Спасение от (пустоты) любви

      «В команде Российской сборной по фигурному катанию появился грязный спортсмен.       На этот раз, к огромному сожалению, мы разбираем не популярный случай нахождения допинга у фигуристки Этери Георгиевны Тутберидзе Камилы Валиевой, а еще одной ее ученицы, по уликам, обнаруженными внимательными зрителями, обвиняемой в порче чужого спортивного инвентаря.       Звездой последних сплетен и обсуждений стала Арина Кравчук — бронзовая призерка Чемпионата России 2024-2025, победительница финала Гран-При, серебряная призерка Чемпионата Европы или резкая, импульсивная Фурия фигурного катания.       Ситуация стала разворачиваться еще в начале декабря прошлого года, на Финале серии Гран-при. Тогда София Акатьева будучи главной фавориткой на этот старт, победительницей после короткой программы, неожиданно для всех полностью разваливает произвольную программу, проигрывая соревнования. Фигуристка допустила немыслимые ошибки, не поддающиеся иному объяснению, как проблемы с коньками, как призналась сама спортсменка.       Более информации ни тренеры, ни Соня не предоставляли, чем завели публику приступить к суду и расследованию.       На следующий старт происходит схожая ситуация. Слава Богу в этот раз без потерь, ведь прошлая подобная манипуляция привела к снятию Акатьевой с соревнований после ФГП и установлению диагноза — стрессового перелома. На этот раз пострадавшей становится Аделия Петросян, так же допустившая ряд ошибок, снявших её с первого места на второе и сообщающая в пресс-конференции, что жульничество коснулось и её.       Вроде бы уже приличный комплект фавориток, но нет. Подозреваемая спортсменка рискует и своей подругой на Чемпионате Европы. Садкова, заменявшая Акатеву, хоть и не сказала, но болельщики заметили неладность. Сразу все стало ясно.       Главной подозреваемой оказалась Арина Кравчук — импульсивная спортсменка, зачастую не имеющую достаточного контроля над свои ртом и действиями.       Зрители объявили решительно. Пока Арина не расплатиться за содеянное, она не должна возвращаться в спорт. Но для начала был запланирован массовый контроль и повышенная внимательность за спортсменкой на последнем, самом главном старте сезона. Если на этом соревновании она подтвердит свою невинность путем получения какой-либо травмы, спортсменка будет прощена. Если нет — ее ждет докладной листок федерации.       Неужели эта юная фигуристка способна на такое? Есть ли у нее помощники и приспешники?»       Илья прошелся по экрану телефона, поднесенного к его лицу ещё раз, но уже не пытаясь прочитать трясущиеся в вытянутой руке Закаряна слова, а вылавливая то, что вызвало сомнение, то, в прочтении чего Илья хотел ошибиться.       Главной подозреваемой оказалась Арина Кравчук…       …её ждет докладной листок федерации.       Не ошибся.       — Что это значит? — недовольно приподняв брови, обратился спортсмен к собственному агенту.       Да, он старался сохранить былое спокойствие и равнодушие, не желая просвещать Ари в свои внутренние лабиринты, качели и прочие эмоциональные горки, связанные с Кравчук, но удавалось это едва ли. Брови сами дергались то вверх, то вниз, слюна заметно проходило по горлу, сбивая дыхание и нарушая прежний пульс и это сильно выдавало того, кто делал вид, что Арина для него просто хорошая знакомая.       — Я прошу тебя, не крутись ты рядом с этой девчонкой хотя бы на этом старте. — забрав телефон, отмахнулся менеджер. — Видишь же, она сама себя утянула, и тебя потянет в виноватые, а знаешь, что будет после доноса? — Илья промолчал, но не от незнания. — Дисквалификация, штраф, титул грязи и стирание твоей репутации к нулям.       В глазах сверкнула ярость, укалывая Закаряна точно в грудь, ведь на долю секунды он прервался, переводя дыхание. Губы сжались, скрывая тупящиеся от натиска зубы, что готовы были вонзиться в глотку старшего. Нельзя.       Нельзя никому так к ней относиться, нельзя обращаться к нему с просьбой встать на противоположную ей сторону.       — Нет, — сдержано буркнул тот и вновь отклонился на спинку трибуны. — Это не обсуждается.       — Илья, подумай пожалуйста, у тебя карьера в самом пике, к тебе столько внимания, а ты бегаешь за какой-то глупенькой, вспыльчивой девочкой. — но всему приходит конец, особенно терпению Малинина сейчас. — Найди себя какую-то более простую подружку и пожалуйста, я, наоборот, только за, не подумай, и…       — Что вы вообще несете? — не на шутку взбесился спортсмен, полностью проворачиваясь к рядом сидящему агенту. — Я говорю последний раз, Арина не обсуждается. И я сам решу с кем мне «возиться», а с кем нет.       Пораженный неожиданной уверенностью и смелостью фигуриста, Ари, видимо, совсем не стерпел подобного отношения к себе. Не вынес грубого тона, грозного взгляда от юноши, который ему в сыны годиться. Но может, просто решил попытать судьбу.       — Илья, я же тебе только лучше сделать пытаюсь. Поверь, эта… дурочка, — постарался снивелировать подкатившее к языку название Кравчук старший, — не стоит того, чтоб ты ломал свою карьеру. Ты если мне не веришь, у родителей спроси. Они тоже, наверняка, в твоем возрасте допускали ошибки, общались с… ну… ты понимаешь.       — Хватит. — не выдержал Малинин, вскакивая с места с сжатыми кулаками, не на шутку испугавшими менеджера, понимающего с кем он может иметь дело и видящего исходы этого поединка. — Я не позволял вам лезть в мою жизнь, оскорблять Арину и указывать, что мне надо делать. Ещё один вопрос, ещё одно подобное выражение и я ни на что не посмотрю.       — Лално, ладно, — засуетился Закарян, — ты чего так вспылил?       Однако, ответа он так и не получил. Схватив со своего места кофту, Илья поспешил покинуть помещение, в котором находился этот отвратительный ему отныне человек. Внутри закипало очередное неистовство, пророчащее ему башенные хлопки дверьми, ядовитые слова, брошенные каждому, кто попал под горячую руку и прыжки на грани самоубийства на тренировке. Статья, не выходящая из головы лишь подливала масло. Ему критически было необходимо вытащить из всего этого Арину.       Вот же ирония судьбы, — замечает Кравчук, заходя в выделенную ей, Даше и Аделии комнату, вытолкнув небольшой чемодан через кроссовки самой старшей. Он проезжает недолго, пока не столкнется с таким же маленьким, но раскрыто лежащим чемоданом Петросян, и тогда же, покачнувшись, падает на бок. На этот раз Арине приходиться выдохнуть, но вместо отпечатавшихся в памяти «раскидала свои вещи, королева», ухмыльнуться и перескочить преграду.       Надо же быть настолько настойчивым и желающим крови, чтобы вновь поселить всех трех девушек в одной комнате, вдали от тренерской, так ещё и с одним шкафом. В подобных условиях могли переругаться даже два самых уравновешенных человека, просто не поделив температурный режим, который из включенного отопления сильно страдал, что уж говорить про двух коршунов, готовых заклевать друг-друга до смерти и ворона, все время сидящего на той же ветви, что его друг.       Никто такой компании был не рад, даже скооперирующиеся Даша и Арина, проводящие все время, предоставленное на дорогу от отеля до арены, с арены до отеля, ночи и «приемы пищи» вместе.       — Поаккуратней можно? Ты как бы не одна тут живешь, — Кравчук потеряла дар речи, поднимая голову на вякающую спортсменку, занимающую место на кровати у стены.       Арина ненавидит Аделию — Аделия ненавидит Арину, — казалось, равноправное взаимоотношение, но только в последнее время в этом замкнутом кругу кое-что сломалось.       Арина, не смотря, на мнимое свое превосходство и влияние, которое она в теории, могла бы произвести, рассказав все, что видела и знает, попросив посмотреть камеры, оказалась прижатой к стенке. Вся власть над ней сейчас была в руках Петросян, успешно выигрывающей старт за стартом, идеально выполняющей свою работу на тренировках и тактично отвечающей на вопросы прессы о случившихся недоразумениях. Кравчук это понимает и спорить просто не пытается, ведь знает ей, вечно кричащей о выходе за рамки, срывающей шестиквадовку каждый раз, на который она идет, и еле шевелившейся на домашней арене, мало кто поверит. Но даже если поверит, навряд ли захочет помочь, — она позаботится об этом. Вновь пнет, а может зарежет, а может излюбленно испортит коньки.       