Спасение от (пустоты) любви

      Рука с груди перебирается на запястье, чуть нажимая на синие вены, выскользнувшие из-под большого пальца — тишина.       Пальцы скользят к горлу, на этот раз проводя двумя пальцами по ярко выделенной венке на шее, стараясь почувствовать хоть что-то там, но ответ тот же — тишина.       Не билась жилка и на виске, когда Арина, изогнувшись пятидесятый раз, пытается выжать из себя всю мигрень, мучившую подобно средневековым пыткам. Таблетки из карманов не вытаскивались, шурша своей железной упаковкой, иногда были проглочены без воды, ободрав слизистую глотки и вызвав очередной рвотный позыв, но они были, чему Кравчук была несказанно счастлива. Были на равне с болью, парализующей и сбивающей с ног, доводящей до слез и мычания в подушку, только бы никого не разбудить.       И вроде бы проблема смылась кровью, обогащенной лекарственным препаратом, только паранойя не потонула. Обыкновенный страх допинга, о котором напоминали тренеры, заметив серебряную упаковку цитрамона у спортсменки, взял под узду её попытки самолечения и насыщения препаратом, он губил в ней надежду, обыкновенный страх проигрыша из-за собственной слабости, обыкновенный страх шагнуть не туда.       Одна таблетка в день, — выдвинула условия Этери Георгиевна, ибо перспектива вновь оказаться штабом девочки, принимающей допинг и окончательно потерять свою репутацию, имя и честь были выше человечности. Кравчук уверенна, знали бы они, что она чувствует, ощущали бы это, то позволили выпить хотя бы две, освобождая от офп в конце дня, после которого она непременно падала на лавочке в раздевалке когда все уходили.       Но врать нет смысла. Спортсменка сама боялась этих таблеток. Она никогда не принимала ничего на соревнованиях, за исключением заморозки и проверенных обезболивающих, которые пьет каждый второй, дома аптечки обходила стороной, а мамины БАДы, что она любезно предлагала, притворилась, что пила — настолько сильно и глубоко опасения и осторожность засели в ней. Поэтому сейчас она была впервые полностью согласна с тренерским штабом и предпочитала мучаться и дрожать от боли, нежели пополнить свое и без того «чудное» портфолио еще и допингом.       Чуть позже она все равно поймет, что боль не страшна. Сжимать её холодными, костлявыми пальцами, не создающими даже грамма мягкости было гораздо проще, чем видеть, как бережно, нежно и, действительно, помогая делает это кто-то другой. Например, Илья…       Чем не галлюцинация?       Его нет в ее окружении, но он всегда и везде рядом, что, честно, наталкивало на мысль об отклонениях. Может, сходит к врачу, полечит голову, как будут силы и возможности… как будет желание? Ведь, расставаться даже с образом в голове было сложно, второй раз она бы этого не пережила, а смысла нет.       Он рядом.       Да, всегда и везде, — говорил же.       Даже сейчас, — тепло, разливающее по затылку заставило в глазах потемнеть, в груди все сжаться, а дыхание сбиться, — это он руку положил, это не железная батарея, куда склонилась девочка, в попытках достать полотенце.       Я всегда буду рядом. Я всегда буду с тобой. Я всегда буду за тебя.       Достаточно плохо?       Нет, этого мало чтобы умереть прямо сейчас. Просто нужно сообщение Чха, что он её не любит и они расстались. Тогда она просто задохнется, закроет глаза, уронит голову на кафель и больше никогда не выйдет отсюда — провалиться в пропасть, от которой так стремительно бежала и защищалась.       Но его нет, и нет. Вместо этого напоминание о завтрашней короткой мужчин, на которой, как и весь день, ей нужно выглядеть живой и радостной, в виде спящего молодого человека.       Пронесло. Но за что?       — Ты как? — осторожно склоняясь к лицу старшей подруги, спрашивает Садкова.       Вопрос, по сути, не имел вообще никакого смысла. Даже если Кравчук сможет прохрипеть, что все хорошо — Даша не поверит. Он, скорее, означал лишь формальность и привычку, получившую достойный, идентичный ответ: «нормально».       