Спасение от (пустоты) любви

      — Ой, ты уже? — Петросян удивленно воскликнула, поднимая брови и округляя и без того крайне заметные глаза.       Акатьева, еле заметно цокнувшая, уже давно вспотела, дожидаясь подругу в душном коридоре. Номер больше не казался ей прохладным или зябким, что постоянно заставляло её ворчать на Кравчук, напротив любившую комнатную температуру не выше восемнадцати градусов и зачастую открывавшую окна настежь, пока не очень то дружелюбные и приятные соседки убегали в неизвестном ей направлении.        Соня боролась с желанием подойти и открыть хотя бы форточку, у которой бы разместилась, пока Петросян бегала от шкафа к ванной и от ванной к шкафу, только вот принципиальная гордость, неожиданно прородившаяся в ней не давала этого сделать. Арина же, поджавшая колени к груди, искоса смотрит, поднимая взгляд от телефона на торопящихся девочек — ещё подумает, что права, а этого допустить нельзя. Напротив, найти бы что-нибудь, чтобы снова ткнуть носом младшую, да только непринужденный вид спортсменки, на сегодняшнее утро выбравшей спокойствие и равнодушие, словно, это могло заменить ночной сон, надежд не оставлял.       — Сейчас, Сонь, сейчас, — торопливо протараторила Аделия, вновь прибегая в коридор на этот раз в поисках куртки.       — Мда, и это она вчера говорила: «ложись раньше, а то проспишь». Сама то валялась в тепленькой кроватке. — едко подметила Акатьева, все также вдохновенно не отводящая глаз от окна.       — Да я же говорю, сейчас, сейчас, у нас же тут принцесса чемоданы свои раскидала. — Соня, наверняка, ликовала на этот раз восторженно глядя на «рычавшее» лицо Кравчук и ненавидящий взгляд на Петросян, испепеляющий все желание провести хотя бы один день без ярости на все и всех и неконтролируемого гнева.       Каторжные тренировки между этапами гран-при, сами этапы, бессонница, голод, одиночество, которого фигуристка, как оказалось, боялась больше всего в жизни, да и просто нахождение в одном помещении с Соней и Аделией — всё доводило до пика ненависти. Подобно цепи, «верные» друзья, привязавшиеся к ней, вбитые в кровь многочисленными падениями испытания на выносливость сковали тело до хруста в суставах и забитых мышц.       Всем казалось, с возрастом Арина станет мудрее, внимательнее, опытнее — перестанет драть на себе волосы, пытаясь в потоках юношеского максимализма что-то кому-то доказать. Все ждали, что новый сезон, начавшийся с неплохой тактики сбережения сил, станет для спортсменки наукой, создающей из нее уравновешенного, смиренного человека системы. Только все эти планки, поставленные не ею — другими, стали для неё вакуумом всего невыносимого, эпицентром ада.       Шесть четверных — интересная цель, о которой многие стали догадываться по пятиквадовке на этапах, для девочки ненавидящей проигрыши. Пойти на это равнялось преждевременному согласию на вторые и третье места, крупные ошибки в прокатах и непрекращающуюся даже ночью борьбу.       Верила ли она в хорошо сложившийся сезон в её карьере? Определенно, нет. Да так и не было вовсе, она ступила на не стоптанную тропинку, сразу же погрязая в болоте всеобщего непонимание её, осуждения, издевок. Дорога Ильи Малинина — не изученная кладезь трупов, всех тех, кто полетел на свет всеобщей любви и успеха, забывая про жуткие сражения по дороге, которые наврядли вынес бы любой человек. Тренировки это только доказывали.       Она много ошибалась, выжигала себя до последнего обугленного уголька на тренировках, когда все физические возможности тела сводились к рассматриванию потолка, окрашенного разноцветными пятнами, блестками и искорками, судороге по всему организму и мычанию на просьбы охранника освободить зал. Но заново не загоралась, закрывая глаза ночью и спя, как все нормальные люди по шесть — десять часов. Её тайминг ограничивался короткими, пятиминутными погружениями в омут, в сумме складывающие по два-три часа.       Арина определенно изголодалась по времени, когда с двумя квадами можно было выиграть и не чувствовать вину, за то, что их было не пять, не шесть. Сейчас желудок, давно не видящий здорового рациона и полноценной еды, сожрет её изнутри за подобные послабления. Будет расщеплять медленно и мучительно, до слез смешанной злобы и беспомощности.       Загнала себя в строгие, железные, проводящие ток рамки, за которые выйти было равносильно долгим мучениям. При чем, выход из них был один — вперед, к рекордам, титулам, победам, но ни давал и шагу вступить в бок или назад.       Кравчук варилась в постоянной ярости, ненавидя это ровно также, как и все остальное: будь то нитка, вылезшая из одежды или фигурное катание, выжимающее из неё все соки. Эмоциональный интеллект атрофировался, оставляя спортсменке только то, что она, по видимому заслужила за все свои импульсивные выпады. И если ненавидеть Соню с Аделией, себя и тренеров было вполне нормально и обыкновенно, то чем это заслужила Даша, постоянно прощавшая «отстань» и прочие едкие фразы, Илья и Джун, которые должны были приехать сегодня, она не знала. Ровно также, как бороться с этим.       — Вы же вроде торопились? — не сдержалась младшая, выглядывая из собственных колен на недовольные лица соседок. — Так съебитесь от сюда поскорее.       Со всей силы сжав зубы и телефон в руках, Кравчук вновь уставилась в дисплей. Как бы не изображала она внимательность при прочтении очередного прогноза на ФГП, выставленный каким-то японцем в инстаграме, мысли были совершенно в другом месте — перед озлобленными спортсменками, собравшими кулаки.        Очевидно, никому из находившихся в точно разогревшейся комнате, не было комфортно жить в одном помещении, и если скооперирующиеся против Кравчук Соня и Аделия не были против присутствия друг-друга, то Арину всячески пытались заставить сбежать. Неизвестно кому именно пришла идея поселить их вместе, было ли это целенаправленным методом воспитания в них конкуренции тренеров или федерация и так потратившая неплохие деньги и разместившая всех своих фигуристов на полтора дня раньше остальных сборных — неизвестно. Но всеобщим оправданием на данный момент становилась ужаснейшая ошибка.       — Прям не терпится загнать сюда Джуна, Илью или с кем ты там ещё? — неожиданно, возможно, даже для самой себя, выступила Акатьева, задевая гордость, настолько, что Арина выпрыгнула а кровати по направлению к спортсменкам.       — Тебя — лицемерную, лживую идиотку это интересовать не должно, понятно? — Кравчук готова была задушить, горло свернуть, но один подобный тон стал фатальным для Сони, не выработавший иммунитет к подобному.       Акатьева через пару секунд вылетела из номера, даже не закрывая двери, на что Петросян лишь окинула Арину ненавистью, разбавляя её сегодняшний серый вид ярко- красным. Вскоре, и она поспешила за подругой, чему оставшаяся одна фигуристка была беспредельно рада.       