Спасение от (пустоты) любви

      Падает.       — Ариш, — Илья окликает, больше пугая до вздрагивания, что было в его манере, но тут же приводя в себя резким дерганьем её запястья у калитки бортика. — Прости пожалуйста.       В ушах гудел холодильник, поддерживающий состояние льда, бедро все ещё ныло после долгожданного падения с четверного акселя, а глаза с волнением осматривали растрепанного, истекающего потом друга с бегающими зрачками. Весь его вид кричал о милости и глубоком раскаяние, заставляя Арину чувствовать себя в разы сильнее, могущественнее и более жестокой, нежели та была на самом деле.       — За что? — девочка потянулась к чехлам, лежащим на скамейке, чуть поднимая брови. Этого для изучившего мимику и поведение Кравчук Илье было достаточно, чтобы раскусить былой скепсис.       Что она творит?       Отворачивается, оставляя фигуриста мяться, выжидая хоть какой-то реакции или внимания. Сколько бы секунд он не наблюдал за одеванием пластиковых, белых чехлов не серебрянные лезвия чужих коньков, каждая доля этого несчастного времени была пропитана трепетом, а в последствии откровенным волнением. И чем больше девочка ковырялась с обыденной рутиной каждого фигуриста, тем больше мыслей о собственных ошибках приходило в голову Илье.       — За все, что сказал только что. Честно, это все неправда, я просто злился и случайно так все… вышло, — руки нервозно забрались в отросшие пряди светлых волос, — и за финал прости пожалуйста, я не знал, что вы с Джуном так близки. Я должен был промолчать. — наконец, когда спортсмен уже не мог выдерживать гнет безразличия и впечатался в пол взглядом, Арина закончила не имеющую объяснение издевку. — И за то, что мы не общались тоже прости, я должен был…       — Ничего. — прозвучало над затылком, из-за чего Малинин стал сомневаться, что за время чистосердечных раскаяний не уменьшился на сантиметров, так, тридцать.       Илья — друг, совершивший ошибку, как любой, нормальный человек и за что же он должен был терпеть весь этот спектакль с чехлами, если готов был, чуть ли не на колени встать? Голову, по крайней мере, виновно уронил, ожидая звонкой подзатылины или ещё чего похуже.       Арина сама не знает. Просто передернуло её всю, тело свело, заставляя действовать на мышечной памяти, негативно реагирующей на участившийся пульс. Все в миг замерло и пропало: слух, зрение, осязание, обоняние, голос. Оставило девочке лишь выученный, натренированный на всякий стрессовый случай равнодушный взгляд, превращающийся в недовольный из-за вскинутых бровей и не менее тщательно заученный порядок действий.       Это просто нервоз.       Да, очевидно. Это просто нервоз, вызванный… извинением?       Повезло же бедолаге-Илье, с пеной у рта серьезно просящему простить ему, кажется, всю жизнь, судорожно дожидавшемуся реакции младший, извинится перед Ариной первому за всю ее осознанную жизнь. Что было до «взрослых» четырех лет Кравчук слабо помнит. Просто уверенно знает, что мама навряд ли бы искренне просила прощение за неправильно всунутую соску или за неудобный, но очень красивый костюм на прогулку, а папа скорее бы просто избежал любого контакте с ней, только бы не нести ответственность. Зато, Арина четко помнит каждую ссору с тренерами, разногласия с друзьями и что даже Даша, стараясь заменить «извини» на приевшуюся им фразу-прощение «тебя ждать?».       Наверное, теперь ей нужно непременно заверить его, что все прелестно, коряво извинится за все ее выходки, но как?       Как выдавить «извини» без случайной надменности, холодности, а так чтобы, действительно, извинится?       — Ты тоже… — челюсть свело, тяжелый глоток и… — тоже меня п-прости… пожалуйста.       Ужас. — Арина бы непременно ударила себя по голове ладонью, запечатлев на лбу очередную свою неудачу даже в обычной просьбе прощения, но руки оказались заблокированы ещё одним новшеством — ещё одним выбиванием пола из-под ног.       Илья, сделав половинку шага, окончательно сократил расстояние, настолько, что уже пора было бить во все колокола, призывая помощь, но тело онемело. Если раньше, оно слабо реагировало на приказы головы, отправляясь в самоуправление, то теперь, вовсе, застыло, окаменев. Голова же панически отключилась и вышла из сети, оставляя Арину, а точнее то, что от неё осталось трястись где-то внутри, выжидая чего-то невероятно страшного, кошмарного. Ведь, так близко.       Никто и никогда…       …не стоял; руки осторожно, одними подушечками пальцев прикасаясь, на спине не укладывал; голову, щекоча виски мягкими, как пух, волосами, не наклонял; в плечо, согревая, блаженно не выдыхал и не обнимал её так.       