Спасение от (пустоты) любви

      Черный маникюрный ноготок, не смотря на свою малую длину, царапал рабочий стол. Он то играл в догонялки с вкраплениями, свойственными любому деревянному телу, то, напротив, крутился поперек, вырисовывая почти ровный, невидимый циркульный круг. Иногда в своеобразные игры, которые заключали в себе разрядку тела при тотальном внимании Эмбер, добавлялся большой палец той же руки. Он чаще всего сливался со вторым, поглаживая его, но и возможность развеять разрезающую уши тишину не упускал, отбивая ритм, данный продюсером всего этого драматического театра под названием «расскажи мне все, Илья» — американскую спортсменку, взрослую подругу и с недавних пор юношеского психолога Гленн.       Старшая тяжело выдохнула, выпуская вместе с накопившимся воздухом протяжное мычание замешательства. Голова упала на спинку кресла, глаза устремились в потолок, разглядывая приглушенный свет комнаты Малинина.       Горела только яркая прикроватная лампа, освещающая номер теплым, успокаивающем светом. Это, наверняка, играло на нервах Эмбер, мечтающей о долгом и глубоком сне вместо таких вечерних посиделок на ночь глядя. Однако, на блаженство и покой Ильи, его ожидание ответа от мудрой и опытной подруги было прервано уже более целостным звуком, перерастающем в буквы, слова, а затем вопрос:       — Ты считаешь это правильно? — подняла брови блондинка, закидывая одну ногу на другую.       Илья сомнительно уставился на Гленн. Вопрос прозвучал невпопад, скорее неуместно, ловя все ожидания младшего на острый, серебряный крючок умелого рыбака, не удивляющегося собственному улову. Однако, помимо непредсказуемости своего появления, эта фраза обладала глубоким, душу пронзающим смыслом, который фигурист осознано отбросил, притворяясь, словно и не было ничего, словно не отмахивался руками от жужжащих, колющих мыслей.       Изогнул брови и чуть наклонил голову, неумело корча непонимание, — к чему же Эмбер задала столь странный вопрос. Только старшую такой ерундой не обманешь, тем более если ты Илья Малинин, не умеющий врать от слова «совсем».       — Ну не дури, Илья. — нахмурилась старшая. Наигранная глупость друга сейчас бесила в несколько раз больше, чем обычно. — Ты считаешь правильным и честным по отношению к подруге проворачивать за её же спиной, с ней же всякие идиотские манипуляции, или как ещё ты собрался отбивать её?       Малинин еще больше искривился в лице, но уже не от попыток более правдоподобно отделаться от осуждения, а от откровенного отвращения к предположениям старшей. Только возразить не успел — Гленн опередила:       — Стой, даже не рассказывай мне. — остановив друга рукой, отвернулась спортсменка. — Какой же ты друг, Илья, если из-за каких-то полу-фанатских чувств готов лишить ее счастья? Разве, не ты всем запрещал спрашивать у неё про перелом? Какое-то двуличие, не замечаешь?       Счастья нет. Счастья не было. И счастья не будет.       Как бы все разом не были слепы от ослепительного блеска огромного куска льда — Джунхвана Чха, создающего иллюзию прекрасного, идеального, подходящего, лучшего варианта для Арины, ничего, из того, что они видели не было правдой. Все эти нелепые недообъятия за плечи и спину, идиотские пропажи, тупые совпадения постов в инстаграме, что уже все, кому не лень узнали про их «отношения» и слова, режущие всякую выдержку: «люблю тебя. я тоже».       Это было мерзко, ничтожно, ведь Джун ни разу, даже так искусно играя роль любящего человека, не сказал ей: я тебя люблю. Он просто соглашался, победно торжествуя каждый раз, когда младшая восхищено глотала воздух вместе с привкусом сладкой, как вата лжи, что не признав, хотела все больше, и больше.       