Запланированные официальные тренировки начинались только завтра, однако тренировочный лед пустовал, дать спортсмен отдохнуть один день и отвыкнуть от труда никто не хотел, да и федерация безумно хотела видеть пьедестал, полностью состоящий из российских спортсменов, поэтому на телефон каждому члену команды, не считая танцы и спортивные пары, пришло неожиданное уведомление: «В 17:00 на тренировочной арене, раздевалка для всех 1В, кто не придет — будет отрабатывать сфп вместо ужина».       Мило, — хмыкнула Арина, наблюдая за тем, как рушатся все планы о встрече Джуна и может быть, если успеет оставить Корейскую сборную, Американской команды. Но теперь, когда сообщение от Этери Георгиевны висело перед глазами в чате группы «ФГП24» не о каких приветствиях речи не шло. Сфп не особо манило, даже с тем учетом, что Кравчук уже давно отменила для себя ужин. Но чувство вины перед Чха все-таки появилось, поэтому она решила мгновенно отписаться старшему о своем отсутствии, даже если не прочитает и ещё в самолете.       Тренировки проходили стабильно на грани самоубийства, а некоторые попытки сальхова, выполненные на особом, ещё более откровенном яростном всплеске, походили на попытку искалечиться до начала соревнования, чтобы, вдобавок к остальным, волна страха, волнения и обязанности выиграть не сбила её с ног окончательно. Так считали и остальные, подошедшие фигуристы, тренеры и персонал различных сборных.       — Привет, Арин, — неожиданно, даже заставив дернуться пылающую гневом спортсменку, остановил после льда Роман Александрович.       Пожалуй, будь на месте доброжелательно улыбающегося Скорнякова, кто бы иной, Кравчук бы давно не сдержала себя, выплескивая весь яд, в ней накопившийся. Наверняка бы кричала, может, даже ударила, если бы этот некто посмел, как тренер выступить вперед, на встречу ей.       Но Роману Александровичу Арина преданна и благодарна за то, что может в этом году претендовать на первое место и чистые прокаты, если будет больше работать. Да и увидеть тренера, спустя почти два месяца было безумно приятно. Он дарил ощущение порядка, правильности, что все, как оно есть и должно быть. Придавал атмосферу домашнего вечера у Садковой, когда мама той готовила превосходный ужин, сама Даша доставала свой специальный плед и протягивала в руки черный, холодный чай -только такой пила старшая. Среди людей, смотрящих ей в затылок, словно намечая, куда будут стрелять, появился Роман Александрович, приводивший с собой не просто Илью, но и ряд наилучших Арининых воспитаний, чувств.       — Здравствуйте, — стараясь выпустить весь пар ненависти за грязный прокат, падения и недостаточно идеальные компоненты, кивнула младшая.       — Как ты? Борешься, я вижу? — Скорняков один из немногих по неизвестным причинам считал Кравчук достаточной умной и серьезной, что демонстрировал постоянным рукопожатием.       Это приятно возвышало, мотивировало, чего в последнее время не хватало от слова совсем.       — Спасибо, хорошо, — кивает младшая, даже изобразив милость и учтивость впервые за несколько месяцев в разговоре с кем-либо кроме Джуна. — Да, приходится иногда.       — И как успехи? Видимо, вы задумались о шести четверных уже здесь. — дружелюбно продолжил Скорняков.       Роман Александрович умело прощупывал почву, пользуясь своей привилегией — доверием. Уставшая, замученная и изо всех сил погрузившаяся в натягивание на себя вежливости и любезности спортсменка не заметила, как уверенно и откровенно изучают её чужие глаза, дополняя в голове заметки о том, насколько фигуристка изжила себя за время непрерывной работы с последнего её этапа до этого долгожданного финала.       Мужчина делал это профессионально, не вызывая подозрений и не привлекая внимания, но получаемые сведения были крайне точными и важными. Арина вздыхает, чуть отворачиваясь и на секунду отбрасывая улыбку в угол, куда направила свой пустой, утомленный взгляд. Илье было бы интересно изучить все это самостоятельно, если бы Арина не спешила сперва к Чха, лишь потом, если останется время, добираясь до друга, но Роман Александрович наблюдения проводил независимо от сына, для собственного анализа.       Лицо, да и как все тело, что видно, по сильно болтающейся кофте Федерации, осунулось еще больше, подчеркивая острый подбородок, вены на шее, увеличивая глаза в два раза и окрашивая тонкие губы в синеватый оттенок. Глаза смотрели куда-то сквозь, изможденно представляя свой завтрашний тренировочный день, ни чем не отличающийся от тысячи других. Синяки под глазами даже на посеревшей коже светились фиолетово-зелеными огнями, выделяя полопавшиеся от нагрузок и бессонных ночей капилляры. Обессиленное тело иногда неконтролируемо дергалось, а кисти, принимающее к себе салфетницу и вовсе безостановочно тряслись.       — Пора. — вновь кивает младшая, подбирая нижнюю губу, чтобы что есть силы проникнуть в них зубами. — Уже все усложнились.       — Ладно, ты спешишь, не буду задерживать. — хоть, Кравчук и была в восторге от ещё более приблизившейся встречи с Чха, такая зоркость тренера её напрягла. — Сил тебе, если что — обращайся.       — Спасибо, — напоследок ещё раз кивнула фигуристка, так и не заметив за собой явный тик головы и на максимально позволяемой скорости сейчас поспешила в раздевалку.       Джун вроде не особо расстроился или разозлился, если судить по многозначному «ок» в чате. В случае если бы он держал обиду на младшую, то непременно бы отказался от встречи вообще, говоря о том, что устал и пойдёт отдыхать в номер, хотя на самом деле, так поступал он крайне редко, чаще шел с друзьями или сборной прогуляться, поиграть в карты — его поведение и язык Арина выучила прекрасно.       Чха просто такой человек. Его темп речи, манера, привычки — все походило на высоко-аристократичную закалку и шло вразрез с Ариной. У него всегда была бледная кожа, при чем именно белая, с голубым отливом, а не тепло-молочная, как у Ильи. Черные глаза, в которых терялся зрачок всегда смотрели сквозь, считывали лучше рентгена, но всегда были чуть прикрыты, из-за чего об эмоциях и мыслях спортсмена было почти невозможно догадаться. Плавные черты лица разбавляли строгость, придавая всеми видимую красоту и привлекательность внешности холодного, как физически, так и морально, фигуриста.       Не только внешняя приятная глазу оболочка делала Чха вышей знатью, пусть она и собирала все частицы этого пазла воедино, обрамляя картину серебряной рамкой. Джун часто молчал и мало двигался. Одним из пунктов воспитания знати являлось обучение даже самого неусидчивого и вспыльчивого ребенка хладнокровию, терпению и невозмутимости. Все это было не просто присуще корейцу — он, буквально, олицетворял этот образ.       Кравчук с безучастием самых близких людей в своей жизни смирилась очень давно, ещё когда переживала из-за отсутствия мамы на детских праздниках или папы на дне рождении. Эта привычка не было плохой: она не смущала, не тревожила, напротив, так Арина научилась держать контроль даже в самых стрессовых и, как казалось, безвыходных ситуациях. Поэтому, когда Чха не набросился на неё с расспросами после проигрыша на этапе в прошлом году, она ликовала — никто не пытался влезть в её механизм выдержки. Такую «свободу», данную старшим фигуристка признавала.       