Спасение от (пустоты) любви

      — Ну, коллеги, я требую предложений, — скрестив ноги и руки, завалившись на мягкую спину кресла назад, нетерпеливо кольнула Этери Георгиевна.       Даниил Маркович стандартно нервозно шагал по тренерскому кабинету кругами, создавая водоворот, который уже не на шутку укачивал и бесил остальных представителей штаба, но, видимо, помогал Глейхенгаузу сообразить что-то, что устроит всех. Обычно подобные хождения заканчивались спустя десять — пятнадцать минут после язвительного вопроса Тутберидзе, но не сейчас. Тренер-хореограф, очевидно, приходил в тупик из раза в раз. Поэтому останавливался на месте, вглядываясь в стену.       Сергей Викторович, напротив, занимал сидячее положение, подперев подбородок кулаком и дергая ногой под столом. В отличии от переживающего Даниила Марковича, Дудаков был слишком спокоен, однако, по сравнению с холоднокровной Этери Георгиевной — тот горел.       — Неоднократно повторюсь, — с прокуренной хрипотцой начал Сергей Викторович, чуть приподняв челюсть от руки, но продолжив изучать календарь на столе главного тренера. — Мы терпели многое, мы предупреждали кучу раз, ругали, кричали, наказывали — все бестолку, как видим. Уже совсем не ребенок она, а потерянная девица, ты тут ее поддержи ещё месяца три, будет вам и лежачая группа, и суда очередные, и клеймо шараги!       Оба взгляда других тренеров безотрывно слушали коллегу, кивали иногда, но конкретной реакции не давали. Очевидно, все ждали продолжение, да и Дудаков останавливаться не думал. Дорвался.       — Вы наверное совсем не поняли. Это раньше она нас позорила, крича, истеря, а тут под угрозу идёт здоровье и даже жизнь окружающих. — взмахнул рукой Сергей Викторович. Однозначно, он вошел в кураж. — Вот у нас уже, Акатьева со стрессовым переломом и без сезона. Дай Боже, к Олимпиаде настроиться и отобраться, и то, считайте, потеряна. А все почему? Потому что видели те первой оказалось в кп, а не третьей.       — Да, Акатьеву очень обидно потеряли, — не удержался Глейхенгауз, до этого стоявший на месте. — Так катала. Единственная в этом трио.       — Ну, а я про что? — вновь взревел тренер, сидящий перед календарем. — Сегодня — Соня, завтра — Аделия, а там, глядишь, и до Садковой с Двоеглазовой дойдет. Она же нам всех спортсменов попереубивает.       — Мда, ещё скандально унизит нас, разведет тут цирк или статус в грязь затопчет, — согласилась, упершаяся в одну точку Этери Георгиевна, что дало Дудакову зеленый свет.       — Это если уже не притоптала своими выходками. — эмоционально выставив палец, тренер чуть ли не взлетел вместе со стулом. Столько в нем прибавилось энергии и сил. — Говорил я, что надо раньше её выставлять.       Наконец, вступился и молчаливый, но тревожный тренер, продолжающий мерить кабинет шагами. На этот раз он зашагал в сторону стола, у которого разместились его коллеги. Медленно, в такт своему прежнему темпу, но по выражению лица было видно, как ярко он видел свою мысль и как сильно хотел чтобы её тоже рассмотрели.       — Ну и выставили бы мы Кравчук чуть раньше, да даже сейчас, — неожиданно восхищенно оживился тот, — кто ее потянет на себя? Разве кто-то из наших тренеров, включая Плющенко, захочет себе проблем? Её потянут в Америку. Там у них дефицит призовых мест у девушек, нужны ненормальные, наивные детишки, все пытающиеся что-то кому-то доказать. Думаете, федерация такое допустит? Она уже за предложение и нашу просьбу все привилегии поснимает.       