Кому теперь, когда имя её внесено в строчку лжецов и «грязи», нужно и полезно ей помочь? Какой даже самый святой захочет ей помогать? Да никто, — по себе знает. Она бы не помогла.       Петросян хорошо все провернула.       Пожалуй, Арине, ранее прославляемой самой угрожающей и острой, стоит поклониться перед Аделией. То, до чего додумалась она, наверное, никогда бы не пришло в голову тогда глупой и легкомысленной Кравчук. Но она не учла одного.       Месть в исполнении младшей будет не просто холодной, она будет смертельной. Такой, чтоб утянуть её под себя, под извечную темноту, в гниль.       — Рот закрой, а то будешь все свои вещи в коридоре собирать, — на эмоциях вы плюнула Кравчук, не особо задумавшись о смысле слов и не гадая, смешно ли это звучало.       Видимо, нет, ведь Даша отвлеклась от телефона и настороженно взглянула на подругу.       — Да и с удовольствием, — прорычала старшая, слезая с кровати.       Петросян стремительно носилась по комнате в поисках вещей, обдувала Садкову своей скоростью полета, задевала Кравчук то одним, то другим плечо вбивая её в стену из раза в раз, пока та ошарашено за всем наблюдала, не произнося и слова, не выражая ни одну эмоцию. Наконец, куртка и небольшая сумочка с телефоном и картами была собрана. Довольная фигуристка ещё раз оттолкнула к углу шкафа младшую, застывшую с каменным лицом, и направилась к выходу.       — Уж лучше на улице посидеть, чем в этом обществе… — дверь открылась настежь, взволновав тем тонкий тюль, зашелестевший от сквозняка. — безжалостной мерзости!       Кричит. Да, её снова услышит весь этаж, снова Арина еле дышит, приложенная к бетонной стене, снова она сделать ничего не может. Даже убить.       Поэтому, просто старается сбежать, скрыться в ответ на бросаемые в неё копия, что попадают зачастую слишком близко к костному мозгу, угрожая навечно остаться такой жалкой. Отворачивается, дожидаясь хлопанья дверью, грохота, бормотания под дверью, что не переменно бы стали для неё глотком воздуха, позволили вывалится слезам, скопившимся в глазах ещё после льда, вновь полностью разваленной шестиквадовки.       Ей плакать очень хочется, безумно. Её бы воля, возможности, время и место — она бы разрыдалась, как на Финале Гран-При, но с тех пор только четыре одинокие слезинки свалились ночью под представления того, что могло бы все быть по-другому, что в будущем может быть все по-другому, что у неё есть варианты, есть будущее, есть жизнь.       Однако, и в этот раз приходиться просто шмыгнуть носом, рукавом подбирая влагу с бледного лица, покрытого красными полосами и пятнами. Глаза тяжело раскрылись, но закрыться не смогли — перед ней, в дверном проеме стоял Илья.       Илья Малинин.       … привкус молочного шоколада — сладко… жар приливает к лицу, растекаясь по телу волной теплоты, заполняя всю ее привычную пустоту удовольствием… безмятежность растворяла полностью, выключая мозг, контролируя тело, всецело отдавшееся мимолетному, настолько близкому присутствию лучшего друга… она сойдет с ума, пусть, может даже окончательно обмякнет и упадет, но Илья не даст… он держит крепко, боясь отпустить даже на мгновение…       Кошмар.       Арина всё-таки достигла рекорда, хоть и не того, о котором грезила, а того которого боялась достичь. Лицо стало ещё более бледным, посерело, скрывая все признаки жизни, не выдерживающие нервы спазмировались, заставляя свою обладательницу непроизвольно дернуть головой, рукой, глазами, что не могли оторваться от созерцания фигуры перед ней. Арина дошла до грани.       Отвратительная привычка мозга — в момент, когда тебе ужасно плохо и ты ползаешь по полу вспоминать то, от чего летал, становился счастливым, оживал, то, от чего тебе было хорошо. И этим хорошо, что и было омерзительно, стали не прогулки с Джуном, не время, вместе проведенные, а один единственный поцелуй… с Ильей.       