На самом деле, они обе знали, что все далеко не нормально. В разной степени, разумеется, но Арина это умозаключение уже не пыталась победить, расщепить и укрыть черным пакетом, как младшая потеряла надежду как-либо повлиять на подругу. Кравчук видит, что тренировки стали хуже, что сил не хватало на то чтобы элементарно встать после падения в прокате, не то что вновь выпрыгнуть в четверной и приземлить его еще раза три, она чувствует, как что-то в ее физических ощущениях изменилось, что они напрочь исчезли в районе ног, спины и рук и обострились в районе груди, она понимает, что медленно и мучительно спускается на дно, теряя все больше, и больше воздуха на бестолковые попытки выплыть, знает, что рано или поздно его настигнет и дороги назад уже не будет, может сказать когда именно, хоть и подобно лягушке в банке с молоком все дергалась, пыталась, надрывалась чтобы оттянуть этот момент.       Но чтобы с ней не случилось после, как бы она не страдала от физической боли после паданий, как бы не умирала в ванне под шум бегущей воды, как бы не ненавидела себя за все, что связано с Ильей — она должна выиграть Чемпионат Мира и она сделает все для того чтобы его выиграть. Любой ценой.       По комнате Арина бегает, не ходит, возможно, нервируя этим внимательно наблюдающего Джуна. Но он не стремился влезть в волну ярости, злобы и ненависти, излученную Ариной одним взглядом, все время направленным на пол, на ковер, в котором уже точно была выжжена дырка. Даже Чха опасался того монстра, что стремительно выбирался наружу, набирая обороты своего бесчеловечия и ужаса. Спортсмен вжался в кровать, чуть поджимая нижнюю пухлую губу и округляя глаза, но и этим не смягчил гнев, горевший в Кравчук синим, непредсказуемым пламенем.       Чудовище? Грязь? Мерзость?       Да, сейчас они увидят, что такое чудовище, грязь и мерзость. Сейчас они все увидят настоящую Кравчук, держащую золотой диск в окровавленных руках и Петросян, лежащую где-то на её месте, обнимающую коленки и жаловавшуюся маме о проваленном старте, сломанном коньке и ноге. Ждали Арину?       Ликуйте! — она пришла тем, кем, оказывается, являлась все семнадцати лет. И пришла не просто так — пришла стать хуже, пришла мстить.       А может попытаться доказать всем, что она просто эмоциональный, вспыльчивый ребенок, которого не научили управлять собой же, что она не чудовище?       Арина с самого начала своей спортивной карьеры поняла, что будет непросто. Но это поняла не только маленькая девочка, закатывающая истерики до и после тренировок, уходящая с тренировок, если что-то не нравилось, спорящая с тренерами и родителями, притворявшаяся глухой, бьющая лёд и бортики лезвиями, швыряющая коньки во все стороны в раздевалке, дерущаяся с одногруппниками и дерзко смотревшая на старших, пока все их боялись и уважали, а и родители, столкнувшиеся с кладезью проблем.       Первой стала детская пора, когда стены дома трещали от столкновений с бегущим ребенком. Наверняка, мама бы по-другому не выдержала, не вытерпела бы шума, криков, топанья, а впоследствии разрушения идеального порядка. Поэтому совета подруги о сбрасывании дитя в спорт, как космонавта на луну, она не обошла и «сдала», как сама рассказывала на всех элитных мероприятиях, Арину в фигурное катание. Сначала все пошло далеко не по плану — девочка закатывала громкие истерики на весь лёд, раздевалки и залы, что не позволяло женщине «сбежать». Но стоило, точно гениальному, тренеру собрать ей первые прыжки, как дело перевернулось на сто восемьдесят градусов. Теперь такими рапсодиями сопровождались все уходы с арены.       Второе испытание — переход от неосознанного, любительского катания к настоящему спорту, когда под вопрос вставали школа, отпуска и игры дома, а не тренировки, проходящие почти каждый день. Здесь, конечно, больше пострадала мама, не желающая подстраиваться под сомнительную, но начавшуюся карьеру дочери, но из неё все вышли легко — родители на море, Арина с бабушкой. Семилетнюю спортсменку это мало смущало, она научилась быть отдельно от родителей, одна и на тренировках, зато сколько радости было, когда на одних серьезных соревнованиях заняла второе место между двумя учениками Тутберидзе и она рассмотрела девочку.        