо. Такое поведение удивило парня: его строгая и непоколебимая наставница никогда прежде не выглядела столь скованной рядом с ним. Для него это стало неожиданным, почти странным открытием. — Живот болит, но не волнуйтесь, Фудзивара-сенсей, я вытерплю это. — Хотя Коджо и говорил не волноваться, его слегка учащенное дыхание и напряжение в мышцах говорили о том, что ему очень больно. Сам того не ведая, Коджо положил ладонь на больной живот, после чего продолжил: — И спасибо за вашу веру... Я буду стараться ещё больше. — Пока отдохни... чуть позже я сделаю тебе массаж и дам травяной отвар... ты правда молодец, Коджо, пока просто отдохни... — Ответила Моко тихо, но уверенно. Внезапно выражение лица Моко стало суровым и собранным. Атмосфера в комнате словно потяжелела. Подойдя к футону, на котором сидел ученик, Моко неспешно опустилась напротив него, скрестив ноги и сложив руки на груди. В её взгляде не было ни тени шутки — только серьёзность и решимость, от которых Коджо невольно выпрямился, проигнорировав нарастающую, противную боль в животе. — Мне надо с тобой поговорить. Это важно. — Глядя прямо в глаза Коджо, сказала Моко. Взгляд девушки словно притягивал парня, он не мог отвезти взгляд от её острых, красных глаз. — Х-хорошо, что случилось? — Неуверенно ответил парень. Ещё в деревне Коджо понял, что когда с ним хотят так поговорить, то ничего хорошего ждать не стоит. Конечно, Моко не будет ругать его так, как это делали соседи в деревне, но неприятный отпечаток прошлого всё равно остался. Не осознавая внутренних причин, Коджо начал нервничать. — Во-первых, ты хорошо постарался. Пускай тебе пока не удаётся использовать духовную магию, ты показал себя более чем достойно. Отныне ты знаешь всё, что знаю я об исскустве изгнания ёкаев. Ты отлично показал себя на нашем последнем спарринге и более того, ты перестал трястись от страха перед ёкаями, молодец. — Моко говорила серьёзным тоном, будто не хвалила своего ученика, а зачитывала какой-то скучный отчёт. Тем не менее, благодаря ободрительным словам Моко, Коджо смог расслабиться и даже слегка улыбнулся. Он не знал, к чему она это говорит, но понимал, что он молодец. Моко точно не станет врать ему, а значит, она действительно так думает. — Похоже, мне больше нечему тебя учить. Отныне ты будешь самостоятельным истребителем ёкаев, — сказала Моко, закрыв глаза и сделала глубокий выдох, словно она произнесла что-то очень неприятное для себя самой. — А? — Коджо, напротив, удивился. Всё это время он был так поглощён постоянными тренировками, что не заметил, как изучил практически всё, чему могла обучить его Моко. Когда человек чем-то занят, его восприятие времени меняется. Коджо обладал не только талантом — этого мало, — он проявлял невероятное упорство и смог освоить всю необходимую базу за рекордные сроки. — То есть... я больше не буду у вас обучаться? — недоумевающе спросил парень, пока не зная, как относиться к словам наставницы. Мысли о будущей самостоятельной жизни, которая уже не за горами, ему в голову пока не приходили. — Верно. Отныне ты самостоятельно можешь решать, куда пойти, что делать, где жить. Как изгонять ёкаев, брать заказы на истребление — я тебя научила. Полученные навыки ты должен будешь оттачивать самостоятельно. Благодаря помощи Кейне ты так же научился хорошо писать и читать. Уверена, отныне у тебя не будет никаких преград. Тебе открыты все двери, Коджо. Может, ты сам этого не заметил, но ты сильно вырос. Я горжусь тобой. — В конце Моко тепло улыбнулась своему уже бывшему ученику, и от этой улыбки у Коджо на мгновение перехватило дыхание. Коджо с удивлением слушал Моко. Вспоминая жизнь в деревне, он помнил, как радовался даже самым маленьким достижениям — например, когда начинал читать чуть быстрее, чем прежде. Тогда это казалось ему настоящим прогрессом и приносило искреннюю радость. Но с тех пор, как он стал учеником Моко, всё изменилось. Учёбе он больше не уделял особого внимания, сосредоточившись почти целиком на тренировках — главным образом духовных. К