Ещё немного и ноги подогнуться, не имея больше возможности сдерживать натиск жара, на неё опрокинувшегося. По вискам, по кончикам пальцев, по ребрам — по всем венам, забавляясь над беспомощностью девочки, бегал, подобно электрическому току, бешеный сердечный пульс. Казалось, ещё немного и он вышибет лобовую кость, по ногам ударит и посыпется, без того ослабевшая раз в десять, Арина.       Только не упадет — Илья держит.       Арина знала — должна была знать, что сильнее большинства своих знакомых в физическом плане, обладая недюжинной силой, нужной для всех этих убийственных четверных. Её заставили поверить в это, когда заваливались к ней на плечо, рыдая о несправедливости спорта, об очередном втором, третьем, четвертом месте. Кравчук нужно было в этом жить, ведь почему-то всем казалось, — она не человек, а нечто сильнее, выносливее, железнее. Но Арина, шатающаяся и дергавшаяся в руках, что как спасательный жилет, напротив, сами держали её, искреннее боялась своего бессилия.       Она не могла ничего сделать: не могла вывернуться, оттолкнуть, убежать, спастись от стремительного разрушения оборонительной башни, что она выстраивала много лет. Просто не хотела.       Хотела вдохнуть полностью ещё один раз, оглохнуть, ослепнуть, убежать от гудящих мыслей в голове, от самой себя, от боли, бегающей за ней по пятам с резкого восстановления после перелома, пронзающей организм после каждого падения, от желания выиграть, от страха проиграть, хотела ещё немного не чувствовать ничего, кроме тепла, растекающегося по всему бренному телу с плеча и лопаток, где Малинин оставлял горячие, прогревающие вечный холод, отметины, ведь только здесь, только сейчас, только с Ильей все это исполнялось, словно по волшебству.       Как только фигурист напротив робко отступил, все испарилось, разбивая краски, которыми окрасилась вся реальность настоящего. Оставались только отголоски тускнеющего, умиравшего тепла, катастрофически не хватившего за эти несколько секунд.       Почему он не обнимал дольше?       Почему такой теплый?       Почему было так хорошо?       Почему сейчас так пусто?       Что он наделал?       Зачем?       Ведь, теперь Арина, ненавидевшая все свои гнусные желания до слез, вот-вот выступивших на щеках, стала жалко зависимой.       Так ещё и от объятий.       От Ильи.       Мать его, от одного объятия.       Тренироваться было тяжело, что, в целом, прогнозировали интенсивные тренировки в группе Татьяны Валерьевны, Романа Александровича и Рафаэля Владимировича. Настолько, что падая на, уже и не такой, жесткий матрас, Арина слабо помнила причину сегодняшней усталости и не могла рассуждать о том, где же всё-таки сложнее: у Этери Георгиевны или здесь? Лишь утром, если удавалось побороть желание есть и спать, размеренно перебирая забившимися ногами по дороге к катку, Кравчук приходила к следующему результату анализа:       То, что делала, точне пыталась сделать каждый выданный лёд спортсменка здесь было в разы сложнее трех, четырех, пяти четверных дома. Ей предстояло собрать с нуля сальхов, добавляя его шестым четверным прыжком в и без того технически сложную программу, и все опасения касательно неудач подтверждались все яснее, и яснее.       Вроде, такой базовый, элементарный и, казалось, простой прыжок был ненавистным для Кравчук. Пока Сара заходила на попытки первого квада в её спортивной карьере, Арина пыталась собрать предпоследний, исполняя тот же элемент, но в разы кривее, чем неопытная в этом смысле Эверхадт. Они чередовались в очередь на удочку, в перерывах выпрыгивая без поддержки и больно приземляясь то на колени, то на бедра, то на копчик, то на поясницу. Иногда, под конец дня, когда тело уже слабо слушалось фигуристок, падали на голову, шею и ребра, оставаясь лежать от боли, сковывающей легкие.       К тому же, Арина, с самого начала выбравшая путь самоубийсива вместо адекватных тренировок, решила, что обязана напрыгать аксель. Тем ее время на удочке у Скорнякова выросло в двое, а иногда и в четверо, пока трясущиеся от напряжения руки не растягивали ремни приспособления, а смелость не достигала своего накала. Результатом очередной попытки чаще всего было глухое падение, выбивающее скупое сознание из избитого тела, а затем еще раз. Снова передергивается от недоброжелательной встречи со льдом виском и снова поднимается, отряхивая ледяной песок.       