Он не мог этого выдерживать. Смотреть, слышать, знать не мог не просто потому-что желчь обволакивала все сердце, расщепляя его с каждой гребенной секундой осознания, что сейчас она точно с Чха, точно вместе с ними, что ему можно быть рядом, обнимать, может даже целовать, — это было пыткой. Не потому-что у него руки трясутся каждый раз, когда на телефоне появляется сообщение от «Аришеч», дыхание сбивается при одном воспоминании совместных сбор, прогулок, соревнований, пульс учащается до бешеного при упоминании ее имени в соц.сетях, родителями, Рафом, сестрой, Сарой, даже Нейтом, — он то откуда узнал, — пропитывающим ежедневные тренировки бесконечным: «давай, давай, работай — я Арине снимаю», «ну Бог, сейчас Арина расстанется с Джуном и к тебе прибежит», «для Кравчук стараешься?».       На самом деле, правда, она его никогда не выбирала. Чтобы он не делал, сколько бы рядом не был, сколько бы не терпел и не слушал про их «счастье», сжимая челюсти до скрипа. Он далеко не идеальный, не правильный, не способный остудить, так как сам горел, бесконтрольный, вспыльчивый, часто нахальный и дерзящий, импульсивный. Все, что у него было шесть приземленных четверных с акселем — это и оставляло хотя бы тоненькую ниточку между ними.       Кроме всего этого, он знал кто такой Джун. Как тот безжалостен, бесчеловечен и ядовит. Он до стопроцентной точности может показать шрамы, оставленные им на своей жизни: отобранные медали, псевдодружба, выталкивание с ОИ, испорченные ботинки перед Чемпионатом Мира 2024, подкупленная Федерация, Арина.       Он знал с каким удовольствием старший отравит подругу. Что хуже — его подругу, что означало лишь грядущую смерть Кравчук.       Он знал про спор.       Илья затеял глупость, оправданную очередным юношеским порывом, бесконтрольной преданностью и любовью, яростью, ненавистью и огромным желанием — влюбить в себя Арину.       Даже если идёт по тончайшему лезвию, имея достаточно возможности стать ужасным человеком, худшим другом, мразью. Плевать.       Если с Ариной, то на все плевать.       — Нет этого счастья, не было и не будет. — прорычал Малинин, выпрямляясь на кровати. — Джун её не любит. Он — животное, и то, это комплимент для такого, как он. Арина не заслужила всего этого.       — Илья! — поспешила остановить все его выходящие за рамки ругательства Гленн.       — Что Илья?! — не выдержал Малинин. — Откройте же вы все глаза — он-её-не-лю-бит, — прорычал по слогам, младший. — И плевать мне к чему это всё приведет, но вместе они не будут, я клянусь, слышишь?!       Ошарашенную взрывом друга Эмбер спасли три коротких постукивания по двери, моментально привлекшие внимание двоих друзей. Для гостей было слишком поздно, для тренеров и соседей, недовольных возгласами из номера 304 в самый раз, но кто в там не был — Илья видеть его не хотел.       Зажмурившись и выдохнув, тело младшего обвалилось на кровать сзади, растекаясь руками по всей её ширине. Наверное, он переборщил для разговора с несчастной и теперь напуганной Эмбер, застрявшей в комнате, но подскочившей со своего места. Однако, так плохо не было уже давно. Ощущение походили на ломку, так красочно описываемую в различных подростковых фильмах — кроме дозы ему не надо было ничего. Нужна была Кравчук рядом.        — Я открою? — робко спросила Гленн, кажется, больше у неё вопросов не оставалось.       — Да, пожалуйста, — буркнул Малинин, укрывая глаза ладонями, видимо пришло время ещё больше спрятаться от света, погасив его на совсем.       Только под шарканье мягких одноразовых тапочек, предоставленных отелем, по ковролину в сторону двери Илья задумался кто же всё-таки может не спать в полпервого перед завтрашними официальными тренировками. В голову лезли варианты, влекущие за собой лишь негативный исход: или это разгневанные криками соседи, — в таком случае, лучше бы открывать пошел сам хозяин комнаты, получающий в ответ на извинения трехтонный мат или ещё чего лучше — раскраску под глазом, — или это тренеры, проверяющие наличие спортсменов в номерах после отбоя, — тут Илья снова натолкнулся на необходимость самостоятельно бежать к двери, ведь подставлять и без того уставшую, решившую помочь Гленн не хотелось. Но было поздно.       