Вновь потянулось молчание. Не прерывал его и Дудаков, против мнения которого высказался Глейхенгауз. В словах обоих тренера, как находила Тутберидзе, была массивная доля правды, но они были равны, поэтому мозговой штурм чуть затянулся. Словно на чаше весов, за исключение и против исключения шатко держались на одном уровне, наверняка, вызывая мандраж у Арины, впечатавшейся в стену на диванчике в коридоре. Она не слышала почти ничего, просто знала, что от того, что происходит в тренерской зависит вся её жизнь.       Оставят — возненавидят ещё больше, навешают массу ограничений, выделят красным кругом, как самую худшую и находящуюся под прицелом внимания и, конечно же, потребуют компенсацию себе, Соне, Федерации, родителям Сони. Но этот вариант был более презентабельным. Страдать было спокойнее и уютнее, чем шляется «спортивной сиротой» между катками, не зная куда пристроиться.       Выгонят — она не вернется домой. Казалось, единственное, чем мама гордилась по отношению дочери, являлось ее принадлежность группе Этери Георгиевны Тутберидзе — Великому тренеру. Её мало интересовал сам процесс, важны были только медали, титулы, успехи, приземленные и выкатанные ультра-си, признание. Об этом она, чуть приподняв голову, рассказывала своим подругам и новым знакомым на модных вечерах, получая восторженные вздохи и внимание. Легко представить, что станет с ней, когда Кравчук вернется со стопкой документов и сообщением об отчислении. К тому же, не дай Бог узнает причину, хотя будь то лень, непослушание или слитые на её имя сточенные коньки — Арина виновата и вместо прежних едких замечаний она получит вскрытую ненависть.       Куда пойдет, к кому пойдёт, как пойдет? Сама не знает. Ненависть и волнение, отдающееся неритмичными дерганиями сердца, заполнили ее доверху, застилая глаза черной, щиплющей пеленой. Слизистая намокала, так и норовя выбить стекляшку и вылиться соленной жидкостью отчаяния по холодным щекам.       Вообще, было невозможно думать и чувствовать. Арина находилась в прострации, где тело её было замуровано в бетон, содрогалось там, пока легкие напоследок выплевывали из себя кислород, специально не давая ему пройти. Не тревожило ни больное бедро после сегодняшней попытки четверного акселя, ни часто жужжающий телефон, сообщающий о множестве пришедших сообщений.       Желание было одно — только бы эта пытка незнанием закончилась хоть как-то.       — Дожили. — буркнула главный тренер, резко дергая головой в стороны. Губы ее сложились в тонкую полоску вновь накативших эмоций. — Мы не можем выгнать спортсмена, только потому-что она нужна кому-то там в Америке.       — А что удивляться? — не менее «довольно» вскинул руки Дудаков. — Эти сборы не могли привести к чему-то хорошему, я же говорил. Еще эта семейка. Предлагал же: «Давайте ей дополнительные устроим: кроссы, подкачки, заминки, хореографию. Мне же не сложно, а ребенок дурью страдать не будет, шататься по всем сборным, а своей потом коньки стачивать.» Отвратительно, фу. — Сергей Викторович сморщился, крайне натурально демонстрируя свою неприязнь даже к ее имени.       — Если так рассуждать, то там и корейская сборная потянет, — вмешалась Этери Георгиевна. — Не видели разве? Все паблики разом загудели: «Чха и Кравчук». Вот, правда, заняться нечем. Зла на хватает. Нет бы работать, не покладая рук — нет, мы будем в отношения играть, а потом херней страдать. Куда родители смотрят?       — Да поздно, эта мерзость уже воспиталась. — вскочив со своего места, Сергей Викторович ударил по столу.       Мерзость. — тянулось в голове, эхом разбивая барабанные перепонки.       Равнодушие на лице дало трещины, с хрустом разделяясь на множество острых кусочков. Они обязательно осыпятся к ногам, неприятно ноющим после тренировочного дня, озноб перерастет в жар и ломку всего тела. Просто, не сейчас, когда вся она свернулась, словно кровь от яда, прижав к себе трясущиеся руки, пытаясь мышечной болью перебить внутреннюю, а когда перед ней встанет её карательный суд, определяемый её будущее, её жизнь и наличие её.       