Разбавляла серию высоких взлетов, мощных группировок, силовых, многооборотных прыжков и больных падений не менее сложная хореография. Её проводила, скажем, очень внимательная к мелочам женщина, с самого начала подметившая любимчиков и нелюбимчиков. Кравчук, не удивляясь, попала в число последних, терпя каждый день, кроме четверга, тотальный «расстрел» замечаниями, скверными комментариями и откуда-то взявшийся в этой небольшой женщине вес, когда та, вспомнив свои годы в детской секции гимнастики, садилась на ученицу, растягивая то правый, то левый, то поперечный шпагат.       Стоит отметить, что Арина, действительно, не обладала превосходной классикой, грацией и растяжкой. Её слабая сторона принадлежала именно этому залу со станками и огромными зеркалами, где каждый раз было слишком сильно видно, как дергано повелась рука, как перенапрягшись, застряла нога или нетерпеливо девочка закатила глаза, замечая, что от занятия прошло лишь 20 минут, а ей уже успели надавать по спине, рукам, ногам и прочим местам, что болели ещё с утреннего льда.       Не лучше история складывалась, когда вместо станков и реек для растяжки, хореограф приглашала всех в центр зала, затаскивала туда с помощью не менее «счастливых» мальчиков колонку и с полным удовлетворением от себя включила сомнительный трек за такого же сомнительного танца, опять же требующего неимоверной пластичности. Девочки справлялись на «ура», демонстрируя, правда красивые, правда изящные движения и контроль над телом, оставляя засланную назад, к мальчикам Арину хлопать глазами. Новоиспеченная компания, конечно, тоже выдвигала своих фаворитов по танцам и классике в лице японцев, корейцев и, в целом, многочисленной массы, но выставляя «великую» троицу еще глубже, к концу небольшого, душного зала.       Миша, Илья и Арина, честно, старались. Кравчук не знает моменты, когда так пыхтела над разучиванием новой хореографии или над выставлением различных позиций ног и рук, Малинин уже хвастался всем, что почти схватился второй рукой за бильман, — все отпустили, что это был полуснятый носок, а Шайдоров вообще почти стал звездой «Камчатки». Двоица попрыгунчиков аплодировала стоя, пока тот выделывал непосильные им обоим вещи. Да и, в целом, закрывая глаза на саму хореографию, этот час проходил весело, хоть и не быстро. Илья шутил, новоиспеченный друг — Миша поддерживал, заставляя девочку задыхаться смехом, пытаясь его сдержать и хвататься за живот.       У Тутберидзе же все было также, наверное. Не считая, частых разговоров с тренерами, не относящимися к спорту, прекрасной компании в лице Сары, Ильи, Миши и Даши, отношения, как к человеку, позволяющему сказать «нет» на предложения оставить аксель, занявшись сальховом повторно и способности быть свободным. Ни один из тренеров, даже порой суровый Раф, никогда не пытались «приручить», чем занимался домашний штаб ежедневно, пробуя разные способы. Это позволяло дышать в череде каторжного труда и льющегося с висков пота.       Все ещё влажные, холодные руки вцепились в туго собранный пучок, жадно вытягивая по две, а то и по три, шпильки, сковывающих и царапающих кожу затылка. Метал в голове раздражал, поэтому железки были дерзко откинуты на небольшой журнальный столик в комнате отдыха, а резинки, туго затянувшие светло коричневые, почти отдававшие в рыжину волосы, были почти разорваны, прежде чем дать волне упасть сначала на шею и лопатки, а затем на поясницу. Мгновенно пришло облегчение, при чем, как физическое, так и эмоциональное, из-за чего спортсменка блаженно выдохнула, опрокидываясь на спинку мягкого, кожаного диванчика.       Передние пряди, уже успевшие пропитаться потом, лежали на лбу крайне небрежно, наверняка, именно поэтому привлекая такое внимание оставшегося стоять напротив Малинина. Он, казалось, просверливал дыру с девечьей голове. При этом ни одна мышца лица не выражала и не пыталась выразить каких-то конкретных, ясных Арине эмоций, заводя её в тупик объяснений.       — Что-то не так? — наивно спросила младшая, тут же хватаясь за распущенные волосы и садясь по равнее.       Илья сразу отмер, чуть встряхивая голову и переводя взгляд на обеспокоено ковыряющие пряди пальцы. Определенно, что-то было не так в его поведении, чувстве, все больше, и больше ковыряющем нервы под ребрами, но определить, что это, а тем более сказать, фигурист не мог.       — Э… почему ты покрасилась? — вопрос встал комом в горле, отдающий привкусом все еще кровоточащего перелома, запаха больницы и именами врачей. Видимо, это заметил, замявшийся Малинин, хотевшего, но боявшегося выступить вперед и сесть рядом.       Это место заняла подошедшая Сара, не понимающая, но искренне переживающая из-за в момент изменившегося состояния подруги. Она, хоть и не осмелилась завести руку за спину, приобнимая плечи, но злобный взгляд на Илью бросила.              — Захотела, — буркнула младшая, явно обманувшая, ведь в глаза так и не посмотрела.       — А если честно? — Илья сам не знал, что творит — язык говорил без контроля, ведь видел, что причина далеко не радостная и уже ненавидел себя за вопросы.       Тишина.       Опущенный в пол взгляд.       — Потому-что терпеть не могла, но я знаю, что некрасиво. Это тоника, она скоро смоется, вот, уже, — продемонстрировала младшая, выбирая самую порыжевшую прядь и протягивая ее подошедшему Илье.       — Нет, нет, не в этом дело, — торопливо добавил Малинин, забирая мягкие, словно шелк волосы из рук спортсменки. — Ты всегда красивая, просто стало интересно почему.       Но Арина уже слабо что-то слышала, замерев после, может и случайно, но вылетевших с губ друга трех слов: «ты всегда красивая». Фундамент, оставшийся после разрушительного объятия, содрогнулся, разрушаясь и чуть ли не проваливаясь в пропасть, унося, вовсе, всю личность фигуристки в черную пустую глубину. По, казалось, прочной оболочке пошли громадные трещины, ветвящиеся, как зашевелившиеся размышления.       Красивая…       А как же отсутствие какой-либо, даже самой малейшей женственности, перекаченные ноги, руки и торс, прямые волосы, которые Арина никогда не укладывала и редко распускала, обходясь хвостами и пучками, далеко не пухлые, покусанные губы, нос торчащий, ресницы маленькие я и не густые?       Как можно считать все это, даже не уродливым и противным, а красивым?       Не зная Арина Илью, она бы смело сказала, что человек просто ни разу не видел, действительно, красивых или ослеп окончательно, но вокруг Малинина всегда собирались девочки в разы красивее Кравчук, да и линзы тот носил почти не снимая, иногда заменяя на очки. Объяснить подобный удар ниже пояса спортсменка не могла, уставившись в пальцы, все ещё перебирающие её волосы.       — Что, Сара, опять разговаривают на своем секретном языке? — из неоткуда в комнате появилась Даша с Мишей, смеясь над чем-то своим, чем мгновенно разрядили тяжелую атмосферу.       Илья тут же одернул руку, отпуская светло-каштановую прядь к сомнительному расстройству подруги. Ему трогать можно, рассматривать, перебирать тоже можно, и это не вызывало отвращения, напротив, в лавине непривычно-приятных чувств промелькивал только элементарное опасение и рефлекторный страх перед чем-то новым, незнакомым ранее. Если же друга, по редким причинам, не оказывалось рядом: нельзя было толкнуть того в плечо, принимая ответный удар или сесть рядом, воюя локтями. То подобная обстановка воспринималась больше, как шаткая и небезопасная. Если же американец всё-таки появлялся хотя бы в метре, то все вставало на свои места, позволяя выдохнуть.       Но на этот раз вместо привычного отступления на диван напротив, где оба парня часто рубились в какие-то игры на телефоне или смотрели что-то «огокая», Малинин зашел за спину, осторожно приподнимая свисающую волну со спины девочки под всеобщие смешки.       — Можно? — чуть наклонившись, спросил друг, собрав в руках распущенные волосы. Это мгновенно привлекло внимание.       — Ничего себе, Илюха, ты становишься парикмахером? — не удержалась и без того кипешующая Даша, вновь сгибаясь и выдавливая этим улыбку на лице Арины.       На очевидный подкол Малинин про себя усмехнулся, мимолетно посмеявшись. Судя по двинувшемуся подбородку, — Кравчук тоже, но затем развернулась, словно оценивая глубину возможностей, что станет с ее, вроде как, драгоценностью, осматривая друга, и, выдохнув, кивнула «да».       — Ты хоть умеешь что-то плести? — саркастично поинтересовалась Сара, чуть отклоняясь назад, где уже собрались хихикающие о чем-то своем Миша и Даша.       Подобный вопрос тоже интересовал Арину, неосторожно повернувшуюся на пыхтящего сзади Илью, что тут же прорычал, бросая короткий, но полный раздражением взгляд на американку. Затем уставился на Кравчук, продемонстрировав все свое утверждение в том, что ей нужно повернуться и не шевелится, и она решила не сопротивляться.       — У меня есть младшая сестра. — процедил парень, вновь приступив к делению волос на три равномерные пряди.       Это, вроде, заставило всех поверить в возможность спортсмена, но оставило положительный результат под сомнением. Разговор продолжился, но по теме поставленных программ, коими Кравчук до конца похвастаться не могла, хоть первый месяц лета и начало второго уже миновало, была поставлена только произвольная, поэтому слушала молча. Отсутствие короткой не очень смущало, учитывая предстоящую путевку в Торонто, к Ше-Линн Бурн, являвшейся лучшим хореографом. Вылет через пару дней, за которые спортсменке предстояло утвердить прыжковый контент и девести его до показательного уровня. Это, конечно, волновало, — дедлайны всегда выводили из зоны комфорта, — но триксель был стабилен, да и предвкушение знакомства с такими профессионалом своего дела окрашивало это волнение в приятное и ободряющее.       — Арин, а ты когда в Канаду? — откуда о выезде знал Шайдоров, Арина только догадывалась, но решила не фокусироваться на этом и ответить вежливо.       — В среду вечером, — покосилась назад, все ещё, скованная попытками Ильи изобразить что-то из её, не очень то, и удобных волос.       — И на сколько? — неужели, этого Садкова не сказала?       — На чуть больше недели.       Маленький срок для постановки какой-либо программы, но тренеры заверили, что это единственный вариант, если она хочет попробоваться у Бурн. Концепция программы была обговорена с тренерами домашнего штаба, музыка выслана еще в начале июня и Арине оставалось просто выучить это все за, практически, неделю своего нахождения в Торонто. Это устраивало две стороны: федерацию, не хотевшую платить больше за аренду катка, всё-таки, в этом году не одна Кравчук была награждена постановкой у Ше-Линн и саму спортсменку, не хотевшую прерывать сборы на долго.       — Я вернусь к августу, — добавила фигуристка, прерывая расчеты замеревшего Малинина.       — Знаешь, какая короткая будет? — продолжил ковыряться американец.       — Знаю, — заинтересовала младшая, — но не скажу, — тогда все недовольно пробурчали, пока Илья не заявил об окончании своего шедевра весьма экстравагантным образом:       — Все, — выдохнул тот, — в общем, достало меня это, не понимаю я как так эти пряди переплетать, пускай так будет, вроде тоже неплохо.       Под «неплохо» он имел в виду крупную, не затянутую косу, что оставила часть волос под собой, не вплетая и разнообразие прядей, которые перебирал больше, чем плел подобное искусство. Миша остался молчать, видимо, понимая, что сам бы не изобразил ничего лучше; Даша, не удержавшись, рассмеялась, вновь сгибаясь пополам и прикрывая рот рукой; Сара же, довольная собой, высокомерно поаплодировала, пытаясь не рассмеяться также, как Садкова. Арина понимала, что смеяться, смотря на себя в камеру телефона и видя недовольное выражение друга, не очень, но поделать с собой ничего не могла. Усмешка вылетела, как раз, когда та развернулась к Малинину прихлопая того по плечу.       — Прости, в прическах ты не бог, — Илья поддержал всех наигранным сарказмом, хотя сам прекрасно видел недочеты и искренне веселился с них.       Было хорошо.       Многие умные люди говорят: «дом — это там, где тебе хорошо». Арина же «домом» называет белые бетонные стены холодного катка; не менее светлые и ледяные кудри Этери Георгиевны; темно-серый тренажерный зал со всевозможными орудиями пыток; лёд, бьющий колкой плетью по ногам, спине, рукам; темную, одинокую дорогу к метро; серую комнату, подходящую под интерьер квартиры; новые лакированные мамины туфли на шпильке, стоящие у входа; зеркало, все время отражающее фиолетовые круги под глазами; вечно закрытые двери; голодную бессоницу; постоянные перепалки с родителями, тренерами, Аделией.       Нравилось ли всё это? Нет, но менять что-либо Кравчук не собиралась. Все это въелось в ее кровь, стало частью привычного существования, заморозило тело, превращая в то, что могло все это переносить. Убрав и заменив ненависть на любовь, Арина станет пустой, дырявой, а значит уязвимее, чего побоялась больше проигрышей.       Она безумно полюбила, хоть и хоккейный, в разы холоднее «домашнего», но одновременно согревающий изнутри, уютный каток; мягкие, красные диванчики в столовой, в самом углу, где в перерывах раскладывала алгебру, зубря формулы; раздевалки, пропитанные приятным, деревянным ароматом, хотя ничего из этого материала не присутствовало, куда девочки приходили после последних тренировок, валяясь на мягких лавочках, снимая совместные тиктоки и обсуждая всех вокруг; тренеров, уважительно обращавшихся с каждым спортсменом, понимающих с одного взгляда, разговаривавших о том, с чем больше Арина любит есть блины и заботившиеся, как настоящие родители, хотя, возможно, спортсменка опять путает; Мишу, разбавляющего компанию не всегда адекватных фигуристов, с воплями гуляющих по гаражам, а затем убегающих от собак, но всегда защищающих их перед тренерами, организаторами и ресепшен отеля; Сару, предлагающую самые неординарные идеи для провидения очередного вечера и хохочущую с каждой шутки Миши и Ильи до