Она не может на него смотреть осознанно. Это делает изголодавшееся, введенное в иллюзию тело, что получало равноправное внимание чужих глаз. Не может его видеть, пока в каждой слезе ее читается разница между «его присутствие» и «грязевая яма». Пока вспоминает то, как трепетно он с ней говорил после Чемпионата Европы, как не равнял с «наглой выскочкой», как все время был рядом, даже находясь на другом конце Света, пока осознает, как бесчеловечно и неблагодарно всего этого не замечала, как из раза в раз равняла его с «остальными», ожидая ножей в спину, как оставила одного, когда была нужна.       Нет, слишком много всего между ними, чтобы делать вид, что ничего не произошло, чтобы притвориться незнакомыми и равнодушно продолжить заниматься своими делами, но Арина так и делает. Судорожно стягивает с себя куртку, дрожащими руками вешая её, пытается дойти до ванны, ориентируясь лишь на свою память, ведь в глазах резко потемнело, а Илья, кажется, начинает походить на мираж.       — Илья? — удивленно выглядывает из-за стены Даша, отрывая пристальный взгляд Малинина с подруги, шатающейся в входа в ванну. — Ого, как ты?       Илья тяжело сглатывает, на секунду, когда взгляды с Ариной вновь пересекаются, забывая зачем вообще пришел, как и почему, но тут же возвращается к реальности, когда спортсменка проскальзывает за спиной Садковой, углубляясь в комнату.       — Все нормально, — кивает Илья, зачем-то пытаясь перед Дашей скрыть свое желание ещё раз увидеть Кравчук, — А ты? С победой тебя в России, — добавляет уже чуть тише.       — Спасибо, а тебя с Чемпионатом США. — Садкова улыбается искренне, но глазами аккуратно указывает на то, чтобы он зашел и не стоял на пороге. — Если ты на счёт всех этих сплетен с коньками, Арина ничего не делала.       — Я знаю, — энергично включился Илья. Для него и не существовало другой правды. — Я просто хотел увидеться.       — Увиделся? — раздался едкий голос из-за стены, откуда через секунду вышла Арина, цепляясь за Дашин рукав, словно за спасательный круг. — Уходи.       Отвратительно, да? — бросает себе же в лоб фигуристка, с трудом поднимая глаза на честные, преданные и… восхищенные Ильи. Он вот так осмелился прийти, не смотря на статьи, на указ Чха, а Кравчук снова его пинает, — ладно. Может хотя бы его она сможет сберечь от себя, если ещё не поздно.       Малинин же, правда, испытывал целую бурю эмоций различного характера: он хотел плакать от счастья видеть её спустя столько дней отсутствия какой-либо связи, угождая желание видеть, слышать и ощущать её просмотрами всех соревнований, интервью, нарезок в соц.сетях и попытками найти ее на чужих фотках, хотел обнять, но держался, что вызывало горечь недоступности, хотел помочь, видя смертоносные изменения в ее виде, манере, сберечь от того, что надвигалось лавиной на её хрупкое создание, хотел убить всех, кто осмелился ее ненавидеть и издеваться, Джуна, планирующего свои идиотские движения по получения приза и разоблачению на этом же старте, хотел просить прощение, хотел просто стоять здесь и ничего не делать, боясь, что это может закончиться.       И в этом они, пожалуй, были схожи. Пусть эмоции Кравчук не были столь яркими, окрашенными в платоническую любовь, но в одержимость и нужду — однозначно. Она не могла себе простить многое, но особенное место в пунктах о самоненависти занимало отношение к Илье. Оно было недопустимым.       А ещё не ей, ее телу очень хотелось прикоснуться к Малинину, и чтобы он прикоснулся, и чтобы он обнял, отогревая, заполняя и оживляя, и чтобы он… поцеловал.       Нетнетнетнетнетнет.       Неправильно.       Отвратительно.       — Риш, пожалуйста, — на последней надежде взмолил Илья, всё-таки касаясь руки, держа ладонь.       Арине плохо от того, как хорошо. Это мелочь, ерунда, — сказали бы многие, но не для Кравчук, мечтающей об этом, лежа на кафеле в ванной. Её парализует, ударяет током, но только бы он держал дольше, пожалуйста.       — Осторожна будь. Джун… я же говорил тебе, это правда, — и при упоминании имени собственного молодого человека Арина мимолетное тепло убивает, гасит не разгоревшийся костер. — И… нет, ничего.       Ничего.