Джун мало говорит и рассказывает про себя. Это смущало сначала, ведь, Кравчук наоборот желала познакомиться и узнать новоиспеченного друга получше, но чем больше совместного времени проходило, чем больше минут заливающейся в уши тишины протекало, тем больше Арина привыкала и влюблялась в эту пустоту. Она ей очень часто напоминала свою, находящуюся за прикрытиями ребер в стеклянной потрескавшейся банке. Иногда неприятно царапала легкие, если голова полностью погружалась в муть своих мыслей, но тогда фигуристка, подскакивая с места, неслась к себе, заваливалась в ванную и под шумные потоки воды всхлипывала до рассвета.       Нужно отдать должное. Он любил равноправие, которое вечно пыталась доказать сама девочка. Если молчит один — молчит другой, если терпит один — терпит другой, если страдает один — страдает… ну почти другой. Просто, Арина не хотела чтобы Чха страдал, поэтому из-за всех сил пыталась скрыть то, что мучило до удушения. Это было просто.       Он ей доказал, что любить её можно. И не за четверные, ведь сам их в большом количестве, особенно у собственной девушки презирал. Мол, для мальчиков это, и то не для всех, а попытки показать себя сильной — позор. Но только с этим фигуристка поработать пока не смогла — возрастающая конкуренция и тренеры требовали от неё выход за систему, доказательство своей силы и выносливости, а проигрыш она себе бы не простила ни за что. Убилась бы быстрее, чем доковыляла до теперь не смотрящего её прокаты вообще Чха. Больно, плохо, но она исправиться, как только выиграет Олимпиаду и тогда будет идеальной.       Арина уже стала больше молчать, меньше кричать и пытаться ответить каждому, кто откроет рот в её сторону или сторону её близких. Она сама уже поменяла свой чуть смуглый оттенок кожи на серо-зеленый, мягкие детские черты на острые, взгляд на более взрослый, а работу над компонентами больше. Остудила свой характер, да и в целом себя до минусовых градусов тела. Перестала быть тем огненным, неконтролируемым вихрем, что пугал всех прохожих. И да, она ненавидела каждую частицу свой жизни, за исключением Чха, глотала ярость, впитавшуюся в ее кровь, но была почти идеальной — ледяной глыбой.       Видимо, вот он типаж Чха, ведь тот раскрылся, насколько мог. Впервые, за два года он смотрел на неё с восхищением, делился и располагал ее к себе поближе.       — Прости ещё раз, неожиданно как-то решили по тренировкам, но я как могла, побыстрее старалась, — вместо приветствия бормочет Кравчук, по выработанной ими традиции одной рукой приобнимая Джуна.       — Я понял уже, — старший повторил движение спортсменки, однако, даже улыбнулся, что смутило девочку.       Не то чтобы он не улыбался вообще или вообще не демонстрировал какие-либо чувства, просто так… восторженно? никогда. Арине даже представить сложно было, что может настолько обрадовать спортсмена, а о том, чтобы увидеть эту улыбку она могла лишь мечтать.       — Пойдем тогда ко мне? — не до конца опустив уголки губ продолжил Чха, пока глаза его продолжали светиться.       — Ладно, — больше напряженно согласилась младшая, поправляя ворот куртки одной рукой, вторая была занята небольшим чемоданом с вещами. — Тогда ты не против по дороге зайти поздороваться с Ильей? Ну я поздороваюсь, — поспешила объяснить спортсменка, чувствуя, как сгущается все светлое настроение корейца и счастье с лица сползает.       — Да, я хотел как раз на счёт Ильи с тобой поговорить. — Арина остановилась, вцепившись глазами в выражение старшего.       Губы того напряглись, что откровенно говорило о нежелании и неприятности одной мысли о таком человеке, как Малинин. Лишь вытерпев невероятные муки, Чха выплюнул его фамилию, скорчившись, словно при инсульте.       — Заканчивай эту херь с Малининым. — и нет, здесь не было вопроса, неясности, сомнений — это был приказ, прилетевший кнутом по оголенной шее.       — В смысле? — изогнула бровь Кравчук.       Ненавидит.       Развернувшуюся ситуацию и ясно видимый ею конец света ненавидит, но не Джуна — поэтому, лишь вцепившись в куртку и дергая головой, смотрит на него, не дыша.       — Дуру из себя не строй. Если ты не поняла в прошлый раз какая он мразь, то я объясню тебе по-другому. — электричество прошло по позвоночнику, оставляя рой мурашек, пока глаза, забывшие как моргать слезились и смотрели на парня с еле видимым страхом. — Тебе видимо нравится таскаться везде с сумасшедшим псом, ежесекундно ищущим возможность переспать с тобой. Так вот, мне нет и терпеть я это не буду. Или ты прекращаешь с ним как-либо взаимодействовать, или мы расстаемся.       Потемнело в глазах, остались только яркие, разноцветные пятна разнообразной формы и размеров. Земля из-под ног исчезла, толкая Арину в пропасть, овладевая телом и разумом. И она бы упала прямо здесь, в центре холла гостиницы на кафельный пол, наверняка бы разбив голову, если бы не убийственное «Ариш», на которое она ведется снова, оборачиваясь скорее по рефлексу, чем по диктованным ей правилам.       — Привет, Ариш, — счастливо начал Илья, тут же накидываясь на подругу с долгожданными, теплыми объятиями, в которых та шевельнуться не может от резкого, выбивающего с ног окончательно тепла и воздуха.       Приподнять руки не может, чувствуя, как пронзает её насквозь стальной взгляд Джуна, от чего трястись начинает, обмороженная собственным ненавистным желанием остаться.       Тишина. Режущая боль по всему телу. Страх, разливающейся в ней ледяной черной жидкостью. Жалкие попытки вдохнуть между судорожными попытками задержаться хоть на немного.       — Арина, сейчас. — пронзило шею, откуда тот час хлынула омерзительно густая, бордовая кровь.       Она ненавидит все это. Ненавидит.       А Джуна любит и чтоб он её любил хочет.       — Что… происходит? — чуть опустив руки, настороженно спрашивает Илья.       В его глазах застывает ужас: Арина неживая, полумертвая отступает назад, освобождаясь от манящих и жадно желаемых оков. Трясется, покачиваясь на ватных ногах, прижав руки к груди и смотрит на него с нескрываемой ненавистью, обвиняя его во всем том, что сейчас с ней твориться — в ее смерти.       Без грамма жалости толкнув того в плечо, уходит.       Наверняка, не дойдет даже до ванны, где-то по дороге рухнет, утопая в ненависти на саму себя. Ведь, ненавидела все, кроме Джуна, оставшегося победно стоять перед не менее сильно пораженным лезвием Ильей с довольной улыбкой и Ильи, которого не просто оставила, после всего того, что он для неё сделал, а ещё и пнула, пристыдив за это. Которого кинула, действительно, как пса, но только преданно любившего ее.       Ненавидит.       Заваливается в пустую комнату — все на ужине, падает на смежный с температурой её тела кафель в ванной и плачет, пока воздух окончательно не перестал поступать в легкие.       Ненавидит!