истерики; Дашу, все время натягивающую на подругу одеяло ночью, ведь мерзла — ужас, а Кравчук раскрывалась каждый час, единственную поддерживающую в отношениях с Джуном и всегда интересующуюся тем, что стеснялись спросить остальные, но так нуждалась рассказать сама фигуристка; Илью, все время оказывающегося рядом на радость Арине, обнимающего при приветствии не одной рукой или чуть касаясь пальцами, а с каждым разом все сильнее, утягивая ближе к теплу, выжимая из Кравчук весь страх, подававшего контейнеры с, действительно, вкусной и, спортсменка почти уверенна, что приготовленной Татьяной Валерьевной едой, и постоянно взаимно подкалывающего, ведь запоминал слишком мелкие детали из всех рассказанных историях, от чего Арина смеялась, не унимаясь.       Все это фигуристка любила, не желая отпускать, хоть и знала, что лишь временно, что даже самый красивый пасчаный замок рассыпается. Но и боялась подпустить слишком близко, дабы не сместить привычный устав жизни со своего, точного, как швейцарские часы, механизма.       Она любит дом, украшенный появлением Джуна, настолько, что камень на груди заменился на более легкое дерево, позволяющее наслаждаться ароматом и почти полной легкостью. Она должна любить этот не совсем изящный, крупный амулет не шее и носить, не снимая, в демонстрацию своей преданности.       Однако, иногда, стоит признаться, его девочка почти не чувствует, обожая те пару минут спокойствия перед погружением в сон или полной вырубкой организма от каторжных тренировок. Тогда все пропадает: и бревно, и дом, и маты в зале офп, на которые она падает в конце каждого дня от усталости и изнеможения, пусто смотря глазами в потолок, пока не начнет соображать и способность шевелится к ней не вернется.       Так было и сегодня, когда спустя две минуты её нирваны, глухоту и слепоту прервала открывающаяся дверь, затем хлопнувшая от собственного веса, а не от движения зашедшего человека. Пару шагов и некто, кого рассматривать Арина не имела возможности, все ещё судорожно дыша, прикрыв губы, свалился рядом, ложась почти бок-об-бок, задевая девичье, оголенное плечо мягкой толстовкой. Такие на этом катке носил только один человек, и вскоре догадки Кравчук подтвердились.       — Сегодня качалась, — только сейчас, по спешным, неровным вдохам, Кравчук поняла — Илья такой же.       Почему-то сразу она не догадалась по какой причине Малинина нет в пять, когда все гуляют около катка, а появляется, он, как правило часа на полтора-два позже, весь красный, мокрый и горячий. Видимо, тренировки после тренировочного дня выбили не только желание есть, прогнозируя хоть какой-то сон, но и часть разума, не так уж и нравившегося Кравчук. Но факт оставался фактом — кроме их двоих на катке не было больше никого, кроме охранника на первом этаже, наверняка, уже заснувшего и сердечного пульса, заметно участившегося и бившего в разы громче, стуча по барабанным перепонкам и вискам. Ненормальный Илья, с коего пот сливался ручейком, обводящим венки на шее и острые линии подбородка и ненормальная Арина, не чувствующая тело и не имеющая возможности адекватно соображать — зато оба удовлетворенные своим полу-сдохшим состоянием, готовы улыбаться и смеяться, что пытался изображать старший.       — Откуда ты знаешь? — не так уж и важно сейчас было тащить эти слова с огромными паузами между друг-другом, но фигуриста они, видимо, вдохновили, заставив улыбнуться, хоть Кравчук этого так и не увидела.       — Вчера ты прыгала. Ругалась много, а тут стены гипсовые — слышно. — задохнувшись, Илья остановился, пытаясь наладить дыхание и взять, как можно больше кислорода. — Значит, сегодня качалась. У тебя же такое расписание.       Пауза заполнялась жадными глотками, не хватающего воздуха и не менее громкими выдохами, пытавшимся освободится от накопившегося углекислого газа. Она была гармонична, но слышать друга, одним своим присутствием дающего знать, что Арина не окончательно сошла с ума и что, раз сам Илья Малинин делает также, достигая таких результатов, у неё тоже есть шансы. Они должны быть.       — А ты? — на выдохе бросила Кравчук, чуть поворачивая голову.       Теперь она видела часть груди друга, часто поднимающейся и опускающейся, плечо, столкнувшееся с её и влажный нос с небольшой горбинкой. Сейчас он не выглядел, как бог, которому все приписано и дано. Илья Малинин — настоящий, живой человек.       — И то, и то, — улыбнулся до смешка друг, тоже проворачиваясь, но гораздо увереннее и сильнее, так чтобы и у Арины и у него была возможность полностью рассмотреть друг-друга.       