Это стало третим испытанием, ведь, тренировки у Этери Георгиевны требовали не только отдачу спортсмена и его каторжный труд, но и участие родителя, смиренность и гибкость, чего однозначно у Арины не было. По началу всем казалось, что все хорошо — неплохо вкатывались, мощная выдержка одиннадцатилетней Кравчук, неплохие взаимоотношения с тренерами и одногруппницами, новый взгляд на спорт, новые цели и мечты, но это было ровно до того момента, пока терпение у Арины не лопнуло, пока её не придавили вторые, третьи места.       Она видела, что делают остальные в её возрасте: Соня учит тройной аксель и четверной тулуп, Аделия риттбергер, Жилина у Плющенко квад сальхов и тулуп, а Арина сидит на отработке второй оценки. Это унижало, прибивало к земле и отбивало всякое желание кататься, откуда вылезли лень, вялые тренировки, ссоры с тренерами, а впоследствии их уже не такое доброжелательное отношение, что нагнетало еще больше. Кравчук прижилась, поняла, что может быть той Кравчук, что пять лет назад и это помогло. На эмоциях она выехала квад лутц, затем флип и шатающийся тулуп.       Все это привело к той четвертой проблеме, что до сих пор висит над фамилией спортсменки и ее родителей, закатывающих глаза после каждой статьи, игнорирующих после поражений и устраивающих скандалы после таких громких выходок, как порча конька. Все это довело Арину до той развилки, на которой она сейчас стоит: быть терпеливой, контролирующей и человечной Ариной или безжалостной, рубящей кости, страшной Фурией. Она выбирает первое, хоть и шатается, идя по этой дорожке, все время падая.       Она же никогда не была злой, никогда не хотела кому-либо бед, несчастья и тем более самостоятельно доводить его до этого. Она никогда не лезла с мечом, не подставляла ножи к лопаткам. Наверное, никогда…       Может, просто потерялась между холодными аренами, косыми взглядами и замечаниями. Может, у неё еще есть шанс.       — Мне нужна твоя помощь, — наконец, останавливаемся Кравчук, резко до вздрагивания обращаясь к Чха.       В ней нет и грамма сомнений, лишь холодная решительность, горевшее в глазах желание и надежда. Арина точно знает, что хочет. Она решилась, что пугало до этого утомленного хождениями младшей по комнате Джуна. Он бы не осмелился, хотя весь вид и взгляд Кравчук просил его об этом.       — Арин, я… я не могу, ну это, п-просто…- растерянно заблеял старший, рукой вползая в собственные волосы. Ясное дело, к такой фигуристке он не привык.       — Я не прошу тебя красть эти ботинки, просто постой у входа в раздевалку, посмотри, чтобы никто не зашел, ну или предупреди меня, ладно? — у корейца, наверное, отпала челюсть вовсе. По крайней мере, глаза уже точно в обратную позицию не залезут.       — Ну…       — Джун, — Кравчук повернулась к нему основательно, подходя ближе и хватая за плечи, дабы полностью завладеть взглядом спортсмена. — Я лишь хочу отомстить, а ты единственный человек, которому я так могу доверять, потому-что люблю тебя и верю тебе. Я обещаю, что у тебя не будет проблем, просто прошу, мне очень нужна твоя помощь.       Довольная улыбка растеклась по лицу странным выражением, на которое Арина, в силу своей вовлеченности в план и организацию, не обратила должного внимания, а лишь продолжила гипнотизацию и ожидание результата.       — Ладно, хорошо.       