***

      Терпкий привкус каши с завтрака сводил челюсти и выжимал из них слюну, громко проглатываемую спортсменкой, уставившейся в пол. Поджав ноги к груди и уложив руки на оголенные щиколотки, Арина уронила голову на колени, смотря на разминающихся одиночников под другим, неправильным углом, от чего тела их лежали на семьдесят градусов от стандартного вида.       Дикиджи накручивал прыжки в центре зала, Гуменник вроде подтягивался, если измененный обзор не сильно исковеркал восприятие видимого, а Чха повторял короткую, перенося со льда на пол каждый шаг, каждое движение и взгляд, отправленный на зеркало, в котором Кравчук отражалась черным пятном, поэтому была не так заметна, как Акатьева, Петросян и другие одиночницы, под частые радостные усмешки и восклицания дожидавшиеся своей внеледовой тренировки.       Илью, что было не в новинку и не удивляло, спортсменка так и не рассмотрела в расплывчатых фигурах перед нею и в зеркале. Его она не видела и вне арены уже второй день, хотя выходила из комнаты часто, проходя, кажется, весь Гренобль. Но это и не особо расстраивало ту, что даже при малейшем намеке на присутствие друга, спешит покинуть помещение, компанию, арену. Её бы воля — каждый раз на Луну летала, лишь бы не столкнуться с ним даже совершенно случайно, в коридоре или между тренировками.       В прочем, не об этом она должна была волноваться сейчас, хоть и должна отметить, что план Джуна об забытие Малинина впервые грандиозно провален. Арина его вспоминать стала только чаще, что вызывало нервные вскрики ночью, когда сон всё-таки пленял на час, чернильная гуща растекалась по венам и Кравчук судорожно подскакивала, пытаясь отдышаться. Или когда открывала телеграмм и глаза сразу же сталкивались с закрепленным чатом и одним и тем же, последнем сообщением «ну я буду ждать», осталось доучить минуты его отправления Ильей, ведь вся остальная рамочка была дотошно заложена в голову девочки.       Не скрыть того, что она с вниманием и трепетом цеплялась за каждое упоминание его имени в различных контекстах, с различных уст. Про него могли говорить, что угодно: что сказал на тренировке, что делал, что в столовой ел, такое тоже уточняла Соня, шепча Аделии ночью, пока Кравчук крепко «спала», не моргая смотря в стену. Главное — что в порядке и в состоянии лучше, чем её, ведь ни на секунду с нее не снималась петля вины перед ним. Наверное, даже хорошо, что не видит, слепо верит фантастическим рассказам соседки, ведь много просто бы не перенесла, затягивая узел.       Акатьева являлась наилучшим связующим звеном, заинтересованным в разгадывании поведения, состояния и настроения Малинина. Арина начала воспринимать её улыбку — за его, её недовольное, расстроенное выражение — за его злость и отрешенность. Но главное — появление Сони с Аделией демонстрировало непременную дозу новостей, которые хоть немного успокаивали бушующий океан недосказанности, сожаление и нехватку друга рядом.       Ей не стоило бы вообще задумываться о том, правильно ли поступила. Джун дал выбор: он или Илья. И она выбрала самого дорого, самого близкого, самого любимого человека, не смотря на то, как ценила, доверяла и по-дружески любила Малинина. Определенно, этот выбор внес ряд изменений в ней, в состояние и, наверняка, в жизни, ведь пока, открывая переписку и замирая над тем же сообщением, что вчера вечером, Кравчук тяжело принимает факт того, что написать не может, хотя Илья в сети, что прогнозировало только переписку с ещё одним членом русской сборной. До этого туда он заходил только для общения с ней, проставления реакций в её тгк и печатанию комментариев в личных сообщениях.       Были бы люди в жизни спортсменки планетами, Илья был бы солнцем. Теплое, светлое и существование без него представить сложно, однако, пока она не встряхивает голову и не понимает, что невозможно жить без Чха. Малинин — просто бывший хороший друг, сейчас — знакомый.       — Привет, крутой аксель сегодня был! — растянув нервозную улыбку почти до ушей, Соня аккуратно присела напротив, пододвигая к себе поднос с едой.       Американец чуть не поперхнулся, не ожидав, что его размышления прервутся чужим, девичьим голосом, а созданный вокруг него вакуум глухости и слепоты ко всему, разорвется появлением Акатьевой за противоположным стулом, рядом с Эмбер. Не прилично было бы с незаметно набитыми щеками и округленными глазами пялится на спортсменку, не спускающего своего явно выжидающего и приветливого взгляда с него.       — Привет, — громко и больно глотнув, отвечает фигурист, когда ещё один взгляд, но на этот раз командующий ответить, Гленновский заставил не быть равнодушным. — Спасибо большое. У тебя тоже хорошо получалось сегодня.       Какую-то дичь несет точно. Ведь, не видел ни аксель, ни другие прыжки — вообще Соню не особо замечал сегодня в диапазоне Арины, а значит не видел от слова «совсем». Но вроде Акатьева довольна, улыбается еще ярче, чуть отодвигая от себя поднос и складывая руки на столе.       — Спасибо. — смущено, поправив волосы, Соня всё-таки опустила глаза на секунду. — А ты будешь вставлять его в короткую сегодня?       — Вообще, это секрет. Я никогда не рассказываю о контенте. — врет. Эмбер, пристально наблюдавшая за диалогом двоих, хоть и не понимая и слова, сверкнула глазами.       Никогда и никому, но не Арине. С ней он его вместе составлял почти всегда, хотя и тут любил оставлять небольшие сюрпризы и усложнять каскад, восхищая этим зрителей и забавляя Кравчук на трибунах, что улыбаясь и, аплодируя стоя, качала головой. Она тоже так делала. Это была парная фишка, хотя усложнять или как-либо изменять контент у девочки не получалось из-за ежовых тренерских рукавиц.       Кто теперь знает о том, что она будет прыгать завтра? Джун?       В тот вечер он промолчал, одной мерзкой улыбкой залил изодранную душу, прожигающей все-все-все шрамы тонкой материи, и ударил по шокированной голове, не давая несколько минут мыслить и осознавать произошедшее. Были бы в Илье силы на тот момент, был бы разум, он бы непременно разбил чужое, смазливое личико. Однако, на следующий день, с утра, когда первым делом тот кинулся на арену, зная, что только там можно было найти Кравчук — Чха опередил и остановил. Изложил более, чем понятно: «Вы больше не общаетесь, она выбрала меня. Думаешь, это придел моей мести? Это только начало». Но стоило младшему приложить корейца к стене, подошли тренеры его сборной, уводя Малинина под довольную улыбку Джуна.       Мерзость.       Ещё немного и он его убьет — никто не остановит.       — Поздравляю тебя с победой в короткой! — разрядив затянувшееся молчание, поспешила улыбнуться Гленн, что тут же подхватил и Илья. — Ты большая молодец, это было очень красиво.       — Да, правда. Поздравляю! Очень круто. — заблеял в тон фигурист, неуверенно косясь на подругу.       Врет. Он даже не видел прокат победительницы, был крайне занят телефоном, чатом с Ариной, где заморозилось его же сообщение: «ну я буду ждать». Пальцы сжимали гаджет со всей силы под скептичный взгляд Миши, пока изнутри прожигало желание написать что-то поддерживающее, коронное. Но не сделает ли хуже?       