От огорчения и осознания собственной глупой ошибки тот лишь вжался в матрас посильнее и зажмурился, отгоняя от себя звуки опускающейся металической ручки двери. Оставалось лишь надеятся на какой-либо свой недочет вариантов или их исхода.       Стоило двери чуть проскрипеть, Эмбер восторженно воскликнула «хей», заставляя Илью расслабить напряженные мышцы лица и вслушаться, — чему же за порогом так обрадовалась старшая?       — Арина, привет! — не менее радостно и энергично продолжила Гленн, что сильно различалось с её сонным видом в кресле напротив.       Сердце провалилось на пол, куда тот час полетел и сам Малинин, неудачно подпрыгнувший со своей кровати. Больно завалился на батарею, содравшую и обжегшую кожу, прячущую кости позвоночника, приложился локтем об тумбу у кровати, когда пытался не менее энергично встать и влетел мизинцем ноги об шкаф, пока планировал в коридор, где обнимались спортсменки, поправляя волосы и смятую футболку — на все это было всё равно, ведь стоило тому вылететь в дверной проем он увидел Арину.       Ни один выход на старт, по нервозности, не сравниться с немым созерцанием и ожиданием, когда же подруга отойдет от Эмбер, поднимет голову и посмотрел на него — заламывавшего истертые шнурками пальцы, преступающего с ноги на ногу и постоянно поправляющего волосы с лица друга, сознание которого двигалось к графе «потерянное». Все изнутри вывернулось и свернулось обратно, сердечный пульс бил по перепонкам, оглашая и без того слабый рассудок фигуриста, а губы безостановочно прикусывались до болевых ощущений. Илья Малинин — спортсмен с прекрасным здоровьем поплыл, когда в нос ударил свежий, чуть сладковатый, древесный аромат. Как ещё можно было описать его реакцию на подругу, если не фанатское сумасшествие, если у того все плывет перед глазами от одного её присутствия и запаха.       Он даже не увидел её лица, доверяясь вновь светлой макушке у плеча старшей американки, чего было достаточно для дрожи прошедшей по всему телу мурашками и холодом. Дрожал — как осиновый лист дрожал, чуть ли не прыгая от переполняющего счастья и ожидания.       И оно наступает.       Кравчук отпускает Гленн, поднимает глаза, улыбается и ответно раскрывает руки на распростертые и ожидающие объятья руки Малинина — ничего лучше в Мире нет.       Арина рядом. Молча, так и не поздороваясь, чего, вроде как и не нужно было — и так с самого утра переписывались, вновь изменившаяся, как и всегда после долгих месяцев, недель, дней, часов, минут и секунд, проведенных порознь, но такая родная и необходимая, что даже из банальных дружеских объятий отпускать невозможно. Держать бы вот так, чтобы никакой Джун забрать не смог и от всех защищать, чтобы никто даже пальцем не тронул страшно-ледяную, еще более бледную, похудевшую и измотанную — невероятно красивую.       — Ты дура? Что ты не написала, что сегодня приедешь?! — тяжело сглотнув всю бешеную радость её приезду, не отпуская из объятий, больше пожаловался Илья. — Завтра, завтра.       — Ну так получается завтра, — расмеявшись другу в плечо, Кравчук пожала плечами. Очевидно, реакция друзей ее удовлетворяла. — Да и мы ненадолго.       Выбравшись из почти железобетонной хватки Ильи, Арина чуть качнула головой в сторону незамеченного никем Чха за углом. Тогда вся улыбка мгновенно спала с лица Малинина, Эмбер больше напугана покосилась на товарища и вцепилась в его руку, сжавшую кулак.       — Всем привет, Илья, Эмбер, — протянул руку Джун, но только никакой приветливой радости от этих двух он не дождался.       Эмбер просто смерила его тяжелым взглядом, перетекающим в волнующийся и поддерживающий одновременно направленный Малинину, а младший и вовсе оскалился, чувствуя, как все, что расцветало несколько секунд назад мигом схлопнулось и умерло в нем же. Осталось лишь щемящее желание снова быть, как можно ближе к Арине, чтобы она снова обняла его, пристукивая по спине или заулыбалась, как при встрече.       — Но ничего же, мы завтра увидимся, — постаралась разрядить угнетающую обстановку фигуристка, эту идею поддержала и Гленн.       — Да, обязательно, — на прощанье обняв, самая старшая, буквально, сбежала с эшафота. — Всем спокойной ночи.       — Илья, до завтра. — кивнула младшая.       — До завтра, — буркнул друг, проводивший «милую» парочку до самого лифта, наслаждаясь собственной пыткой видеть их вдвоем.       В душе крылась огромная обида, только Малинину оставалось проглотить ее и дождаться светлого завтра.       Завтра наступило крайне смазано. В очередной раз страдая от бессонницы, судорожно спазмирующей коленные и голеностопные суставы, дыхательные пути, Арина потеряла грань между ночью и утром. Казалось, она специально не смыкала глаз в энергозатратном самолете, не засыпала в автобусе, как бы скучно ей не было бок об бок с Соней Акатьевой, молчаливо уставившейся в окно — все равно тело переворачивалось из стороны в стороны, напоминая скорее конвульсии, нежели попытки найти удобное для сна место.       Слабая, бесполезная занавеска на окнах только подпитывала царившую в душной комнате атмосферу одиночества. Фонари с улицы ослепляли своей световой загрязненностью, подсушивая и без того неувлажненную слизистую глаз. В конце концов, они стали щипать, неприятно напоминая о необходимости всё-таки заснуть и дать телу перезагрузиться перед завтра. Организм не имел способности активно действовать: бегать, приседать, прыгать, чтобы устать. Он и так был измотан до придела, что каждый вдох казался стокилограммовой гирей на груди.       К цепочке проблем, связанных с неуходящей уже какой месяц бессонницей, привязывалось нестабильность сердечного ритма. Кравчук просто лежала, борясь за способность существовать, глотая кислород ртом, однако его всегда было недостаточно, не смотря на пульс, разогнавшийся до отказа зрения и ярких пятен перед глазами.       Решение одно — заснуть, что понимал даже опьяненный усталостью мозг, только сделать он ничего не мог. Руки дрожали, цепляясь за простынь, проникая в одеяло ногтями, ноги иногда подергивались, когда ток, свободно гуляющий по всему телу добирался и до них, губы жадно впивались в друг друга, нещадно проникая зубами до ощущения привкуса крови на кончике языка.       Завтра официальные тренировки на первом международном старте предолимпийского сезона, настраивающие на первую соревновательную короткую и создающие первое впечатление о её готовности, завтра Арина обещала Джуну прогулку вечером, после жеребьевки, завтра тренировки под прицелом тренеров и гневных взглядов Акатьевой, а сейчас она, вместо того, чтобы окунуться в омут спокойствия и беспамятства, дергается в кровати, чуть поскуливая от тупой боли в коленях и стопах.       Пожалуй, это все больше походило на испытание высокого уровня сложности, нежели на переход ночи в утро - сегодня в завтра.       Не стоит быть особо догадливым, чтобы предсказать внешний вид спортсменки, ступающей по коридору в сопровождении небольшого чемодана, на ручку которого была прицеплена салфетница.       Он пугал и тренеров, и других фигуристов, прогнозируя приближающийся взрыв терпения или вымирания такого вида существ на этой серой, как стены коридора, планете, как Арина Кравчук — человек, пассивно-накапливающий, нервозный, грубый.       — В следующий раз, когда решишь всю ночь слить на телефон, звук выключай, — едко буркнула Акатьева, плюхнувшись, как можно дальше на мягкие стулья в женской раздевалке. — Ты всё-таки не одна живешь, можно и о других подумать.       Кравчук совсем не ответила, что было одним из свойств ее нездорового состояния — молча, без эмоций покосилась на подругу и снова принялась за затягивание шнурков.       