Арина с утра не походила на живого человека — она не спала всю ночь, не плакала, как обычно, не пила таблетки, не ела, не разговаривала ни с кем, ограничилась только многозначным приветствием с Чха, которое второй раз подтвердило его готовность встать рядом с ней, не реагировала на издевки Петросян и кривые взгляды на неё со стороны других одиночниц, тренеров, организаторов, прочего персонала разных сборных. Единственное, что отличало ее от трупа это резкие, неровные вдохи, которые сначала спортсменка старалась контролировать, а затем вовсе потеряла и не чувствовала, открытые красные, с полопавшимися капиллярами глаза и дерганые движения.       Много, кто мог заметить ещё более сильную перемену в состоянии Кравчук, если бы хоть кого-то сегодня интересовала она сама, а не предстоящие собственные прокаты, баллы, предполагаемый исход произвольных у женщин, сохранность коньков и Арина, как угроза всем потенциальным конкурентам. Сама фигуристка слабо различала силуэты и лица проходящих мимо неё людей, будь то Этери Георгиевна или один из волонтеров соревнования.       К несчастью, один образ всё-таки различить она смогла, была вынуждена, ибо светился он слишком ярко, ослеплял. Золотистые, светлые волосы, чуть сжатые губы, щенячий взгляд прямо в душу через стеклянные глаза фигуристки, которые он успешно искал в коридоре, черный фирменный спортивный костюм и куртка, расстегнутая до конца. Илья был на арене.       Илья опять был рядом, настолько, что можно было прикоснуться по-настоящему, если бы Арина сделала пару шагов и добралась до выхода на лёд. Он видел все: и потерянный взгляд, испугано носившийся по всему периметру помещения и по всем людям, его заполняющим, страшную бледность и дряблость осунувшихся скул, отсутствие контроля над каждым движением. И он вновь разжигал в Кравчук чувство жгучей вины, ненависти и страха.       А что если он узнает, что это она сломала коньки Петросян на Чемпионате Мира?       Разочаруется, отвернется и исчезнет?       На совсем?       Джун ее любил, ровно также, как она его. Он простил ей или простит этот проступок, на который отважился ради неё, но Илья? Чха был прав, — часто признается Арина, восхищаясь его мудростью, проницательностью и чувствительности, доверяя ему всецело, — Илья выбирает с кем дружить. Так сейчас, когда его «подруга», если её ещё можно так назвать, готова переломать кому-то всю жизнь ради победы и угождения своему самолюбию, он ни за что не развернется к ней. Не будет рядом, не примет, как Джун, не выслушает, как Даша. Он уйдет, навсегда и далеко, и в этом будет вина только Арины.       Так надо ли все это? Тварь ли она?       Да. Ей нужно это. И если это повлечет за собой потерю каких-либо связей с Ильей, его прекрасными родителями и разорвет его благосклонность к ней… ладно. Ей нечего терять…       наверное       Все, что у неё есть — Джун. И он ее любит, верит, прощает.       наверное       Поэтому, она стоит здесь. Живая.       Илья, рассеявшийся в толпе, не имел здесь смысла. Его просто не было… верно же?       наверное       — Кравчук! — ядовито прозвучало у уха, когда младшая очнулась и врезалась в подведенные черными стрелками глаза Петросян. — А я тебя везде ищу. Ждешь Джуна или клеишься к Илье, а может ищешь Шайдорова?       — Что тебе надо? — не менее ядовито отвечает младшая, нервозно, без желания и возможности контролировать дергая головой и глазом.       Жалкий вид явно нездоровой, слабой и разбитой Арины вдохновлял Петросян, пробуждал в ней забытое чувство победы и восторга от проделанной работы, ведь она, действительно, добилась того, что хотела. Кравчук в таком состоянии, что даже стоять на месте становиться испытанием на выдержку, не то что её шесть четверных, выполненные чисто не вчерашней тренировке. При любом развитии событий фигуристка бы не смогла физически выдержать произвольную такой сложности, а значит непременно проиграет, что разобьет её полностью. Тогда Аделия будет яркой победительницей Чемпионата Мира, исполнив чистые пять четверных.       А эта уродливость и жалость, с которой она озиралась на всех вокруг, ярость и ненависть, от которой остался лишь пепел и психические отклонения, которые сожгли Арину изнутри, не выбираясь в нужном объеме наружу? Разве это не цветочки, прогнозирующие и делающие появление плодов еще более знаменательным? Это было наилучшим сортом, того яблока, которое так дико и жестоко вырастила Петросян — убийство главной конкурентки.       