Круто? Да, невероятно, но только не у Сони, а у Арины, выполнившей все элементы точно и чуть потеряв уровень на финальном вращении. Там не было высоких, небесных компонентов, как у Сони и Аделии, взявшей надбавками ко всем прыжкам, дорожке и вращениям — там была очередная бронза, которую снова хотелось вместе забыть, смотря «как приручить дракона» с самого начала и до самого конца.       Никогда не забудет, как они делали это по видеосвязи на последнем этапе у Кравчук, когда место Ильи в финале было гарантированно, а за собственное место девочка ещё боролась, проиграв короткую.       Даже любимые мультики у них одинаковые. А посмотрит она их ещё с кем-то? С Джуном?       — Спасибо большое. — сначала по-английски, затем по-русски поблагодарила Соня. — Как дела, в целом?       — Да нормально, хорошо, — не опуская глаз с Эмбер, кивает фигурист. — Как Арина?       Секундная пауза.       Акатьева взлетает с тем же стремлением, что приземлилась, с характерным, громким скрипом задвигает стул, хватает поднос, гремя посудой и буркнув «отлично» растворяется в гаме и потоке людей, не оборачиваясь на стол в углу, где остались Гленн и Малинин. Старшая ударяет себя по лбу, по-английски ругаясь себе под нос, а Илья тяжело выдыхает.       Пора бы ему перестать тешить себя сомнительными фактами, что так, находясь поодаль и постепенно сходив с ума, в котором беспрерывно мелькала одна лишь Кравчук, будет лучше для неё. В её счастье Малинин начинает сомневаться, когда случайно, непредвиденно оказывается с ней в одном тренировочном зале в одно время.       Не то чтобы он раньше как-то избегал подобных встреч, скорее наоборот — любопытство и беспокойство брало вверх и он шел на женскую тренировку, выглядывал в окно вечером, пытаясь заметить приходящую или уходящую парочку, на арену пораньше стал приходить. Однако, не зря говорят, что если один бежит от, то второй никогда его не догонит. Она знала, но видеть его не хотела, поэтому всегда скрывалась в раздевалке, в номере, во дворе, недоступном виду из номера гостиницы.       А сейчас, видимо, не догадалась, не узнала от верного Шайдорого, что тренировка в зале у одиночников, как разогрев перед короткой программой проходит в то же время, что женская заминка. Тогда Илья и смог увидеть её впервые после знаменательного вечера так близко, лежавшую в шпагате носом к полу и наушниками в ушах, не позволяющих заметить приход целой разминки парней.       Еще больше похудевшая, посеревшая, еще ярче и светлее окрасившая волосы и невероятно измученная Арина не спешила поднимать глаза на зеркало, в котором уже отражался внимательный взгляд друга и недовольный Джуна.       Они поссорятся. Опять. И очень сильно.       — Вы все ещё общаетесь с Ильей? — вроде невзначай спрашивает Джун, оторвавшись от телефона в первые за их совместный вечер.       На этот раз, ничего Кравчук не смущало и не расстраивало, как раньше. Спортсменка равнодушно, без характерных попыток отвлечь старшего от просмотра инстаграма и переписок, читала накопившиеся новости и предположения о шансах её самой, Аделии и Сони выиграть Финал. Сидела молча, иногда недовольно приподнимая брови, если какой-либо комментарий был из рамок уважения вон выходящим. Если её имя употреблялось в положительном ключе — удовлетворенно поджимала губы, — на данный момент это было высшей возможностью её мимики изобразить благодарность и радость.       На отвлекшего Джуна посмотрела также, приподняв брови, чем окончательно поразила корейца и подтвердила его опасения об потери того влияния, которое он мог оказывать на неё, об потери привилегированности. Еще больше он злился. И на Арину, и на Илью, что непременно повлиял на все происходящее и всё-таки разорвал цепной повадок. Но где-то на подсознании крылись сомнения, надежды на все ещё маячившее вознаграждение, которое ждало его в конце этого сезона, через пол года.              — Нет, ты же ясно запретил. — сверкнув ядовитыми глазами, Арина так и не выключила телефон. Лишь приподняла голову на пару секунд, чтоб прыснуть ненавистью.       — Уверенна? А что ты от телефона не отходишь, вечно недовольная все эти дни? — для Арины месяц назад подобная заинтересованность Чха обрадовала бы и заставила пищать от восторга, но не Арину сейчас — переполненную яростью и чернотой.       — Новости читаю или это тоже запрещено? — Кравчук не уступала.       Спортсменку называли Фурией. Молниеносным, безжалостным, сильнейшим монстром, не способным покориться кому-либо и усмирить свой пыл. Она была жестока со всеми, даже с самыми близкими, как показывает опыт, она уничтожала каждого до пылинки, прожигала до пепла. Импульсивно поступала в жизни, резко отвечала на интервью, эгоистично вела себя с конкурентами, запугивая тех ещё до старта, неистово разрывала систему. Арина везде была неправильно и неудобной.       Только не с Чха.       К её ярости, к ней настоящей он ещё не привык и, навряд ли, сможет вообще выдержать.       Поэтому сейчас отводит взгляд, путаясь в словах. Желание ответить подпеклось вспыхнувшими эмоциями страха и злости. Они бурлили внутри него, ровно также, как раздражение Кравчук внутри её самой.       — Телефон дай. — фигуристка сдвинула брови. — Что непонятного? Отдай сюда свой разблокированный телефон.       — Ты в своем уме вообще? — окончательно не выдержала младшая, полностью разворачиваясь на присевшего парня.       — Безусловно. — чуть качнув головой, Джун сжал губы. — Давай сюда свой телефон.       — Нет. — уверенно заявила Кравчук, смотря на самого близкого, самого родного единственного человека без прежнего восторга, а с нескрытой злобой.       — Есть что скрывать? — ещё немного и Арина со звоном приложит свою ладонь к его щеке, крича о ненависти. Это возможно?..       — Нет, ты реально поехал головой. Упал больно? Ничего, это проходит. Как очнешься напишешь — я к себе.       Девочка даже встала, зашагав к двери и непременно бы вышла, если бы не управляющая ею чужая рука, схватившая за локоть и оттянувшая обратно на кровать, куда Кравчук скорее швырнули, нежели усадили. Ярость смешалась с волнением — опасное комбо.       — Телефон. — монотонно продолжил кореец, протягивая руку. — Телефон дай или я сам заберу и тогда ты его не получишь.       — Идиот психованый. — выплюнула с отвращением Арина, ещё крепче сжимая в ладонях гаджет, где вовсе и не было ничего такого, что она хотела скрыть, просто принцип.       — Кто бы говорил. Сама только и может скандалы закатывать, да орать на всех — заебала, эгоистка херова. И представляла бы хотя бы из себя что-то, ты же никто.       Её подбили. И очень хорошо, метко попав по груди, где, скрипя, еле билось сердце, пытаясь контролировать жизнь. В целом, сейчас она была и не нужна. Единственное, что хотела сама спортсменка — провалиться под землю без сопровождения осуждающего, ненавидящего взгляда Джуна, что убивал быстрее, чем слова, впитавшиеся в кровь вместе со всеми теми, которые изживали ее, доводили до присмерти в ванне.       Неужели он правда так считает?       С переливающимися кристалликами слез в глазах Кравчук всё-таки протягивает разблокированный телефон без слов, но трясущимися руками. Роняет холодную жидкость на щеки, рассматривая сосредоточенное лицо Чха сквозь призму слез.       Как же она ненавидит все это.       Не Джуна.              Себя.