***

      Арина снова разрезает лёд резкими торможениями перед всплывающими фигурами других участниц официальной тренировки, мелькает то с одной стороны, то с другой, раскатываясь быстрыми перебежками и пролетными цаками, от которых у соперниц уже шли мурашки по шее, а запланированные прыжки резко меняли направление. Кравчук снова врезается в лёд железными лезвиями, скручиваясь сначала в тройные, а затем беспрерывно штампуя четверные один за другим. Вот высокий, чистый лутц с руками на верх, через секунду она уже взлетит на флип, приземляя и его, затем более аккуратный тулуп с небольшой, незаметной кьюшкой, вытащенный четверной риттбергер на плюсы, будь он в соревновательном прокате и спасенный сальхов, за который оценку конечно могут снизить, но факт приземления шести четверных подряд никто отменить не может. Иностранные трибуны улыбаются, хлопают и восхищаются, пока Аделия остро проходиться по ним и по заезжающей на триксель «Звезде» этой тренировки. Он снова выходит чистым. Кравчук снова бесит.       Смелая, сильная, Фурия, новая королева четверных, борец — Арина. Вторая среди женщин исполнила пятиквадовку, первая заходит на шестиквадовку, рекордсменка, идущая против системы. Обладает семью ультра-си, продемонстрированными на соревнованиях и четверным акселем всё-таки приземленным на глазах у Петросян и оставшимся в архивах телефона Садковой. Гений. Революционер. Талантливая девочка с потенциалом и сильным характером. Дерзкая, прямолинейная, не боявшаяся ответить ни тренерам, ни журналистам, ни судьям. Характерная. Запоминающаяся.       А что Аделия?       Разве, кто-то помнит, что это она первая приземлила четверной риттбергер в женском одиночном, что все время была на тех местах, которые раньше были в тени Акатьевой, а сейчас светятся от присутствия Кравчук на них? Никому они больше не кажутся презрительными, не стоящими и позорными, теперь они считаются еще одним испытанием, которое гениальная Арина должна пройти, следуя за своей отважной, Великой целью. Даже теперь, когда лидер сменился, когда младшая ползает по льду, подбирая свои квады, а старшая стоит ровно с золотой медалью в руках, мало кто вспомнит это соревнование, как триумф Петросян, все скажут: «да, у Кравчук еще не получилось, но осталось немного».       Аделия заслужила большего, ей нужно большее.       Мама всегда говорила: не можешь плыть — топи. Мама всегда держала за плечи, шепча, что она лучше, чем все, достойнее, талантливее, даже если что-то сейчас не получилось. Она всегда одевала ей золотую медаль. Разве Аделия может не оправдать мамину гордость и восторг?       Она искренне счастлива наблюдать за тем, как вымирает все то, что раньше отражало свет, не давая ему упасть на неё. Улыбается, видя, как мама вновь натягивает на её шею старую золотую медаль с какого-то детского соревнования. И знает, что делать.       С Акатьевой все было просто. Она очень ей доверяла, была на грани срыва и одурманена симпатией к Малинину, что так равнодушно её «отшил» в пользу Кравчук, на которую вину было очень просто свалить. Петросян сразу вошла во вкус, осознав, что она может и не напрягать особо, выбить из этого боевого поля и Арину. Тем более, проведя ряд мероприятий, Кравчук погибнет и не от её рук вообще. Её загрызут все те, кто раньше был в восторге и скакал вокруг неё. А Петросян будет умницей для мамы и тренеров. Она будет первая, лучшая, гениальная. Тогда все увидят её чистые пять четверных. Может тогда она наконец покажет свою силу и характер.       Выезд с чистого четверного сальхова в двух метрах от Петросян ослепил её.

***

      День коротких программ у женщин на Чемпионате Мира в Бостоне, вроде бы, начинался неплохо. Ясная, теплая для марта погода радовала многих спортсменов, выползающих на арену и зрителей, уже стоявших на карауле, ожидая своего любимого фигуриста для фотографии и автографа.       Огромные плакаты по всему городу, вернее по той части, которую фигуристы могли успеть понаблюдать по дороге от отеля ко льду, пожелания удачи и красочные предвкушения создавали атмосферу праздника. Действительно, подобное внимание было очень приятно любой сборной, успевшей сфотографироваться с их плакатом на одном из баннеров, и спортсмену, пользовавшемуся внимание зрителей.       Особенно здесь почитали Илью, что было оправдано по всем параметрам. Стенды с его фотографией или именем были каждым вторым, и его, очевидно, такое внимание очень смущало, что было видно по постоянным побегам к автобусу и покраснению щек при каждом: «о, Илья, смотри, опять ты». Конечно, он сфотографировался пару раз после просьб Закаряна, попозировал своей самоуверенной улыбкой и модельным прищуром, но тут же дергался с места и гнал подальше.       