С Соней резко, буквально не с чего отношения сошли на враждебно-равнодушные, что вроде и не было огромной неожиданностью для младшей, внимательно наблюдающей за односторонней дружбой Аделии и Акатьевой, в которых вторая была готова сделать все ради внимания и дружеского отношения первой. Петросян ненавидела Кравчук, прокляла — Соня делает тоже самое, пусть и в другой форме. Правда сказать, не смотря на готовность к этому подвоху, девочка все равно не раз думала, что же всё-таки так спровоцировало ненависть старшей к себе.        Ответа не находила, принимая эстафету войны.       На лёд, скорее выползла, цепляя плечами каждый дверной проем, бортик. Координация, как и фокусировка хотя бы взгляда, подчеркнутого ярко-фиолетовыми пятнами под глазами, пропала на совсем, не сообщая, когда же всё-таки решит появится перед Тутберидзе, видимо, уже наметившей план, пока мысли все нырнули в тот самый омут, о котором молила девочка ночью.       Пришлось просто кивнуть и, спотыкаясь об собственные ноги, поплестись на раскатку, в которой не было прежней резвости, энергичности и продуктивности, как поняла Кравчук, когда спустя привычных пять минут не почувствовала тепло, растекающееся по всему корпусу. Вместо него сковывающий движения холод, толкающий её прямо на лёд под обозрение зрителей, пришедших на открытую тренировку, камеры и промелькнувший где-то за бортом, если это уже не померещилось, взгляд Малинина — это позор.       После тренировок, прижимая к себе салфетницу и кофту Федерации как можно сильнее, словно те могли скрыть ее от постоянных любопытных взглядов других спортсменов, журналистов и тренеров, Арина несется в раздевалку, моля всех Богов о прозрачности и одиночестве. Особенно часто она просила не встретить Илью, который во второй и третий раз так снисходительно её не отпустит, делая вид, что поверил во «все хорошо».       — Ты в порядке? — Кравчук тогда не успела выбежать со льда, как натолкнулась на недоверчивый, изучающий взгляд друга, пронизывающей её всю, как леска бусинки: плечи, локти, кисти, туловище, колени, стопы, шею, голову, лицо.       — Конечно, а что, выгляжу не очень? — сцепляя зубы, что есть силы и натягивая ещё более странную улыбку на лицо, Арина пыталась остановить бегающие зрачки хотя-бы на щеке старшего, дабы не провалить откровенное вранье.       — Нет, выглядишь хорошо, — чуть замешкался Малинин, ковыряясь в своем русском словарном запасе, — просто на тренировке…       На тренировке она опозорилась на весь Галифакс, на всю зрительскую аудиторию, ожидающую увидеть её после травмы в великолепной форме, способной приземлить пять четверных и бороться за первые строчки пьедестала. На тренировке, прошедшей три минуты назад она исчерпала весь трехгодовой запас терпения у тренеров и как ещё её не оттаскали по льду и коридору — не понятно. Видимо, это впереди, за железной дверью, виднеющейся за спиной спортсмена. На тренировке она упала со всех прыжков в прокате, очистила лёд от крошки, спотыкаясь и поскальзываясь, сорвала все вращения, от чего стыд и ярость на саму себя накапливались быстро, подобно вулкану.       Но ко всему, и без тому ужасному, это видели ещё и Илья с его тренеры. Подвести работу Романа Александровича и всего тренерского штаба, который на этом старте выводил одного из лучших своих спортсменов, лихо приземлявшего все виды четверных на тренировках, было непозволительно. Ровно также, как унизиться в глазах Бога четверных, наконец, увидевшего в ней спортсмена, способного удивить, перепрыгнуть планку. Что — что, а дружбу с ним потерять не хотелось. Вдруг, разочаруется.       Хорошо, что Джун тренировки не смотрит — Арина бы себе такое не простила в жизни и со льда бы не вышла вовсе.       — Сколько ты спала?       Кравчук, ударенная током, чуть ли не подпрыгнула, округляя все ещё смыкающиеся веки. Она даже не представляла, что может заставить её настолько оживиться и начать бегать глазами по чужим, ища объяснение только-что услышанному. Может ей показалось? Может уже мерещится?       — Все хорошо, — заученно буркнула фигуристка на прощание, ополаскивая Малинина взглядом загнанной в угол жертвы талантливым хищником.       