***

      Ноги сводило до ощущения ваты, голова кружилась, сознание терялось в безостановочном шуме арены, крики трибун и музыка, отражающаяся ото льда взрывались в груди, мешая и так сбившемуся дыханию существовать и поддерживать жизнь шатающейся по дороге к борту фигуристки — и это все, что она могла осознавать, воспринимать и чувствовать сейчас.       Не было ничего, как и всегда, но была ненависть, импульсивность и прижатый всеми силами гнев, не имеющий возможности выбраться из-под давления тревожности и менее ясного, ходящего под капюшоном черной мантии в мраке ночи страха. Боялась? Или трясущиеся руки, дергавшаяся голова и отсутствие характерных вдохов вошло в привычку и обыденность?       Кравчук мерила коридор равными, неосознанными шагами, проминая ботинки коньков, заламывая пальцы и считая. Баллыбаллыбаллыбаллыбыллы.       Цифры в голове носились быстрее, чем кровь текла по венам и артериям. Фамилии Петросян и Акатьевой резали выдержку и силы удержания всей злобы под ногами, однако, мимика лица, кроме однозначно стандартного высокомерия и призрения, не выражала ни-че-го. Только фиолетовые губы, побагровевшие за счёт крови, выступившей от многочисленных неконтролируемо-сильных сжатий между зубами, придавало её безликой форме цвета.       — Шесть? — сухо спрашивает Этери Георгиевна, собравшая руки на груди и прислонившаяся к стене боком.       Арина не отвечает, просто понимает, что раз тренер заговорила, то времени у неё осталось предельно мало, поэтому чехлы с лезвий срывает, кофту следом и, кивнув, словно самой себе, движется к шторке. За ней лёд — произвольная программа — первая попытка шести четверных на соревнованиях — конец этому соревнованию. Но останется ли она с титулом двукратной чемпионки финала гран-при?       — На сальхов ровнее заезжай, как отрабатывали, на риттбергере не расслабляться и психи свои убери, — продолжает Тутберидзе, следуя за спортсменкой, открывающей тройку главных фаворитов на золотую медаль.       — Про компоненты не забывай тоже, — вмешался Дании Маркович. — Их сыпать тебе не будут.       Фигуристка однозначно смотрит на тренера, так и не приоткрывая сомкнутых губ. Холод, задевший всех волнующихся тренеров, прошел сквозь Кравчук, чье тело могло соревноваться с температурой льда. Но возможно, это про дикий, животный страх, наконец, выбравшийся из убежища и захвативший власть над спортсменкой. Ведь, стоило ей ступить на лёд, набирая скорость под собственное представление — мысли и чувства отключились окончательно.

«4S (падение), 4Loo (степ-аут), 4Lz, 4 F, 4T (на минус) + 3S, 4Lz+3T, 3 F+2A — сумасшедший контент от Арины Кравчук под легендарную музыку АВВА.»

«Первая в истории женского мирового фигурного катания попытка шести четверных в одной программе и снова от воспитанницы Тутберидзе. Наследница Трусовой попыталась обойти королеву четверных.»

«Попытка шести четверных от Фурии фигурного катания — Арины Кравчук не увенчалась успехом. Глупая неудача или высокомерный понт?»

«Вот, что бывает, когда занимаешься самодеятельностью. Кравчук снова обложалась в попытках доказать свое превосходство. Взять бы её в ежовые рукавицы, да заставить работать, как надо.» — Татьяна Тарасова о попытке шестиквадовки Арины Кравчук в Финале Гран-при.»

      

«Америке и Богу Четверных стоит опасаться семнадцатилетней россиянки? Разбираем попытку рекордного количества четверных Арины Кравчук!»