Погорячившийся тренер почти сразу осознал свою импульсивный промах. Он поспешил направиться к выходу, чтобы лицом к лицу переговорить с объектом его ненависти, однако, нервы и ярость кипела в нем до сих пор. Взгляды остальных тренеров участливо сопровождали его к двери, за которой сидела Кравчук, но постоянно пытались намекнуть о переборе. Абсолютно все попытки достучаться до Дудакова выходили бесполезными и приходилось смирится, ждать продолжения и исхода. Тутберидзе сама поняла, что сейчас в большей части решает не она.       Арина осталась.       С тропинки, украшенной многочисленными копьями, стрелами, костями и кровью, её не свели, напротив, поставили на колени. Спортсменка была зачислена на испытательный срок, за который от неё не должны были поступать никакие неприятности, скандалы или уклонения от тренировочного процесса. Отныне она добровольно подписалась под владения собой тренерами, вхождение в упряжку знаменитой, характерной для данного штаба тройки.       Фаворитка Аделия, идеально выкатывающая четыре четверных и вставляющая пятый, обладающая неплохими компонентами и вниманием публики, которую не могли лишить грандиозного шоу «Петросян VS Кравчук», пришедшая на замену Акатьевой Даша, идеально выполняющая свою работу — золотой середины, сочетая в себе и сложный контент, и высокую катабельность, но получившая дельного внимания от тренеров только после прихода последней, Арины.       Основной целью подобного эксперимента над нервной системой спортсменок заключалась не обыкновенной конкурентности, а в ненависти, что расцветала между Петросян и Кравчук, как лесной пожар, и осторожностью, трепетом в отношениях Даши и Арины.       Все, без исключения знают о варившимся взаимном желании Аделии и Кравчук друг друга перерезать. Без разницы как, чем, когда, лишь бы добраться до горла без свидетелей — настолько яд растворил всю сознательность и гуманность в голове младшей. Ей бы сил и смелости набраться и она убьет Петросян. Безжалостно втыкая нож в грудь двадцатый раз, наслаждаясь кровавыми реками и застывшим на лице фигуристки страхом, убить и выкинуть тело. Пусть почувствует как это — мертвой лежать вдали от всех ненавистной, истеричной дурой, попавшей во всю эту хрень лишь из-за своей глупости и идиотской характерности.       Но это лишь мечты. Они проявляются и тлеют спонтанно, особенно часто по дороге из Москвы в Омск, на Чемпионат России.       — Ты как? — неожиданно подобравшись к Арине поближе, обращается Семененко.       Его, кажется, за исключением Садковой, наблюдавшей за этими изменениями в стабильном порядке, одного так взволновала посеревшая кожа и светившиеся на ней ярко-фиолетовые, почти черные округи под глазами. К сожалению, очень не вовремя — ответом стало механическое сжимание пальцев в кулак, кивок Даши и спешное отдаление от фигуриста.        Знакомые в ней чувства ответственности, страха и ненависти просыпались после ФГП, на котором потухли также резко, как появились, — в пледе Ильи Малинина ночью после произвольных мужчин, в его осторожных, мягких поглаживаний пальцем по тыльной стороне ладони. От этого становилось ещё хуже, чего так боялась Садкова, знавшая и поспешившая вслед за подругой. Арина стояла на краю пропасти — Даша стояла рядом, и край больше не казался краем. Только конец бесконечно маячил перед глазами старшей, что Садкова не могла отогнать ни-чем.       — Она же у нас больная, ты не знал? — по-змеиному улыбнулась Аделия, пристраиваясь к Жене. — Вечно бедная, несчастная, страдает, видишь ли. Это же не невинным ноги ломать.       