Больше они не говорили вообще.       Арину изнутри пожирало желание прийти как-нибудь к Илье вечером, завалившись на чужую кровать рядом с её хозяином, уставиться в потолок и рассказать все-все-все. О планах на короткую и произвольную, в которой задумала приземлить пять квадов, дабы заработать себе путевку в финал, о том, как Джун переживает за свое отсутствие на пьедестале, как бы она хотела чтобы он тоже там был, о бессоннице, о стопе, часто ноющей — все.       Но молчала. Почему?       Он слишком хорошо её знал. Был слишком близким, что беспрерывно давило на осознание своей принадлежность совершенно другому человеку.       Одно из самых ненавистных чувств для Арины было лицемерие, которым она пропиталась уже сполна, чем, возможно, и захлебывается каждую ночь, проводя ее в ванной чтобы не разбудить Акатьеву снова. Джун ненавидел Илью, крича об его дерзости, наглости и самоуверенности, как ни о чем другом. Ненавидел за все отобранные призовые места и победы, мечтал оказаться на его месте, победить его, а для Арины он был одним из самых лучших. Она, ослепленная, как ни раз замечал Чха, приветливым, дружелюбным отношением, которым Малинин награждал каждого сначала, прежде чем жестоко отбросить, как только ему станет не интересно или он почувствует чужое превосходство.       Возможно, это было так, но продолжаться оно не могло, как бы сильно не колол нос и не скрипели горло, сдерживающее свое желание прохрипеть, что «Илья хороший».       Наверное, хороший. Просто не для неё.       Честно признаться, ни одна попытка скрыться, исчезнуть и огородиться не помогла заснуть. Напротив, её стало знобить. Постоянно.       Ночью, днем, на тренировке, на улице и в отеле — везде, сколько бы она не натягивала кофт и сколько пледов не сжимала трясущимися руками, сидя на мерзко-идеальном кафеле ванной, где свет преломлялся и светил в сжатые до разноцветных пятен глаза: «Ты просто выгодная. Вот, сама посуди, где он был, когда ты не выходила на международные? Разве, навязывал свою «дружбу»? Разве, ему нужна была ты без всех этих, им же всунутых тебе четверных? Дружить он не умеет, вот и бесится, что я остаюсь человеком. Ведь, если ты перестанешь все это прыгать, ты думаешь, он продолжит с тобой дружить? Прости, но нет. Да и если продолжишь, отнимая его славу и внимание — окажешься худшим человеком на Земле. Такой Илья. Светлый и пушистый снаружи и гладкий внутри. »       Арина слышала Джуна каждый раз, когда голову роняла на кафель ванны сзади, ненавидя в первую очередь себя — за наивность, глупость и вранье, скрывающее те приземленные попытки четверного акселя под безотрывным наблюдением Ильи и тот вечер в зале, где вроде-как, если это можно назвать своим именем, но Илья поцеловал её по её же воле. Вот, что имел Джун под «удобной». Гадкий…       Нет, не он — Арина. Такая навязывавшаяся и противная, но все еще крепко доверявшая ему, доброжелательно настроенная, дружески любившая. И, кажется, ничего это признание и преданность не сотрет, будь то прямолинейный нож в спину или прилюдная казнь. За это её съедала густая, чернильная жидкость — за собственную слабость.       Она смотрит каждый его прокат, волнуюсь и, до рвотного рефлекса противно не желая чтобы тот ошибся, проиграл. Её выворачивало от самой себя — стоявшей между двух огней с наслаждением. Однако, все равно идёт поздравлять после чистой короткой и произвольной, надолго застревая в таких, вроде, чистых, добрых глазах, не умеющих скрывать что-то злое, пытаясь найти хотя бы капельку призрения к ней, чтобы дать себе возможность отвернуться. Но нет.       Илья добродушно раскрывает руки, даря это такое неправильное чувство наполненности и тепла, от которого кровь заворачивалась и глаз дергался. Нельзя.       Лицемерная тварь, — бьется Кравчук головой об стену ночью, когда с надеждой открывает пришедшее ей сообщение от Ильи. Илья Поговорим?