тому же даже там он редко отмечал собственные успехи: стоило освоить что‑то новое, как это быстро становилось для него чем‑то обыденным, не вызывая прежнего восторга. Конечно, параллельно он всё же находил время для чтения и письма — этому настойчиво учила Кейне. Она не только убеждала его в важности знаний, но и сама приносила книги и свитки, чтобы тот не забрасывал образование. Постепенно Коджо освоил письмо, счёт, чтение — всё, что раньше давалось с трудом. Однако в отличие от мальчика из деревни, который радовался каждому шагу вперёд, теперь он почти не замечал этого прогресса. Его цели поменялись — вместо радости от знаний появилось стремление к силе, к навыкам, позволяющим выжить. Но факт остаётся фактом: он стал очень грамотным и сильным человеком. Если он правильно распорядится данными ему возможностями, то вернуться в деревню тоже будет возможно. Быть может, кровью ёкаев он отмоет свою репутацию, как и хотел это сделать когда-то, а может, найдёт другой путь, принципиально иной. Коджо встрепенулся. Он очень давно не был в деревне — два с половиной года, если не больше. Ему нестерпимо захотелось увидеть юную Косудзу, как она выросла, пошла ли в школу. Ему хотелось навестить Сэтоши, узнать, как у него здоровье. Просто погулять по знакомым улицам и поностальгировать, вспомнить прошлые, почти беззаботные времена, коих было совсем немного, но даже так они были и оставили тёплый свет в его измученном сложными испытаниями разуме. О своей мести он тоже не забыл. Ему очень хотелось найти и поквитаться с магическим волком, что убил Айку. Конечно, найти его будет сложно, но Коджо был уверен, что узнает его сразу. Картина того, как волк сжимает шею Айки своей громадной, страшной челюстью, навсегда отпечаталась в голове юнца. Отличительные черты этого волка — его немного повреждённое ухо и шрам. Коджо запомнил это как приметы того, кого нужно опасаться. По крайней мере, он надеялся, что сможет его найти. — Вот как, это неожиданно. Я буду скучать по вашим тренировкам, Фудзивара-сенсей. Я доверяю вам, и поэтому спасибо за всё, — улыбнулся Коджо, склонив голову. Будь он в состоянии поклониться, точно бы сделал это. Моко улыбнулась ему в ответ. Впрочем, лицо Моко медленно стало более мрачным. Сейчас ей предстояло сказать то, чего говорить ей не хотелось. Уловив её серьёзный, задумчивый взгляд, Коджо быстро понял, что это ещё не всё. Зафиксировав свой взгляд на Моко, он стал ждать, сам не зная чего. Вздохнув, она продолжила: —Но это ещё не всё, — голос Моко стал весомым и строгим. — Есть кое‑что не менее важное... скажи, ты знаешь что‑нибудь о той метке, что у тебя на плече? С этими словами она слегка наклонилась вперёд и указала на левое плечо Коджо. Парню не пришлось долго гадать, о какой метке говорит Моко. Его метка была одной из причин, почему его стали дразнить в школе, что позже привело к откровенной неприязни. Что интересно, до школы Коджо никогда не волновала его метка, хотя молва о ней быстро разошлась по деревне, так как Минори однажды проболталась об этом соседке. Мало кто тогда отнёсся к этому серьёзно, но позже это подтолкнуло всех дразнить Коджо в школе. Коджо некоторое время думал, что ему стоит ответить. Родимое пятно всегда было его частью, он редко обращал на него внимание, хотя Минори, пока Коджо был совсем малышом, первое время волновалась о его здоровье. Всё-таки такие родимые пятна не появляются без причин. — Не думал, что вы спросите об этом. Мама говорила, что это просто родимое пятно или что-то вроде того. По крайней мере, на родинку это не похоже. И ещё, кажется, оно со временем немного изменилось. Лекарь сказал, что оно изменилось, потому что я расту или как-то так... я уже не вспомню, — и действительно, не бывает таких родинок. Было больше похоже, что кто-то нарисовал эту метку тушью. — Ясно, это всё? —Да? А что, с ней что‑то не так?.. — осторожно спросил Коджо. В груди у него шевельнулось дурное предчувствие, тревога постепенно охватывала сердце, но он старался скрыть это от Моко и держаться