Семененко мгновенно остановился, сначала всматриваясь в уверенное лицо Петросян, на котором уже стандартно горели черные, острые стрелки и алые губы, а затем на обернувшуюся Арину, вид которой, действительно, олицетворял лишь готовность и желание убивать. Он все понял, ровно также, как рядом идущий Гуменник. Пусть они не обменялись словами глубокого разочарования и злости на Кравчук, но взгляды их были многословны и беспощадны.       Все так боялись за Акатьеву.       Глаз непроизвольно дернулся, изучая выражение лица одиночников, не без ненависти проходящих мимо. Казалось, они готовы были сами испортить ей коньки, вырвать с болтами лезвия, свернуть ей шею, но сдержались толи от мудрости и выработанной выдержки, толи от нежелания вмешиваться и быть как-либо связанными с ней, с отвратительной Кравчук. Ей оставалось просто смотреть вслед спортсменам, зная, что ни Женя, ни Петя не смягчаться до конца, даже не постараются выслушать её правду.       Зато Аделия ликовала, победно подмигивая. Кравчук её убьет, убила бы сейчас, но за плечо крепко схватила Даша, оттягивая подругу на себя.       И Арина ненавидит.       Не-на-ви-дет.       — Пойдем лучше пройдемся, — постаралась отвлечь Садкова.       Голос у неё мягче, чем лепестки самых роскошных цветов. Он убаюкивал её часто по вечерам, когда под ухом лежал телефон и Даша, словно крестная фея, как в детстве не делала мама, читала Арине разные книги: от учебника по обществу до Мастера и Маргариты. У Кравчук часто выступали слёзы, неконтролируемые и текущие, кажется, даже во сне, но присутствие человека, заботившегося о ней, даже так виртуально, играло положительную роль. Спортсменка осталась жива только из-за четырех часов сна, в которые погружалась, пока телефон был теплый. Они были светом в темной комнате.       Возможно, это все вызвало привыкание, ведь теперь мозг на подсознании беспрекословно слушает Дашу. Старается терпеть, если она просит, уходить, не смотреть, да и была в этом польза. Импульсивной, ненавидящей все и всех Арине нужен был кто-то, кто мог бы контролировать её и останавливать, если дело доходило до границы её испытательного срока и принадлежность команде Тутберидзе вставала под угрозу.       Дашу она очень любила.       Садкова походила на ангела. Светлая, теплая кожа не была ослепительной или искусственной, наоборот, была олицетворением чистоты. Мягкие волосы, которые девочка так любила распускать, изысканными волнами спускались на лицо, плечи. Да и вся Даша, в целом, была невероятно красивой. Девичья нежность, изящество, грация и солнечность — все в подруге было прекрасно. Не было сторон, в который Даша была бы некрасивой, «не очень» и отталкивающей.       И Арина, вписавшая свое имя строку рядом с ненавистью, завистью и ревностью, не питала к Садковой чего-то, что почувствовала бы рядом с другой такой «идеальной» — она восхищалась.       Младшая росла, при чем, как морально и физически, так и в спортивных навыках. Она, в отличии от подруги, начала походить на шестнадцатилетнюю девушку, полюбила новый, более взрослый и осознанный взгляд на жизнь и старалась ему соответствовать. Арина была в восторге, когда увидела изменившееся после сбор в Америке прыжки подруги. Они были на каком-то запредельном уровне красоты. Да и вообще, Садкова на льду смотрелась потрясающе.       Не менее сильно Кравчук восхищалась её силой и выдержкой. Даже будучи такой «сформированной», длинноногой и терпящей из-за этого немало трудностей, боли, Даша продолжала добиваться, оставалась живой.       Пусть это будет неправильно, аморально и как раз подчеркнет её статус монстра, погубившего Акатьеву, но тому, что на ее месте Даша Арина была безгранично рада.       