Да, он самый настоящий человек, но в разы сильнее, чем Кравчук восхищалась, мечтая о такой же выносливости, силе. Но где-то на подкорке понимала — не сможет, хотя видимых преград перед собой не видела. Мальчик, девочка — сомнительное отличие. Возможно, у него было изночательное преимущество, но его вполне можно компенсировать ещё более усердными тренировками. Кто знает, может когда-то она будет на ровне с самим quad god, когда-то…       — Илья, я спросить хотела, — наверняка, невнятно, тихо пролепетала младшая, словно спрашивая разрешения.       — Спрашивай.       — Какие девушки тебе нравятся? — на одном дыхании выпалила спортсменка, зажмурившись.       Стыдно было, но интерес пересилил, находя прекрасную возможность, что, видимо, поставила друга в тупик. Тот не пошевельнулся, лишь заметнее угомонил дыхание и приподнял брови, не отрываясь от созерцания не работающей лампы сверху. Он ожидал что угодно, но только не это.       — В плане? — протянул спортсмен, на этот раз сводя мышцы лба к переносице.       — Внешне. Ну… может типаж какой-то. — Арина все больше, и больше блеяла, удивляясь, как Малинин её вообще понимает.       — Да нет такого, — пожал плечами друг, впервые обернувшись на разочарованную Кравчук.       — Ну тогда может ты знаешь какие нравятся большинству мальчикам, — не выдержала младшая, вскидывая ожившие руки.       — Ариш, всем по разному. Кому-то нравятся темные, кому-то светлые, другим рыжие. А что? — Арина внимательно наблюдала за рассуждениями Ильи, пока вопрос не ужалил ее под ребра.       Спустя более тихую минуту молчания, спортсменка подставила локоть и села, смотря совсем иным взглядом. Ожидающим, отчаявшимся и готовым, кажется, на все, от чего напрягся сам одиночник, присваивая на локтях.       — Я тебе нравлюсь? — пауза. — Как девушка. — пауза. — Внешне.       Илья тяжело и больно глотнул, чувствуя, что слюна так и не прошла в горло, застрявая в горле огромной каменной глыбой. Брови окончательно прописались наверху, округляя застастрявшие на Арине голубые глаза. Губы сложились в узкую полоску, а лицо приняло бледный окрас.       Все рухнуло. Провалилось в недры небытия, отказываясь работать по не сбивающейся системе. Илья больше не мог натягивать искривившуюся улыбку, контролировать вспотевшие руки, что вцепились в мат, как в собственную выдержку и доказывать себе, что все это из-за осведомленности об идиотском споре — ни черта.       Был спорт, есть спор, будет спор — Илья не перестанет вырисовывать на Арине незамысловатые линии взглядом. Словно лучом, он мог прожечь в ее глазах, волосах, руках, шее дыры, но каждый раз осекался, боясь перешагнуть допустимую ему, и без того, очень приближенную грань. Дрожал.       Дрожал каждый раз, когда говорил с ней, хоть Кравчук всегда поддерживала шутки, чтобы смех стал прикрытием, но слишком рядом с ней находится было желанием и целью всех его сборов. Рядом стоять на хореографии, рядом проезжать на льду, рядом бежать на офп, рядом сидеть на обеде, рядом идти домой — рядом. Все время там, где могла быть она. Все время друг.              Друг. И он одинаково ликовал и ненавидел свой статус, боясь потерять и желая разрушить.       Желая быть на месте этого животного — Чха.       — Нравишься. — выпустил Илья, смотря уже куда-то сквозь Кравчук. — Очень.       — Спасибо, — кивнула девочка, натягивая уголоки губ, как можно незаметнее. Воудушевившись, видимо, чем-то своим, в голове, она, не придавая значения чисто сердечному признанию, запозла на маты побольше, облокачиваясь об стену.       — А тебе зачем? — догадки были, при чем, вообще не радующие, от чего Илья спустился, оставляя прежнее блаженство и полностью сел рассматривать подругу. — Любит ли тебя Джун определяешь?        Он затронул красную, опасную зону. Один неверный шаг — выстрел и даже другом быть Малинин не сможет. Ведь, вот херь. Она его, правда, любит.       — Вообще, не во внешность влюбляются, а если любит, что, конечно, под вопр… — пилящий взгляд младшей, приказывавший заткнуться, невозможно было не ощутить у себя на губах, от чего Илья, выдохнув, оставил свою речь. — Он тебе настолько близок?       — Да, — равнодушно кивнула Арина, чем показала свое недовольство в тоне и предпосылке друга.       — И вы прям встречаетесь? — но ответить он так и не дал, продолжая некий допрос. — Он, наверное, приедет поздравить тебя с днем рождения. — опять короткая пауза и опять рот младшей, открытый и готовый излить оправдания, не ответил ничего, — Ты прям не боишься, когда он тебя обнимает, целуетесь?       