спокойно — хотя бы внешне. — Верно. Это не простая метка, — ответила Моко и сделала короткую паузу, внимательно глядя на ученика. Она словно проверяла, готов ли он услышать то, что она собиралась сказать дальше. Убедившись, что Коджо не отводит взгляда и ждёт продолжения, Моко заговорила вновь, её голос звучал твёрдо и серьёзно: — Эта метка — сильное семейное проклятие. — А? П-подождите, какое? — от удивления Коджо не знал, как и что стоит сейчас спростить. "Семейное проклятье? Что это?" — думал парень. Легко было догадаться, что ничего хорошего это не предвещает. Сразу вспомнилось серьёзное лицо Моко, когда она завела этот разговор. Наставница точно не стала бы шутить, особенно на такие темы. То открывая рот, то закрывая, Коджо сделал глубокий вдох, после чего нервно сглотнул подступивший к горлу ком. — Когда семью проклинают, проклятие начинает понемногу истощать всю родню. Они начинают часто болеть, быстро устают, плохо спят и слабеют. В конце концов у них рождаются дети с подобными метками, как у тебя. Коджо продолжал молча слушать Моко, нарастающее волнение в сердце усиливалось. Ему было страшно, неужели он действительно не такой, как все? Быть может, все были правы, когда называли его проклятым? Пока мальчик не осознавал всей серьёзности этого разговора умом, в душе он уже всё понимал, так как тревога неумолимо перерастала в панику, которую Коджо старался потушить в зародыше дыхательной техникой. — Дети с такими метками почти всегда погибают во время родов или вскоре после них, — пояснила Моко. — Даже если им удаётся выжить, они редко доживают до пяти лет. Но ты — исключение, Коджо. Твоя духовная энергия изначально была значительно сильнее, чем у обычного человека. Более того, твоя упорная воля жить, твоё стремление идти вперёд несмотря ни на что — сыграли решающую роль в твоём выживании. Моко, всё это время говорившая с закрытыми глазами, наконец медленно их открыла. В её взгляде не было привычной строгости, только серьёзная тяжесть. Перед ней сидел напуганный мальчик: глаза Коджо метались, он словно не знал, что думать о сказанном. Морозком по спине проходила мысль: мало ли какие последствия ждут его в будущем, скрытые в этой метке. Наступило несколько тягучих секунд молчания. Наконец, с трудом сглотнув, Коджо тихо выдавил: —И… ч‑что мне с этим делать? Даже слыша все эти ужасные слова, Коджо держался достойно. Моко сжала свои кулаки, она ясно видела борьбу в мальчике. Говорить правду было невероятно тяжело, но это было для его же блага. Такие мысли помогали ей самой оставаться спокойной. — Не волнуйся, — мягко произнесла Моко. — Ты, наверное, уже заметил, что твоя метка со временем изменилась? Это моя работа. Я поставила вокруг неё барьер. Пока он держится, метка не сможет тебя убить. У нас есть примерно два года, чтобы окончательно устранить её. Услышав это, Коджо невольно выдохнул с облегчением. Тяжесть внутри груди сразу стала меньше. По крайней мере, теперь он знал: от этой штуки можно избавиться. Конечно, дело оставалось серьёзным, но он всецело доверял Моко. Его наставница никогда бы не оставила своего ученика один на один с такой угрозой. — Вот как?.. — с облегчением, но всё ещё настороженно, отозвался парень. — Но это ещё не всё, — добавила Моко, и её тон снова стал тяжёлым. Коджо тут же напрягся, ожидая новых, ещё более тревожных слов. — Проклятия не возникают сами по себе, — продолжила она. — Их всегда кто‑то насылает. Коджо снова окатило ведром ледяной воды. "Кто мог наслать на меня... на нас проклятие?" — думал он. Он не так много знал про проклятия, но кое-что понимал логически. Например, то, что невозможно сохранить магический эффект на живом существе без постоянной поддержки духовной или магической энергией — это основа. Проще говоря, чтобы проклясть целую семью, чародей должен обладать внушительным количеством духовной энергии, как минимум наполовину сопоставимым с тем, что имеется у Коджо. В противном случае наславшего проклятие ждёт мучительная смерть, а возможно, и его семью. Видя лицо