Сейчас же, когда вся концентрация внимания была направлена лишь на приближающиеся соревнования, мало кто обращал на всю эту красоту внимание. Болельщики суетились у входа, бурно делились своими предположениями и пожеланиями, одиночники, дуэты и пары наслаждались выходным, весело разговаривая и ставя ставки на ту или иную спортсменку, только у самих женщин все было далеко не так радушно.       Арина не может назвать этот день самым ужасным за все пребывание в Америке, но самым стрессовым однозначно. Вчера вечером никакого волнения, особенно в таком объеме не наблюдалось. Кравчук спокойно откатала тренировку, подзабила на ужин и пораньше плюхнулась отдыхать, «засыпая» к двум часам ночи, что не было чем-то особенным. С утра тоже ничего выбивающего не произошло, за исключением подозрительно-счастливого, дружелюбного и святящегося Чха, что сам предложил встретиться по дороге к автобусу.       — Да ерунда вся эта короткая, — отмахивается тот, когда Кравчук чуть ли не собирается мерить ему температуру, считая подобную энергичность фигуриста слишком уж странной. — У тебя же там прыжки на расплюнуть, нет же четверных. Будто для тебя это проблема.       — Ну… там же по большей части не в прыжках проблема, — вновь теряется младшая, когда прогоняет в голове свою лиричную программу.       С самого пробуждения ее не отпускала мысль о неизбежном проигрыше в этом виде программ, ведь высокими компонентами Кравчук похвастаться не могла, что уж говорить про настоящее время, которое спуталось со слухами о поступках Арины. Судьи всё-таки такие же люди, как все. Они также могут подозревать, соглашаться, презирать.       Она знает, что первой не будет, но утренние издевки от Петросян раздули это понимание до уверенности в своей неудаче. Аделия впервые была права — никто не ждет этого выигрыша, что разумно. Только Чха, кажется, даже не пытался этого понять… он настолько верил в Арину?       — Все будет, Арин, — улыбается. Так странно мягко и влюбленно. — Я тебе верю.       Верит?       Кравчук решительно пробиралась по коридорам, не пытаясь скрыть свою ненависть к каждому, кто оборачивался и шептался у неё за спиной. Одиночницы переглядывались, прикрывали сумки с вещами и таскали коньки в руках, ежась каждый раз, когда фигура устрашающей спортсменки показывалась в коридоре, раздевалке или зале. Это не на шутку нервировало, заставляло кровь закипать, а губы сжиматься до появления цвета на белоснежной ткани, но главное, что держало Арину в себе — это желание, скорее необходимость оправдать веру Джуна в нее. Она должна доказать свою прочность и силу.       Тренеры не многословны на разминке и перед прокатом — они заняты Аделией, игриво поглядывающей на отдалившуюся Кравчук, что не переставая создавать страх и хаос вокруг себя, пыталась настроиться на идеальный, красивый и победный прокат хотя бы на Чемпионате Мира. На своем первом взрослом Чемпионате Мира.       В прошлом сезоне помешала травма, в этом не должно ничего, как бы сильно не душили направленные на нее камеры, лампы и далеко не положительное внимание зрителей. Нужно проявить уважение, ведь публика не разбрасывалась словами на ветер — российская ее часть сидели, как на иголках. Почти не было плакатов, никто не кричал, не говорил — все молча внимательно наблюдали.       Нет возможности дать фору, отшагнуть или проявить слабину, отступив.       Поэтому Арина выходит на лёд и делает чистые элементы с добавками, с особым трепетом вырисовывает на льду узоры хореографическим шагами и дорожкой, поднимает бровки домиком, растягивает пальцы, шагает в систему тем человеком, которого все хотели видеть, хоть и на время.       Вроде надо радоваться, улыбаться, предвкушая победу, да только балы на экранчике перед спортсменкой показывают критически маленькую цифру, по сравнению с прокатами Даши, Петросян — 80.06       Третья по итогам коротких программ.       И Арина снова не та кукольная, милая девочка, старающаяся всем понравиться и соответствовать рамкам приличия, уважения, человечности. Она снова ненавидит все, раскидывая вещи в раздевалке, пиная коньки ногами, вылитая со льда с бешеными глазами.       Ненавидит судей, администраторов, Бостон этот ненавидит, Чемпионат Мира, людей, усмехающихся в след и на трибунах, тренеров, качающих головой на очередной её псих, себя за жалость, за свою мерзость и Аделию…       …за то что сделала ее такой, за то что убедила в этом остальных и ее саму, за ее существование.       А может Арина всегда была слабой, жалкой истеричкой, не умеющей проигрывать? А может она всегда являлась такой?       И тогда, прибежав к Чха, она кричит, его на этот раз убеждает. Это не эмоции, не истерика, это просто правда, которую Арине стоит принять в своей ненавистной натуре. Это то, что крылось внутри, то, что существовало в ней всегда.       — Я сточу лезвия Петросян перед произвольной!