Ты не спишь?

      Нет, нет, нет, дура, не так! — дернулся я глаз.

Я просто сплю, не могу.

       Не спишь. Уже, как минимум неделю

Где ты?

      Кравчук ненавидит многое: проигрывать, падения, Аделию, себя, но только не Илью, высококачественно притворяющийся, что ничего плохого, отвратного и неправильного в ней он не видит, в отличии от остальных. Магнитное притяжение — на все попытки избежать, огородиться и остаться хотя бы верной из всего сожженного в ее же мраке списка хорошей девушки, подруги, Малинин наоборот делал колоссальные рывки в ее сторону, словно специально лез под горячую руку и восторженно светился каждый раз когда получал странное, кривое, неправдоподобное объяснение всему происходящему.       Поэтому она, потеряв рассудок окончательно и вскочив с холодного пола ванной, не удивилась пришедшему ответу — «у твоей двери», а напротив, сжав гаджет в руках и влез в первые попавшиеся джинсы и толстовку, метнулась из номера.       Стоило двери за спиной закрыться, издавая характерный гудящий звук — Арина кинулась на друга, крепко обнимая и шмыгая носом, все ещё красным от недавних слез.       Наивысший уровень «неправильно», — подумает она потом, когда очнется с утра, а пока ночь. Тихая, темная, безопасная, как человек, не спрашивающий ничего и не комментирующий такой резкий, неожиданный порыв подруги, а вновь понимающий, поддерживающий и обнимающий в ответ, от чего в легкие кислород поступает невыносимо большим потоком, пробивая затылок до помутнения в глазах, а тепло растекается по каждой вене, заполняя с каждым днем разрастающуюся пропасть.       Разве человек, одной рукой острожно вынимающий волосы из-под толстовки, а второй поглаживая спину, словно защищая от любых возможных ударов, может делать все это для каких-либо плохих целей? Разве Илья может быть плохим?       Нет.       Она скорее сойдет с ума от бессонницы, усталости и навязчивых мыслей, нежели согласиться с этим бредом.       — Сколько ты уже не спишь? — пропустив пару прядей между пальцами, Илья тяжело глотнул, чуть отклоняясь, чтобы видеть каждое потерянное и не скоординированное движение ее измученного тела. Отпустить полноценно не мог — слишком эфемерно было ее присутствие рядом.       — Началось после сборов. — шмыгнула младшая, не желая терять даже мельчайшую часть того тепла и полноты, от чего вновь носом в предплечье тычется, подобно щенку.       — Я помогу, — шепчет Илья, положив щеку на чужую макушку, — обещаю.       Кравчук думать куда старший её потащил по слабо освещенным коридорам не могла, повинуясь лишь элементарному инстинкту стремиться к благоприятным условиям, как бы сильнее не начали смыкаться глаза от чужого присутствия. Хотя, как можно назвать его чужим, если Илья давно уже стал ближайшим.       Он усаживает на свою кровать, протягивая горячую белую чашку, излучающую не менее тепла и домашнего уюта, что весь номер, отданный полностью под распоряжение Ильи, садящегося напротив, рассматривая и говоря, что все сейчас хорошо, все будет хорошо, главное — заснуть, чему младшая почти не противиться, а уговоренная остаться здесь и заверенная, что никак этим самого хозяина не смутит, ложиться.       — Ты только не уходи пожалуйста, — хрипит фигуристка, чувствуя, как голова все больше, и больше тяжелеет, погружаясь в подушку. — Спасибо… ты… тебе, — уже совсем невнятно мычит сквозь сон Арина.       — Не уйду.       И не врет даже в последнюю ночь в Галифаксе перед отъездом домой, а устроившись на полу у кровати, положив голову на матрас и не отпуская чужой руки, тоже засыпает впервые после сборов.