парня, в котором можно было уловить сдерживаемый страх и задумчивость, она со вздохом продолжила, стараясь формировать предложения прямо на ходу. — Мы с Кейне долго думали над тем, кто мог наслать проклятие на вашу семью. Это могли сделать боги, люди или, в более редком случае, ёкаи. Скажи, кто-нибудь из твоей семьи не делал ничего, что могло бы прогневать богов? — спросила Моко как бы на всякий случай. На самом деле она хотела подвести разговор в нужное русло, что было достаточно сложной задачей. Нужно было взвешивать каждое слово, думать наперёд, чтобы не навредить и без того перегруженной психике парня. Паренёк некоторое время подумал. Несмотря на страх — страх неизвестности, страх за себя, — он думал довольно рассудительно. Он попытался вспомнить то, что ранее рассказывали ему Минори и Иошинори. К сожалению, в голову ничего не приходило. Не вспомнив ничего полезного, Коджо сказал об одном случае, про который узнал каждый деревенский житель в то время. — Когда мой отец был ребёнком… таким же, как я сейчас, — начал Коджо, стараясь говорить спокойно, — ему пришлось очень тяжело. Я не знаю всей истории, почему всё сложилось именно так… но чтобы выжить, он воровал. Конечно, это не самый хороший поступок… но я понимаю его. Быть голодным… это страшно. По-настоящему страшно... — Стараясь собраться, Коджо вздохнул, когда понял, что начал неразборчиво тараторить, после чего продолжил, стараясь утихомирить нарастающие чувства. — В драке с другими беспризорниками он убил одного из них. Я не знаю, возможно, это стало причиной того, что нас прокля... могли проклясть боги... или даже... — Коджо резко замолчал, не договорив. Слова застряли в горле, а внутри всё сжалось от страха и сомнений. Моко поняла: Коджо явно думает о том же, о чём думали Кейне и она. Она ожидала, что он, возможно, станет злиться, когда до него дойдёт эта мысль, будет недоумевать или, скорее всего, станет её отрицать. Однако его выражение лица было ещё более напуганным, чем раньше. Вытряхивая подобные мысли из головы, Коджо покачал головой, возвращая себе более-менее трезвый разум, и продолжил: — Отца сразу же посадили под стражу. Вся деревня тогда встрепенулась — впервые за многое время человек убил другого человека, пускай и за еду... — Коджо понурил взгляд, вспоминая то, как его отец отдавал ему самые большие порции риса. О чём думал Иошинори? Как сильно он жалел о содеянном? Что он чувствовал? Как долго страдал? — Однако он сожалел о своём поступке, я знаю это. Он сказал, что в тюрьме он многое переосмыслил. Он был хорошим отцом. Честно говоря, не могу представить, чтобы нас всех прокляли из-за отца. Он даже подружился с некоторыми соседями... он... он... — Слова оборвались. На глаза Коджо наворачивались слёзы, но он изо всех сил сдерживался, чтобы не расплакаться прямо перед Моко. Слушая парня, Моко кивала. Конечно же, она знала всю эту историю. Они с Кейне детально изучили всё, что было известно про отца Коджо. Кейне так же дополняла всё это своими домыслами и опытом общения с Иошинори. Если вкратце, то Иошинори был очень приятным в общении человеком, строгим, но любящим отцом и хорошим мужем, который делал всё ради своей семьи. Воду не замутит. Иошинори сделал для себя выводы и старался вытащить себя и свою семью из мрака. Это была та истина, которую отказывались видеть остальные. Однако в их расследовании важно было прежде всего установить личность ребёнка, которого Иошинори убил за кусок хлеба. Этого сделать, к сожалению, не удалось. Не похоже, что людям было дело до каких-то там беспризорников. Забавно, что при этом они осуждали Иошинори, который просто хотел поесть. — Понятно... — коротко ответила Моко и закрыла глаза. Немного подумав над тем, что говорить дальше, она продолжила: — Ты прав, вряд ли вы чем-нибудь могли прогневать богов. У них совсем другие приоритеты. Уверена, тот, кто проклял вас... — Моко замялась, слова застряли в горле, но ей удалось взять себя в руки и произнести эти ужасные слова: — был человеком из деревни. — Как... — Коджо