Чтобы не случилось, кто бы с ней не оказался и как бы не пытался вытащить — это невозможно. Кравчук никогда не будет прежней, никогда не вернется в свое былое состояние, никогда не сможет вернуться. На лёд не выйдет просто потому-что ненавидит его, также сильно, как тренеров, фигурное катание, всех, кто с ним связан и себя. Аделия уверена. Она уже выиграла.       — Ариш, да что ты злишься то сразу? Я же просто подошла, спросить как дела у тебя, удачи пожелать. Не рада чтоли? — глаз снова дернулся на этот раз после формулировки собственного имени, которая всегда звучала так ласково и нежно, что сейчас, с губ Петросян, была отвратительна в разы сильнее, чем вся она. Так только Илья называл, вроде как искренне, друживший с ней почти два года. — Или подожди… ты рада, но стесняешься меня? Как это мило! Прости, не сразу поняла, у тебя же лица нет.       — Отстань! — не выдержав, рыкнула Кравчук, чей повышенный голос был сорванным хрипом.       — А то что? — счастливо улыбается старшая, поднимая лишь один уголок губ. — Пожалуешься Илье, Джуну или кому там ещё, шлюха? Может быть мамочке с папочкой, м?       — Мама, я не виновата! Я, правда… я, я ничего не дела…       — Да закрой рот, — резко развернувшись, накинулась женщина, заставляя отшагнуть назад, хватаясь за дверь руками. — Ты только и можешь, что вопить, что не виновата, хренью маяться на всех соревнованиях, таскаясь то с одним, то с другим. При этом коньки всегда сломаны, где ты, психованная дрянь, и только у тех, кто тебя обгонял!       — Мама, послушай, послушай, пожалуйста, это не я. — и вот слеза снова катиться по щеке по уже вычерченной ночами дорожке. — Прошу тебя, мама.       — Хватит с меня, достало по горло вечно быть ужасной матерью, которая не может воспитать нормального человека! — глаза у мамы были не человеческими, точно звериные они смотрели на неё со злобой, подставляя указательный палец, словно нож то к шее, то к подбородку, то ко лбу. — Нет, все, значит, будут работать, стараться, только ты будешь все время поганить всем жизнь! Моей тебе мало, будешь ещё и девочкам с тренерами?! Хватит с меня, довольно!       — Да что у вас опять происходит? — с силой раскрыв ту самую дверь, за которую держалась Арина, папа поднял брови. — Лер, что не так?       — Ну ты посмотри, что за дрянь мы вырастили. — младшая одним движением, не вздыхая, впечаталась в дверной проем, боясь отца за спиной. Все равно без внимания сейчас она не останется, в отличии от нескольких минут ранее. Мама вытянула руку, почти ударяя по виску. — Была просто бестолочью ленивой, шатающейся не пойми с кем, где, когда, а сейчас решила очухаться, что такой… — указав на всю Арину, судорожно трясущуюся, заламывающую пальцы за спиной об острые углы стены, с обкусанными губами, встрепанными после тренировки волосами и синяками на ногах, что видно были из-за шорт. — она никому не нужна и решила другим коньки ломать. Вот, уже одна снялась со всего, ей наша дочь, — с нескрываемым отвращением заметила женщина, — ногу сломала. Ты - дрянь, слышишь? Именно дрянь.       Пощечина звонко отпечаталась красным отпечатком мужской руки на бледном лице Арины.       — Я разберусь с тобой.       У Кравчук перед глазами только черные пятна, из-под пола её вниз за ноги тянут, от чего она шатается и за стенку схватиться мечтает, но ненависти в ней столько, что захлебнувшись, останется. И ею она удушит Петросян, даже после смерти.       — Ты попробуй, Ариш.       Шестиминутная разминка, данная всем спортсменкам для разогрева, ощущения льда и подготовки к предстоящим прокатам прошла вяло для Кравчук, планирующей именно на ней прогнать в голове план, который с утра был повторен с Джуном, прежде чем они разошлись на тренировки, всю ночь крутился в голове и крутился на языке всякий раз когда она проходило мимо сумки Аделии.       