Проигрывать короткую Даше было не так больно, как проигрывать Аделии или Соне. Вернее, было и убийственно сильно, но радость и гордость за подругу, улыбающейся и светившейся на пресс-конференции была прикрывали кровоточащие раны.       Их не залечит Садкова, как бы не старалась, пусть, пластыри и сохраняли порезы, дыры в чистоте. Здесь нужен особый антибиотик, отдающий шоколадным послевкусием, согревающий до плавления льда внутри организма и помогающий дышать. Но он очень редкий, очень дорогой — настолько, что Кравчук не может себе позволить даже думать о том, что было бы с ней, если бы доза смешалась с кровью.       Даша знала это чудо. Пожалуй, ей одной был доверен диалог с Чха, в котором навязанные предостережения Малинина сбывались один за один. Он — мерзавец.       Нечего скрывать — Даша разговаривала с Ильей чаще, чем с мамой за все время соревнований. Главной темой их разговора стала Арина, недоступная для одного и самая приближенная для другой. Она рассказывала все: и о шатком положении, в котором Кравчук сейчас находится, и о недавней ссоре с Чха из-за шести четверных, о тренировках, о настроении, о состоянии, в целом. Илья слушал молча — слов не хватало, но каждый раз просил одну ее не оставлять, ночью по возможности что-то говорить, оберегать. И да, Садкова сама прекрасно все понимала и инициативно делала, но одни и те же наставления из раза в раз слушала с глубокой внимательностью и долго прокручивала в голове.       К одному стала в голове приходить — Илья её один любит.       При чем настолько бескорыстно. Даша иногда после тренировок рычала, если Арине необходимо было съязвить, швырнуть что-то, пихнуть, а Илья даже после всего, в чем Кравчук раскаивалась подруге и нет, не отворачивался, не то что не пинал в ответ. Ведь, то, что приходилось и приходиться терпеть ему намного тяжелее какого-то раздражения и агрессии. И ей бы очень хотелось, чтоб Малинин получил за это, то, чего так вдохновенно хочет.       Арина проигрывает Чемпионат России с треском и бронзовым диском на шее, что душил ее в ванне своими бликами и слезами, смешивающимися со стрелками и тушью. Она заслуженно уступает Аделии и Даше, развалив свой контент в хлам.       Падает с сальхова, делает помарку на риттбергере, падает с флипа и еле вытягивает каскад 4Lz+3T, на первом прыжке касаясь рукой льда — разваливается полностью, нервозно выскакивая со льда, где трясется вся, как осиновый лист, непроизвольно дергаеь рукой замок кофты, взятой с борта, ведь тренеры, закатив глаза поспешили отдалиться и отдышаться не может, жадно хватая воздух резкими вздохами.       Беда не приходит одна? Верно.       У Аделии сломан ботинок.       Известно это становится почти сразу после проката победительницы, но только сама Арина видела, заходящую на лестничную клетку Петросян и её идеальность проката. Хорошая тактика Аделии = очередное окунание лица в грязь.       Тренеры сверлят душу своими взглядами, люди в соц.сетях обсуждают периодичность, естественно, навязывая свои предположения и догадки кто же этот лжец и кто же следующий, журналисты душат на конференциях допросами о причасти к этой цепочке, требуя комментариев.       Кравчук знает - она не выберется.       Её снова выставили мразью.       Единственное, что в жизни Кравчук оказалось стабильным это окружающее её дерьмо. Бронзовая медаль Чемпионата России сменилась серебряной Чемпионата Европы, и все также — жалкая попытка кому-то там что-то доказать. Сломанный ботинок Аделии на порванный шнурок Даши, простить который Арина себе не может.       Она не защитила, ту, что рисковала и влезла во все это из-за самой Кравчук. Если бы не она, если бы не их ссоры с Аделией, то не было ни травмы Сони, не нечестной бронзы Даши в Европе.       