сам приходил к этой мысли, но отчаянно отказывался в неё верить. Но он верил своей наставнице. Противоречие оказалось настолько сильным, что он оцепенел, забыв даже дышать. В груди было пусто и страшно, как будто почва под ногами в один миг исчезла. — Мы с Кейне пытались найти того, кто наложил на вашу семью это проклятие… или хотя бы его родственников, — продолжила Моко тяжёлым голосом. — Но у нас не вышло. Даже с помощью Духовного Восприятия это крайне сложно. Есть вероятность, что тот человек уже мёртв. Возможно, проклятие полностью высосало его изнутри… и тогда оно могло перекинуться на членов его семьи. — Ясно… — тихо ответил Коджо. Его голос звучал сдавленно и глухо, будто он говорил через камень, давящий на грудь. На некоторое время в комнате установилось молчание, тяжёлое и протяжное. Моко думала, с чего стоит продолжить, или стоит молчать? Что ей сейчас сделать для этого разбитого ребенка? Сам Коджо мысленно посочувствовал членам семьи того, кто их проклял, но это было лишь мгновение сочувствия. Он знал, каково это — терять близких, и поэтому не мог не посочувствовать. Первое чувство, которое испытал Коджо, когда услышал, что его семью, скорее всего, проклял человек, — был страх. Давящий и холодный страх. Мысль о том, что кто‑то из их знакомых или даже соседей желал им смерти, пугала его сильнее любой мистической силы. Но вскоре мысли начали течь в ином направлении, уводя сердце в ещё более тяжёлую глубину. Не в силах сдержаться, он наконец произнёс то, что мучило его больше всего: —Скажите, Фудзивара‑сенсей… мама… она умерла из‑за этого проклятия? Моко молча кивнула — она ждала этого вопроса и знала, что он прозвучит рано или поздно. В этот момент в её глазах мелькнула тень сострадания. Коджо опустил взгляд, не решаясь встретиться с ней глазами. Всё внутри болезненно сжалось, будто подтверждение надломило последние опоры. — Она была хорошим человеком, — прошептал Коджо дрожащим голосом. — Она никому не причинила вреда… но всё равно пострадала. Она была такой доброй… такой хорошей мамой… Я так её любил… все её любили... — он судорожно вдохнул, словно боясь разрыдаться сразу, и добавил почти шёпотом: — И даже мой брат… которого я так и не увидел… ведь он умер, ещё не родившись… это ведь тоже из‑за проклятия? Коджо поднял взгляд — уже в который раз, и в его глазах, помимо боли, начало проступать что‑то тяжёлое и опасное. Гнев. Моко сразу уловила это, но не прервала его, решив дослушать до конца, позволить мальчику выплеснуть всё, что копилось внутри. — Они ведь ничего не сделали… — продолжил он, голос становился всё напряжённее. — Да, отец совершил необдуманное зло. Это ужасно… но я всё равно люблю его. Я могу это понять… Но мама?.. За что умерла моя мама? За что умер мой брат?! На лице мальчишки выступили слёзы. Он упрямо сдерживал всхлип, но глаза предательски блестели. Внутри него боролись два чувства: любовь и вера в свою семью — и невыносимая боль от признания, что они стали жертвами чужой злобы. Всё нутро сопротивлялось этой правде, но мысль о том, что мать и нерождённого брата убили… жгла его сердце огнём мучительной несправедливости. — Я понимаю, что ты чувствуешь, Коджо… поверь, я прекрасно понимаю, — тихо произнесла Моко, и в её голосе звучала редкая, почти скрытая нежность. Когда слёзы в глазах мальчика уже скопились настолько, что начали струиться по щекам, она не выдержала. Моко потянулась вперёд и обняла его, прижимая его голову к своей груди. Это было то, чего она сама от себя никогда бы не ожидала — жест, который при обычных обстоятельствах показался бы ей слабостью. Но теперь она ясно чувствовала: именно в этом нуждался её ученик больше всего. Не красивые слова утешения и не пустые обещания, что всё обязательно станет лучше. Нет. Сейчас ему было нужно лишь простое, тёплое человеческое объятие — ласка, которую ничем невозможно заменить. Коджо любил отца, но он бы даже простил убийц отца, ведь сам понимал лучше других, что означает лишиться близких людей, однако он не мог простить их за