      Арина не плачет, не улыбается, смотря за тем, как её имя удерживается на первой строчке пьедестала после вполне уверенного проката Петросян с тремя четверными. Даже волнения не возникло, при виде выезжающей победительницы после короткой, пока Петросян вся сжалась, закусила щеки изнутри и подрагивая, толи от холода, толи от опасения быть… третей? с ужасом смотрела на экран слева от неё.       Кравчук не старалась разобраться и придать значение такому стрессу Аделии, что уже точно не могла выиграть этот турнир, ровно также, как Эмбер сидящая на третьем месте и уже собравшая вещи, зная свой исход на этом старте — без пьедестала. В любом случае, поддерживать старшую Арина не собиралась, пусть и сама начала переодически коситься на неё, презрительно осматривая. Гленн, уверенная в своем прокате и месте, полученное честным и чистым прокатом лишь с одним трикселем, вызывала гораздо больше уважения, чем не способная усидеть на месте Петросян. Но странно, что кроме Кравчук никто этого не замечал.       Акатьева выплыла на лёд, словно лебедь в своем грациозном платье к «Адмиралу». Трибуны, как и тренеры тепло поддерживали главную претендентку на победу, ведь стабильностью славилась эта спортсменка, чисто выполнявшая три четверных и два трикселя, дополняя их огромными баллами за компоненты. Всем все было ясно — победитель определен.       Поэтому не разбрасывалась вещами и Кравчук, равнодушно смотревшая за тем, как та, что непременно ее обгонит, погубит и спихнет в грязь проигрыша, вставала в начальную позу и дожидалась музыки. Гленн, скорее принимала этот прокат, как возможность насладиться чужим, успешным катанием. Ничего грандиозного от состязания с тройкой россиянок, тренирующихся под руководством лучшего тренера Мира и приземливших, как минимум три квада в одной произвольной, она и не ждала. Мило улыбалась, удобно облокотившись об спинку диванчика. Только Петросян все не могла найти себе места, содрагаясь, жмурясь и иногда хватаясь за голову. Неужели, так тяжело занимать третье место? Или Арина настолько потеряла чувствительность к проигрышам?       Однако, в ту же секунду, Акатьева с грохотом падает с четверного сальхова. Это поразило, заставило чуть свести брови и усомниться в происходящем, но короткий взгляд на Петросян, окончательно потерявшую контроль и трясущуюся, вернул ее к реальности. Соня сделала бабочку на четверном тулупе.       Негодовали и удивлялись все, ведь фаворитка старта вновь падает, но на этот раз с трикселя, а затем уходит в степ-аут на втором четверном тулупе, оставляя себя без каскада, криво приземляет оставшиеся тройные и вообще не заходит на последнее ультра-си — слетает с ребра на заходе и летит на ногу, с которой встаёт еле-еле. Последней каплей становится сорванное вращение и подножка на дорожке шагов. Тогда Арина все поняла.       Острый взгляд перерезал загнанную в угол Петросян, что уже была, как мел белой и мгновенно устремилась из гринн-зоны в раздевалки. Кравчук не заставила себя ждать, устремившись туда же.       Она все поняла.       Это была Петросян.

***

      — Ты так и будешь сидеть? — не выдержал Шайдоров и, всплеснув руками, резко остановил свое измерение чужой комнаты шагами. — Что сложного в двадцать первом веке нажать на вот эту кнопочку?       — Ничего ты не понимаешь, — усмехнулась Эмбер, пристраиваясь поближе к Шайдорову и складывая руки на груди. — Когда хоть кто-то вспоминает Арину, у Ильи все замыкает.       Приподнятое настроение Гленн после результата ФГП, где она осталась на пьедестале, передавалось только улыбающемуся Мише.       Малинин же лишь прижал гаджет к себе, боясь, что друг может разрушить его двадцати минутное сомнение, отправлять ли поздравление с победой Арине или нет, своим резким движением по направлению к нему. О мысли самостоятельно найти её, прийти и поздравить, как обычно, крепко обнимая, речи не шло вовсе. Слишком тонок был лёд, по которому он собирался пробежаться.       — Да отправь ты с Богом и забудь, — продолжил раздраженный Миша, недовольно размахивая руками и подимая плечами. — В конце концов, ты же не знаешь точно, как она к тебе относиться. Я вот уверен, что хорошо. Просто, ты сам говоришь, дружить и общаться с тобой не может из-за Чанмина этого.       Спортсмен улыбнулся от собственной шутки, не дожидаясь какой-либо активной реакции от Малинина, выжидая от него хотя бы какого-то ответа, а не гипнотизирование телефона взглядом, но зато получив подбадривающую улыбку от Гленн. Очевидно, ничего кроме набранного, не отправленного сообщения и возможной реакции Арины на него Илью не интересовало. В его голове крутились исходы разных диапазонов: его убьют вечером, что вроде как не особо было страшно или Кравчук сразу согласиться выйти за него замуж, что больно кололо своей невозможностью при реальных обстоятельствах.       Но пальцы дрогнули. Коснулись кнопочки с бумажным самолетиком и сообщение улетело на телефон Арины. Поздравляю тебя с победой! 🎉 Ты полностью заслужила! Шесть четверных были потрясающими и вообще не волнуйся, что они не сразу получились. К Чемпионату Мира все будет ещё более шикарно, Фурия! Молодец, лучшая! 🔥       — Ты отправил? — радостно воскликнул Шайдоров, подбегая к телефону. Напряглась и Эмбер. — Вот и всё, а теперь дуем в магаз.       — Ладно, зачтем случайность за твое самообладание, так уж и быть, — не съязвить обрадованная Гленн не могла, тут же запрыгивая в кроссовки.       И все бы ничего, может быть Илья бы и выдохнул, оставляя это злосчастное сообщение, если бы не столкнулся с ней лицом к лицу, как только вышел из номера, чуть усмехаясь над подтруниваниями друга.       Кравчук, как Кравчук, с ничуть не изменившимся направлением ухудшения своего состояния и вида, только, пожалуй, вместо привычных двух-трех месяцев для получения такого результата трансформировались в два-три дня, что ужаснуло не меньше, её одновременно отчаявшегося, загнанного, ненавидящего и пустого взгляда на появившихся по пути друзей, бывших друзей. Тяжело сглотнул даже Миша, когда Малинин неосознанно выступил вперед, преграждая путь самой Арине. Самая старшая решила отступить назад, так чтобы прожигающий все живое взгляд победительницы не коснулся случайно и ее.       — Э… я, я поздравляю тебя. Ты большая молодец. Прям это… заслужила победу, — блея от волнения, заикается Илья. До этого невыносимые, проникающие глубоко в душу глаза, нервозно содрогнулись, наливаясь желчью.       Арина, прижатая к стене своей жалкой победой, сточенными коньками Акатьевой, которые, как кстати гарантировали ей золотую медаль, тренерскими, вполне логичными обвинениями, ведь ей же не поверит никто, что она — вся такая бесчеловечная, безжалостная и желающая победы, не трогала ботинки главной конкурентки, ведь, как раз завалила свой контент, допросами Дудакова сразу после награждения, косыми взглядами и ненавистью Сони, всё-таки плеснувшей ей в душу своим ядом, перед тем как дохромать до врача, задыхалась и не просила никого её душить сильнее, особенно руками близкого человека, которому доверяла больше остальных.       