И пусть, Садкова слишком верила Арине - не пошла к тренерам, скрыла это от них, как могла, но слухи уже поползли. Подруги даже знают откуда, зачем, для чего, но сделать Арина ничего не может.       Её снова окунули в грязь.       Но на этот раз впутывая слишком близкого человека, за которого потом придется платить - Арина клянется.       Она работала, честно. Каждый день срывала с ног болтающиеся куски содранной кожи, натягивала тейпы, взвешивалась, с арены выползала последней, напрыгивая и качалась в зале, со льда выходила с привычной черной завесой перед глазами, украшенной разноцветными фонариками, ориентируясь скорее на ощупь, нежели на чувство себя в пространстве — ей же надо быть лучший. Ей нужны шесть четверных, золото больше, чем вся эта жизнь.       А нужна ли она?       Её же запомнят лишь как слабую, трусливую, наглую и заносчивую ученицу Тутберидзе, на подобии Косторной и Трусовой, монстром, убивающим карьеры своих одногруппниц. Она же так и останется тенью чьих то идей, своей мечты и цели. Как Арину её запомнят люди, численность которых можно на пальцах пересчитать. Наверное, это будет Даша и… Илья.       А может просто Даша. Ведь, Надежды и ожидания Малинина она могла также не оправдать, как Джуна, с которым перед показательными ЧЕ снова случилась перепалка.       — Ты ведешь себя глупо, не позорься. Меня не позорь. — кричал Чха в трубку, от чего руки мгновенно леденили, а воздух снова пропадал.       Может и Илья её такой же считает, а то ещё хуже. Он же Бог четверных, гений, победитель, хоть и сражающийся с риттбергером, как самый выносливый и сильный, но человек. Поэтому, Арина на звонки, поступавшие, как после короткой, и произвольной, так и три дня после чемпионата, не отвечала, а сообщения, начало которых приходилось на начало ЧР, так и остались непрочитанными, лежали в красной точечке с цифрой 56+ над телеграмом и 23+ над инстаграмом.       После Европы, на банкете, пристроившись к Саше Салевко и Нике Эгадзе, Арина чуть переборщила с алкоголем на первый раз. Когда на столе почти каждый день стоял бокал белого сухого и клубника в шоколаде — вино не казалось таким опьяняющим, что уж говорить про шампанское. Ожидания разошлись с реальностью.        И да, она не валялась в лифте, не ползла в коридоре, просто вяло перебирала ногами к номеру, прикрывала глаза от головной боли и яркого освещения коридора отеля. Самое страшное заключалось не в том, что вид её не особо изменялся от трезвого, а в том, что она взяла звонок от Ильи.       — Ариша, ты взяла! — восхищено воскликнул Малинин по ту сторону телефона, наверняка ещё и подпрыгивая и глаза округляя по пять копеек.       Зачем она это сделала? Сама ответить не может и не сможет завтра. Может просто не рассмотрела от кого идёт вызов, а может просто хотела это сделать ещё с конца ФГП и только сейчас, от большого отчаяния осмелилась? Может. Но все это было ужасно.       Упасть на кровать, держа у уха телефон и не имея сил что-либо ответить, не сбросить, а терпеливо ждать, скажет ли что-то ещё Илья, желать услышать его — все было так неправильно по отношению к Чха, его просьбам. Хотя, наверное, сейчас было плевать.       Да, точно.       Арине, потерявшей все за пару месяцев, удушенной серебром и бронзой, избитой попытками шестиквадовки, прозванной бесчеловечным монстром и лживой боявшейся проиграть тварью собственной сборной и находящейся под прицелом тренерского штаба, было все равно кем еще она станет. Знает, что для Чха не измениться почти, все также будет глупой, наивной, заносчивой. А об этом звонке он не узнает, — вот такая она плохая.       — Как ты? — у Арины непроизвольно выступили слёзы, сжало шею и заколол кончик носа, пророча неизбежный поток солоноватой жидкости по лицу.       — Я скучаю по тебе, — Кравчук тяжело глотнула, сдирая, наверняка, слой эпителия в горле. — наверное, ты сбросишь сейчас, но хочу успеть тебе сказать, что очень.       Арину вдавили в кровать, по крайней мере вес грудной клетки создавал подобные ощущения. Она не знает как лучше: пытаться вдохнуть поглубже или ждать пока сломаются ребра, принимая неизбежное, как неизбежное. Спонтанно выбирает первое, продолжая свои состязания с давящей атмосферой только потому, что хотела, как можно больше услышать Илью, пусть его голос, его слова и её ощущения, которыми они подкреплялись были убийственными.       — Ты молодец! Не знаю откуда у тебя столько сил, чтобы бороться и не отступать. Я бы так не смог, — усмехается чуть, но спортсменка больше, чем уверена, что это нервозное и он голову дернул в сторону. — Скоро все у тебя получится, на ЧМ сделаешь эти шесть четверных и выиграешь. Я верю в тебя. — перед глазами все поплыло по призмой слез. — Не знаю, что у вас там случилось в сборной и тренерами, ты только держись пожалуйста. Не читай ничего, не смотри, ладно? — и он даже остановился, в ответ получая всхлип вместо «да/нет» или мычания. — Не сбрасывай прошу, мне очень надо тебе признаться.       Арина физически этого не могла сделать. Рука приросла к уху, прижимая телефон как можно сильнее. Чтобы сейчас не сказал Илья — она дослушает. Чтобы он от неё не ждал — она не ответит. Возможно, война со здравым смыслом все еще велась.       — Прости меня пожалуйста, я должен был тебе сказать ещё в прошлом году, не должен был довести до такого состояния, но я струсил. Мне нет оправдания и я пойму, если ты не захочешь меня знать, но ты должна это услышать. — сердце билось со скоростью произношения каждого слова — ритмично, но совсем не быстро. — Джун поспорил на тебя с Сашей Селевко, что ты будешь его девушкой ещё в начале прошлого сезона и должен был бросить в конце, но ты снялась со всего.       Непроизвольно поджались губы, брови на хмурились, а слёзы впитались в красную кожу. Она доверяет Илье, но верит ли в подобные идиотские шутки? Нет, и вынуждена согласиться с Чха, что Малинин псих и неадекват. Над таким не шутят, особенно в их положении, когда каждый шаг может стать последним.       — Ты не веришь, я знаю. — на этот раз тяжело глотает дрожащий от судорог фигурист. — Ладно, я не буду тебя заставлять расстаться с ним прямо сейчас, просто прошу — будь осторожна. Ты мне, как никто важна. Я очень хочу, чтобы ты была счастлива, прости.       Важна?       Её кидает в жар.       — Я очень хочу чтобы все было хотя бы, как раньше. И чтоб ты ещё когда-то взяла звонок или прочитала сообщения, спасибо за это.       Он просто больной, — успокаивает себя Кравчук, содрогаясь снова. Но неправильность и лживость, которое она чувствовала от общения с ним добивала последние нервные клетки. Лежит, слушая приятный ушам бред, а так и не отписалось Чха о вечере. Какая же она шлюха.       Дура.       Действительно, мерзость.       — Риш, — снова мягко обращается Илья с другой части планеты. И этот голос, сокращение имени, сам друг — все, словно мягкое, теплое одеяло укрывало с головой, даря незабываемые, редкие ощущения, сопровождаемые постоянным нервным тиком. — Я всегда буду с тобой, как бы ты не поступила — я буду за тебя. Ты мне важна. Если захочешь, пиши пожалуйста, звони. Я все сделаю.       Внутри разорвалось все.       Арина важна… важна Илье, которого хуже остальных отталкивала, игнорировала, бросала. Это Илья готов сделать все, что неоднократно доказывал. Это, мать его, Илья звонит ей и даже сейчас, когда собственные родители не могут её видеть, спрашивая как она.       Это Илья…       Это друг.       Арина сбрасывает.