смерть матери и брата, которые ничего им не сделали, за маму, которая просто жила, любила... и страдала. — Понимаете?.. — сквозь хныканье спросил Коджо, подняв затуманенные слезами глаза. Моко лишь мягко улыбнулась и едва заметно кивнула, продолжая гладить его по густым тёмно‑синим волосам, словно успокаивая ребёнка. — Я понимаю, Коджо. Понимаю, — тихо сказала она, и голос её звучал так, будто слова рождались прямо из глубины сердца. — Давно… много лет назад, ещё до того, как был создан Генсокё, я сама переживала это чувство. Я отчаянно хотела мести... отомстить за унижение, которому подвергся мой отец, мой любимый отец... Слёзы Коджо постепенно утихли, всхлипы исчезли. Он поднял голову чуть выше и стал внимательнее слушать. Наставница почувствовала этот тонкий момент: его боль сменилась вниманием, и потому она продолжила говорить. — Однако, месть — её голос дрогнул, и лицо на миг омрачилось. — Она провела меня сквозь такие страдания, какие трудно описать словами, Коджо. Мне было так больно... так страшно... я думала, нет... я была уверена, что сойду с ума, перестану существовать, но... — Она замолчала, словно уткнулась мыслями в прошлое. — Но? — Коджо, весь напряжённый, едва не подался к ней вперёд. Моко некоторое время молчала, смотря куда-то вперёд, словно вновь переживая все ужасные моменты, которые произошли с ней более тысячи лет назад. — Но, — наконец заговорила она, — именно месть… это отчаянное желание отомстить позволило мне тогда не потерять рассудок. Месть — сильный мотиватор, Коджо, самый сильный. Но вот что я тебе скажу, и это куда важнее: месть — это также величайшая глупость. — Глупость? — тихо переспросил Коджо, всё ещё уткнувшись в грудь Моко, стараясь спрятать от неё своё заплаканное, красное лицо. — Да, — кивнула она, продолжая мягко гладить его по волосам. — Месть — это оружие ненависти. Ты ненавидишь кого‑то, желая сделать так, чтобы он пережил ту же боль, что и ты. Но подумай: когда ты добьёшься этого, его близкие или друзья тоже захотят отомстить. И тогда пострадаешь уже ты… или те, кого любишь ты сам. Это порочный круг, из которого почти невозможно выйти. Понимаешь? — Н‑не совсем… — признался Коджо еле слышно. Его голос был глухим и усталым. Мысли в голове путались: страх, гнев, любовь к родным и жгучее чувство несправедливости сталкивались друг с другом, превращая рассудок в настоящий ураган. — Не торопись, ты всё поймёшь... — успокаивающе сказала Моко, после чего продолжила. — В итоге... я испытала множество боли... Невыносимых страданий. Я совершила много ужасных поступков, о которых жалею даже сейчас. Из-за меня пострадало много невинных людей... Но страшнее всего осознавать то, что от этого бремени я не смогу избавиться никогда. Всё это навсегда останется частью меня… даже тогда, когда моя душа окончательно сгниёт и рассыплется в этом проклятом, бессмертном теле. Закончив монолог, Моко стала ждать ответа Коджо. Она хотела услышать, что он скажет в ответ на её историю. Она хотела услышать, что скажет её ученик — не как воин, а как человек, которому она впервые открыла настоящую себя. Коджо всё это время молчал, постепенно успокаиваясь в её объятиях. Слёзы ещё блестели на его ресницах, но дыхание стало ровнее. Он жадно впитывал тепло, исходящее от Моко, уткнувшись глубоко в её грудь, словно стремясь спрятаться в ней от всей жестокости внешнего мира. Но спустя несколько долгих мгновений он всё же приподнял голову. Его заплаканные глаза встретились с мягким, тёплым взглядом наставницы. И тогда он ответил: —З‑значит… значит, я должен оставить всё, как есть? — голос Коджо дрогнул, но в нём не было привычной детской эмоции. — Но… моя мама… брат... они… — его взгляд метался, а потом замер, — вы хотите сказать, что тот, кто проклял нас… не заслуживает наказания? Этот голос поразил Моко. Он звучал сухо, почти безжизненно, лишённый ярких эмоций. Она никогда не видела Коджо таким, и это было страшнее любого крика или плача. Мальчик явно вымотался: желание и принципы боролись в его сердце, выжигая