Все очень просто. Петросян сглупила подумав, что Арина только и может, что огрызаться, угрожать — нет, если она сказала, что уничтожит, значит уничтожит и ничего этому не помешает. Старшая оказалась неверное мнения о «подруге», она гораздо опаснее, чем все говорили. Поэтому, Аделия так смело выставляет ботинки вне вещей, не прикрывая их ничем. Это, конечно, могло послужить уликой, если бы истеричке кто-то верил, но сейчас это просто удачное стечение обстоятельств, шедшее на руку.       Взять коньки, находясь в раздевалке под предлогом перешнуровки или жажды, было легче легкого. Арина как раз была третьей, то есть перед Дашей и Аделией, а последняя имела за собой привычку снимать ботинки после разминки, если ей выходить в конце. Что опять же было идеальным для Кравчук.       Оставалось самое сложное — без сомнений и колебаний, на выдохе, который она репетировало со вчерашнего вечера сточить лезвия до максимальной тупости на коньках старшей, как можно больше и быстрее. Время всегда ограниченно и неизвестно, единственной обороной должен был являться Чха, ожидающий свою девушку перед её прокатом чтобы поддержать. Все очень и очень просто. Если она не будет думать и сделает все с холодной головой.       Аделия же смогла, почему Арина не сможет?       Не смотря на отсутствие энергичность и резвости на шестиминутке из-за неустойчивого состояния, все четверные получились и сорвали аплодисменты у зрителей и острый взгляд Аделии. Но он уже не был так раздражителен, месть, приближающаяся с каждой минутой подсластила, вдохновила и даже оживила - невероятное ощущения эйфории, словно все вокруг исчезло и остались только Арина, её ненависть, ставшая родной и ожидание, покалывающее спину мурашками. Интересно, то же ли чувствовала Петросян, когда портила всем инвентарь?       Но нельзя отменить фактор эволюции одного из субъектов, руководящих всем этим знаменательным событием. Безобидное ожидание трансформировалось в масштабный, сбивающий дыхание и сотрясающий руки до невозможности одеть чехлы и застегнуть кофту, ужас. Он, к несчастью, отражался в глазах спортсменки, в отличии от остальных эмоций. Она таращилась по углам, замечая подозрительные для неё внимательные взгляды девушек, готовившихся к выступлениям, постоянно слышала голос объявляющий имена и фамилии спортсменок, их баллы, места и начала слышать как стучит сердце. Это был не тот долгожданный стук, который она искала ночью, уткнувшись в подушку, это были, правда, неконтролируемые, болезненные и непредсказуемые удары об ребра и легкие.       В глазах снова темно и эта темнота стала привычной, как напоминание, что её тащит, что её ждет. Но только она могла укрыть теплым одеялом желание мести, развала и хаоса. Все остальное тащило её назад, на лед, пока в коридоре она не увидела Илью.       Тогда дорога к раздевалке, где уже должен был ждать Чха резко и заметно ускорилась, а сердце задрожало, как будильник, который не останавливался даже ударами рукой. Только резкий, не совсем приятный телесно хватающий жест её кисти остановил все разом и Кравчук решилась сразу всей смелости, всего настроя, всех сил, пульса, дыхания, земли под ногами и непременно бы потеряла и жизнь, если бы строгий Малинин, явно недовольный и готовый разодрать ее за все, как чувствовала спортсменка по нервному движению его пальцев на собственном запястье, действительно, ненавидел её.       — Ариш, пожалуйста, — черное пятно в глазах пропало, наверное, разбилось там же где вся её уверенность в себе, сила и решительность. Остались лишь только режущие изнутри светлые, чистые и все такие же нездорово преданные голубые глаза, не отрывающиеся от неё ни на секунду, ровно также как рука, сжавшая чужую чуть сильнее, чем ожидалось, явно боясь отпустить. — Не отвечай, если хочешь, просто послушай, ладно? Я прошу тебя.       