Она выглянула из-за спины друга, сталкиваясь с замявшейся Гленн и, неистово возненавидев Эмбер, перебила Малинина:       — Илья, я не припомню чтобы нуждалась в твоей оценке. — кольнула. Возможно, слабо — да, точно слабо. — В целом, не припомню, чтобы нуждалась в тебе последние пять дней. Ты вроде как исчез, нет? Так и исчезай дальше.       — Нет, стой, подожди. — уже гораздо более уверенно обратился Малинин, хватая уходящую спортсменку за острый локоть, чувствуя страх, что вот-вот он может потерять даже такую связь с ней. — Ты же сама решила…       — Сама решила избавится от тебя, и видимо, правильно сделала. — зубы скрипели, щеки сводило, а руки тряслись от сжатых кулаков.       Ненавидит.       Не Эмбер, доложившую о том, какая дрянь эта Кравчук, испортившая коньки Акатьевой, не Мишу, лишь притворяющегося удивленным, скрывая свое глубочайшее осуждение, не Илью, лицемерно улыбаясь при «поздравлениях», которые по всей своей сути и были ножами в спину, поворачиваемые обвинениями, что она ещё и с ним поступила херово, а себя.       — Это Джун тебе сказал называть все это «избавлением»? Ровно также, как заставил пихнуть меня и перестать контактировать как-либо под угрозой расставания? — лицо исказилось едкой улыбкой, из которой сочилась вся обида, горечь и чернота, накопившаяся в нем сполна. — А ты, как трусливая дура поджала лапки и поскакала за ним, плюя на меня? Илья там переживает наверное, в очередной раз ждет, носиться за мной, терпит — похер, верно? Это же Илья. Он мне не нужен.       Не нужен. — утвердительно повторяет себе Арина, когда губы, сжатые в тонкую полоску и побелевшие от давления, стали дергаться уголками вниз, а глаза налились соленой, щиплющей жидкостью.       Не нужен. — но трясет ее в ознобе, в горле ком и легкие, кажется, снова дышать перестали.       — Похер. Верно. — воскликнула младшая, резко стреляя в глаза другу, куда не смотрела до этого момента. — И ты только сейчас до этого догадался? Надо было слушать Акатьеву, ленту новостей, может быть и не таскался за мной. Кстати, Акатьева привет не передавала? Это же снова я все уничтожила.       — Нет, мне Джун передавал привет. Говорил, что сдалась ты ему. Что не нужна. Что поспорил он на тебя. — и сново это чертово слово «не нужна». И «поспорил»?       — Заткнись, понял? — Арина готова в глотку тому вцепиться, душа на месте.       Ведь, ненавидит.       Илью ненавидит.       — Правда глаза колит? Это правда. Пока ты избавляется от меня, скрываешь свои четверные, меняешься под него, ему все равно. Он тебя не любил, не любит и не полюбит. — звонкая пощечина остановила режущий поток слов, которые Илья не контролировал вовсе.       — Я тебя ненавижу. — сквозь выступившие слёзы и нечеловеческие муки, терзавшие весь организм, рычит Арина. — Завали свои ебучие четверные, quadgod херов. Ничего в тебе настоящего нет, Джун прав. Ты мерзкое подобие человеку. Ненавижу!       Странная у них складывается дружба, если это нечто, происходящее между ними вообще можно было назвать дружбой, — уверенна Арина, сидевшая на трибунах в день произвольных программ и всем сердцем желающая чтобы Илья её не послушал, все вчерашние слова забыл. Он же столько работал, те четыре недели, проведенный за совместными тренировка были лишь мельчайшей частью труда и сил, которые Малинин вложил в четверные, задуманные на этот старт. Арина бы не просто никогда себе не простила его неудачу и сорванную семиквадовку, она уже терзает себя расплатой за все, сказанное у двери его номера, не оправдываясь чувствами и эмоциями, в ней тогда зашкваливающие впервые за несколько месяцев, она бы непременно бы что-то с собой сделала.       А он срывает. Так глупо и не по-настоящему падает с лутца, до этого отличающегося своей стабильностью, криво выезжает риттбергер, видимо, сомневаясь, сможет ли упасть натурально, да и вообще, как-будто не боролся. Живой, настоящий Илья боролся бы до конца, но не тот, что даже с отчаянием глядевший в лёд, вызывал восхищение своей выдержкой и терпением. Всё-таки никто и никогда не поставит под сомнение сложность шести четверных в одной программе с акселем.       Арина знает, как виновата перед ним, перед Джуном, перед Дашей, вообще, перед всеми, даже перед Акатьевой, к которой подойти не могла, не то что заговорить после того, как она вернулась с в номер с пачками обезболивающих, тейпами и заключением от врача об стрессовом переломе. Наверное, должна была хотя бы объясниться, рассказать или попытаться о том, что не она все это сделала, что Аделия это, крутившаяся постоянно рядом со своей жертвой, но знала, что бесполезно это всё. Тренеры запланировали собрание в Москве по всей этой ситуации, Соне грозил пропуск сезона, а Арине выпроваживание из группы, если этот «наилучший» вариант вообще можно было рассматривать без дисквалификации. Этого же все могли легко добиться, если бы не так рьяно желали защитить свой штаб от сплетен и интриг, особенно негативных.       Арина снова в грязи по уши и сидит ночью, согнувшись в попытках противиться зимнему ветру Гренобля, на одинокой скамейке у отеля. Плачет, забывая вытирать промочившие уже весь ворот толстовки и рукава слёзы. Скулит скорее, прижимая замерзшие, еле шевелившиеся пальцы к себе, словно кто-то всё-таки остался с ней. Будто перед кем-то она не виновата и этот кто-то не ненавидит её, а обнимает, помогая дышать и согреться.       Но Арина же фурия — монстр, всех отравивший и отравивший себя до неживого постоянного состояния. Кто захочет страдать?       — Холодно. — заключил голос над головой, когда Кравчук оторвала голову от снега под ногами и спешно потянулась рукавами к глазам.       Уставший, ясно расстроенный Илья пристроился рядом, убирая в карманы руки. Спортсменка, как ошпаренная вспрыгнула со своего укрытия, не имея выдержки, желания и сил сейчас как-либо противостоять Малинину. Боялась за него.       — Стой, я не хотел тебя отсюда прогонять, — усаживая обратно, в одну точку объясняет фигурист, протягивая темный, шерстяной шарф.       Фигуристка молчит, не шевелится, наблюдая, как терпеливо и, кажется, равнодушно Малинин протягивает ей собственный предмет одежды, а не дождавшись какой-либо ответной реакции, самостоятельно укрывает оголенную шею и часть голову мягкой тканью. Ударило тепло, не полученное в результате нагревания, а передавшееся с собственника этой вещи, вместе с его натуральным запахом: теплого вечера, доброго утра, солнечной погоды, абсолютной чистой победы, наивкуснейшего шоколада, зеленого чая на ночь, мягких толстовок, заменяющих подушки, самого Ильи Малинина.       — Я виноват перед тобой за вчера, прости пожалуйста, если сможешь. — Малинин не тянется к ней, не оставляет руку на плече, как сделал бы во всякий другой раз и это утягивало шею.       Плевать ей сейчас хотелось на все запреты, все вчерашние слова, половина из которых ушла из головы напрочь после тяжелый ночи и соревнований. Ей просто был нужен её друг. Нужен был Илья.       — Ты тоже, — сквозь жадные, резкие всхлипы, блеет Арина, заикаясь и запинался в двух словах.       И он обнимает.       Тянет за плечи к себе, прижимая к груди и возвращая к жизни.       Илья с ней.       Илья тот «кто-то, кому не страшно», кто не оставил её даже сейчас.       Особенно сейчас.