все силы. — Нет, — мягко, но твёрдо сказала Моко. — Он совершил чудовищный поступок. Непростительный. Но поверь мне, Коджо, он уже получил по заслугам. Месть — оружие обоюдоострое. Погубив твою семью, он обрёк и себя, и тех, кого любил. Любил, возможно, так же сильно, как ты любишь своих родителей. — Она чуть помолчала и добавила тише: — Просто я хочу предупредить тебя… не как наставница, а как человек — другому человеку. Месть в итоге приведёт тебя лишь к несчастью и пустоте. — Я должен оставить всё как есть?.. — переспросил Коджо, не отрывая взгляда от глаз Моко. В них светилось отчаяние, но и что‑то новое — глухая решимость. — Это решать тебе самому, — спокойно ответила она. — Моё дело — предостеречь. Если однажды ты захочешь отомстить, я не буду удерживать тебя силой. Но прошу, подумай, к чему это приведёт. Люди, которые и без того боятся тебя, окончательно убедятся: ты убийца. Фамилия Куросава будет похоронена навсегда. — Она чуть прищурилась, в её голосе звучала искренняя мольба. — Я знаю, как тебе больно сейчас… как ты напуган и зол. Но прошу тебя, прежде чем сделать хоть шаг — подумай... не становись таким же, как я. Коджо снова опустил голову, крепче прижимаясь к Моко. Всё, что он узнал, оказалось невыносимо тяжёлым. Ёкаи убили его отца, люди — его мать и нерождённого брата. Он чувствовал себя преданным, без остатка преданным, самым подлым образом. Он понимал: отец понёс наказание за свой непростительный грех. Но принять, что его невероятно добрая и нежная мать прошла через такую муку лишь из-за жестоких случайностей, он не мог. В его сердце не укладывалось, что младенцы могли умирать, не прожив и минуты, только из-за ошибок родителей. И тут в его голове мелькнула мысль: — "Наверное, тот, кто наслал на нас проклятие… был близок к тому, кого убил отец. Может быть, это был его родной брат, сестра… или лучший друг. Быть может, он заботился о нём так же, как Кейне заботится обо мне. И если это так… то я готов хотя бы попытаться выслушать его." Эта мысль вызвала новую волну слёз. На этот раз Коджо уже не пытался их подавить. Он рыдал, и в его плаче смешались всё сразу: память об улыбке матери, воспоминания о прогулках с отцом, обида из-за нерождённого брата и чувства — гнев, жажда возмездия, вина и одновременно — странное сострадание к тому, чья жизнь тоже была разрушена. Он не знал, какими будут его действия, если однажды он встретит того, кто уничтожил его семью. Какие чувства возьмут верх? Гнев и ненависть… или попытка понять? Но он знал одно точно — рядом с ним была Моко, и он верил ей. Её тысячелетний опыт, её мудрость и доброта — всё это теперь стало для него опорой. Если она говорила, что путь мести ведёт к пустоте, значит, ей нужно доверять. — Хнык… с‑спасибо, Фудзивара‑сенсей, — всхлипывая, выдавил он. — …Не за что, — тихо ответила Моко, хотя в глубине души не была до конца уверена, за что именно он её благодарит. — "Фудзивара‑сенсей… я постараюсь не сделать глупостей. Мне так сильно хочется, чтобы тот человек испытал ту же боль, что и я… но если вы уверены, что это приведёт к ужасным последствиям… я прислушаюсь. Но даже так, я не могу обещать, что не сделаю глупостей. Захочу ли я понять его? Не потеряю ли себя? Но я хотя бы попытаюсь... Попытаюсь..." Тщательно обдумав свои мысли, Коджо ещё раз поблагодарил Моко, а затем тихо попросил оставить его одного. У него оставалось слишком много неразобранных чувств и мыслей, с которыми нужно было разобраться самому. Моко вышла и долго бродила по дому, думая о сказанном. Сделала ли она всё правильно? Достаточными ли были её слова, чтобы повлиять на выбор Коджо? Она знала лишь одно: что бы ни произошло, она будет стоять рядом и всегда поможет ему. Пообещав себе это, она налила себе ещё один стакан чая и сменила свою одежду, промокшую от слёз и соплей парня. На следующий день Коджо бесчисленное количество раз просил прощения за то, что расплакался в её объятиях. Ему было невыносимо стыдно — настолько, что он не мог поднять взгляд на свою наставницу целый день.