Даже если слушать больнее всех криков матери, всех издевательств Аделии и тренеров, всех заявлений зрителей и проигрышей, она не двинется с места. Под ребрами, словно острая проволока, протянулись нервы, спутываясь в один чувствительный клубок, что истекал кровью и ядовитыми слезами, выступившими в уголках глаз, также не отрывающихся от Ильи. Только они бегали по нему всему, словно пытаясь понять реальность ли перед ней или ещё один лживый сон, галлюцинация.       Хотя, все равно.       Это Илья. Он смотрит на неё, трогает, скорее судорожно держит, пытается сказать, не заикаясь и не сойти с ума на месте. Разве может быть что-то ещё больнее для человека-убийцы этого светлого, добродушного, честного мальчика?       Убейте Кравчук прямо сейчас, пожалуйста. Прострелите ей спину, грудь, лоб. Убейте.       — Я очень скучаю. Не знаю, что ты чувствуешь, что ты теперь думаешь обо мне, но я ни разу не пожалел, что познакомился с тобой, что мы стали друзьями, что я тебя знаю. Наоборот. — чужие губы, триггерно отпечатавшиеся в сознании, чуть изогнулись. — Я очень восхищаюсь этим, горжусь. И верю в тебя.       Одна слеза упала на щеку, скатываясь до разукрашенной венами шеи, вслед за ней, провожая часть туши и карандаша для глаз, пробежала вторая. Ужасно, - она плачет при нем.       — Ты молодец. Ты самая сильная, из тех, кого я когда либо встречал. Я не знаю, что происходит у вас в штабе и как бы не пытался, ничего не смог найти, только знаю, что это не ты. Ты не монстер, не грязь, не мерзость, слышишь?       Не монстер, не грязь и не мерзость?       Ничерта.       Она монстер, причиняющий людям боль, внушающим им страх, убивающий.       Она грязь, размазанная по дорогам в попытках выбрать верный путь, понять кто она, принять.       Она мерзость — отвратительная, жалкая дура.       Как он может говорить такое, будучи одним из пострадавших, с пулей в груди?       Как?       За что ей Илья? Он не мог сделать ничего такого плохого, чтобы расплачиваться своей дружбой с Кравчук.       Она его не заслуживает.       И не заслужит никогда.       Проще просто уйти, оборвать все связи, стереть общее прошлое, настоящее и перестать надеяться на будущее. И пусть все останется, так, словно ничего не было. Илья не знает Арину, лишь слышал в спортивных новостях, Арина восторженно следит за Ильей. И нет никакой дикой, животной привязанности между ними, что обрывается откровенными слезами, невыносимой болью и ужасом. Она же не выживет.       Через пару минут она испортит кому-то жизнь, может займет первое место, выиграет Чемпионат Мира, вручит медаль Чха, вылетит из штаба и станет ненавистна Илье. И из всего того жалеть она будет только о последнем.       — Я вижу, что с тобой сделали и как ты сильно держишься. Какая ты сильная. — нет, Илья. Она слабачка, она повелась на удочку, заброшенную Аделией и собирается ответить тем же. Только когда вытрет слезы страха, обиды и ненависти. — Ты молодец, честно. Я бы так не смог. Знаешь, я очень хочу чтобы у тебя было всё, о чем ты мечтаешь и если нужна помощь, если я тебе когда-нибудь понадоблюсь, то ты обращайся… пожалуйста.       Лучше бы он ушел.       Но нет обнимает. Прижимает к голову к буйно бьющемуся, живому, теплому сердцу, второй придерживает, словно слишком хорошо выучил её и знает, что на ногах спортсменка уже не стоит и подбородок с теплым, согревающим, заполняющим дыханием кладет на чужую макушку. И хочется кричать от того, как приятно, и навсегда остаться здесь, забыв про все и про всех, но это последний раз.       И Илья так близко, рядом…       …последний раз.       — Я постучу, если кто-появиться в коридоре. — кивает Джун заходящей Арине, что, кажется даже не заметила этого сообщения, просто взглянув на уверенного парня, зашла внутрь.       Взять коньки — сточить — положить обратно — зашнуроваться — выйти.       Арина взяла коньки.       Ее трясло, как нельзя больше и губы непрерывно проклинали Илью за вызванную эмоциональность. И пусть, холодную голову вернуть так и не получилось, она взяла в руки камень, сжав его в ладони.       Арина отомстит. Она покажет, кто она на самом деле. Она докажет всему миру, кто сомневался, был равнодушен и не понимал её.       Кравчук — монстер.       — Ты не монстер, не грязь, не мерзость, слышишь?       Ладони вспотели, руки забились от непрекращающихся судорог, дыхание сбилось и вскоре прекратилось вообще, в глазах потемнело… тишина.       Раз. Два. Три. — Взять коньки. Сточить. Положить на место.       Ненавидит всех. Ненавидит все. Ненавидит себя.       — Ты не монстер…       Глухо очень, про себя шепчет в голове: ты не монстер, ты не монстер, ты не монстер, ты не монстер. Оно медленно сводит с ума, забирает последние силы. И вот, спина уже в сидящем положении держаться не может.       В голове вопрос: кто она?       А следом второй: ей нужен Илья?       По глазам катиться черно-серая соленая жидкость, в руках застрял камень и лезвия, а в голове: каждое выигранное соревнование, этапы гран-при, на которых здорово было ходить гулять с Акатьевой и девочками из Американской сборной, каждое «привет» и «как дела?» в чате с Ильей, каждый их звонок, за который успевали обсудить все и всех, каждый искренний смех и поздравления с победой, чистым прокатом, пятиквадовкой, сборы в Америке, как с Сарой и Мишей гуляли в парке, убегали от собак, заплетали косу Арине, как Илья обнимает каждый раз, как обращается к ней, как называет Аришей, как шутит над прозвищем «Фурия», как включал излюбленный ими мультфильм про драконов после неудачных тренировок или соревнований, как гуляли, как заботливо Татьяна Валерьевна по-матерински обнимала в начале тренировочного дня, как Роман Александрович помогал с четверным акселем на удочке, а Илья комментировал, как тренировались вместе, как спали на матах, как он поцеловал, как называл красивой, как приходил всегда, как каждый раз был рядом, как Арина была счастлива тогда, как у неё была семья, как у неё были близкие, любящие её люди, как любила она, как… любили её.       Ты не монстер, Ариш.              Она не может. Не может обыграть Петросян, испортив ей коньки и покончив с ее спортивной карьерой.       Камень улетает в мусорное ведро, коньки к сумке своей обладательницы и слёзы все впитались в тонкую, раздражению кожу, когда она наконец находит в себе силы подняться и направиться к двери.       Плевать, если назовут слабачкой, пусть так и считают. Пусть будет жалкой, смешной, глупой, ничтожеством, ни на что не способным — все верно. Она может быть кем и чем угодно, только не монстром.       Ведь монстрам не место рядом с ангелами.       Дверь открылась почти бесшумно, только стоило Арине шагнуть за её порог показалась целая команда строго-одетых мужчин, фотографов, тренеров корейской сборной, тренеров собственной сборной, смотревших на неё, и Джун, счастливо растянувший свою улыбку среди всех этих зрителей. У каждого незнакомого на груди весела карточка «представитель ИСУ», и каждый видел в ней лишь чудовище, и каждый готов был разорвать на части, даже Чха — родной, любимый и… предавший, воткнувший нож в спину до хруста ребер и позвоночника, изрезав спину приступивший к ковырянию дыр и рвущий горло.       Убивший.       Окончательно.       Над волнующимися зрителями громко и четко, по запланированному таймингу пронеся голос женщины, объявляющий каждого фигуриста. Болельщики с ожиданием замерли, онлайн зрители присмотрелись к экрану, спортсмены, выбравшиеся на произвольны девушек приготовились встречать главную тройку лидеров, достойных занять первое место, но только Кравчук нигде не было. Илья и Миша замерли, встав со своих мест.       — Дамы и господа, представительница Российской Федерации Арина Кравчук дисквалифицирована с участия в Чемпионате Мира 2025 в Бостоне. Спортсменка не представит свою произвольную программу, а баллы за короткую будут аннулированны, просим прощение за предоставленные неудобства. На лёд приглашается представительница Российской Федерации Дарья Садкова