Больше попыток что-либо ответить, Кравчук не предпринимала. Если раньше, на эмоциях слов и желания их вылить массивным потоком было много, то сейчас все это походило на потухший вулкан, жалко глотавший всю свою импульсивность. Ответить было нечего. Они даже не разговаривали о чем-то личном в живую, полагаясь лишь на гаджет в руках и сетьевой интернет, не то чтобы обниматься наедине или спонтанные приезды.       — Нет, я не умею, — не прерывая изучения пола, процедила младшая.       — Что именно? Целоваться? — Илья, напротив, был весьма оживлен и энергичен. Тело мигом забыло все оставленные в соседнем зале силы, а из-за чего он может только догадываться. — Не может быть, это базовая настройка.       — А ты, смотрю, прям профессионал, — съязвила Арина, наконец, поворачиваясь к улыбавшемуся другу. Довел её и радуется.       — Опыт. — и улыбка растянулась ещё шире, прорисовывая самодовольную ухмылку, что не особо взбесила Кравчук из-за поселившейся мысли. — Ладно, шучу.       Однако, девочка выпрямилась, поднимая глаза. В них отражались все мыслительные процессы, занявшие голову на пару минут, поэтому Илья, понявший, что, возможно, перестарался и пафос стал отвратительным для спортсменки, решил промолчать. Секунды, которые пророчили какой-то вывод из всех издевок и подколов, были настоящем испытанием. Малинин опасался ссоры, которую мог спровоцировать, уже ища слова извинения и поддержки. Ждал вышедшего умозаключения о нем, которое фигуристка непременно выскажет, но все затягивалось.       — Научи.       Решительно, не колеблясь и не сомневаясь, скорее, приказала Арина. Одно слово, а какой удар по самоконтролю и силе духа Ильи, что застыл с раскрытым ртом и распахнутыми по пять копеек глазами. Он ожидал категорично другое.       Слов, которые непременно должны были оказаться услышаными Кравчук, как ответ, попросту не находилось. Ровно также, как четкого объяснения реакции на просьбу подруги. Илья не знал радоваться или расстраиваться — с одной стороны, он знал для чего это ей, что именно руководило, зачем, почему, с другой ответы на все эти вопросы приносили щемящие, весьма неприятные чувства во всем организме, которые точно вспомнит и ещё не раз.       Но нужно быть честным с собой.       Арина Илью никогда не любила, воспринимая, как обыкновенного друга, с которым можно было обсудить все, то, что другие не поймут, посмеяться и просто побыть рядом, когда не хватало человека, и пусть, Малинин был ближе, чем остальные — он был другом. Его место, которое тот намечал ещё, практически, два года назад, занят мерзкий человек, ковыряющий лезвием ножа глубокую дыру в шее наивной, светлой девочки, искренне любившей, искренне желающей быть любимой взаимно, искренне доверяющей. То, о чем мечтает Илья, нагло и грязно делает Джун, играя отвратительную игру. И он был прав. Уязвимое место, все больше, и больше засасывающее в гнилую черноту своими крепкими, огромными щупальцами, съедающее каждый день по кусочку — это то, что он чувствует к Арине. Описать не может, назвать влюбленностью тоже — нечто большее, настолько, что не помешается в теле.       Пока Илья боролся с выдержкой, чтобы не переступить черту, чтобы не напугать, чтоты остаться хотя бы другом, она просто хотела понравится другому. И Малинин ей поможет. Опять же из-за разрывающего кожу, бесившего и не нравившегося чувства. Оно не должно было возникнуть у него.       — Хорошо, — давит фигурист, видя, что за время его колебаний, равнодушная уверенность не сошла с лица спортсменки рядом. — Значит, показать практически?       Вместо ответа, Арина медленно моргает, опуская голову, как намек на положительный кивок. Сказать не может — стыдно, что понимает Малинин, ощущая на своей шкуре. Но на то он и друг, что понимает это, поддерживающие молчит и сам двигается ближе.       Все очень просто.       Главное, держать себя в руках, игнорировать шепчущий что-то невнятное пульс и не дышать. Если Илья не слабак и хороший друг, он справится. Забудет все, как только выйдет с катка и сделает вид, что ничего не было. Это тоже не сложно — Кравчук улетает в Торонто.       Он видит, как по-оленьи напуганно бегают зрачки по его глазам, словно спрашивая, правильно ли поступает, не накажет ли себя за это позже, не посчитает ли за предательство, утопая в липком одиночестве, и не решается тянуть это издевательство над самой собой — целует.       Арине повезло, что сидит, чуть касаясь затылком бетонной, шершавой стены, ибо еле уцелевший каркас её башни и фундамент растрескались окончательно, роняя осколки в черную пропасть под ногами. Она осталась одна. Голая и не защищенная от любого толчка, повлекущего за собой то же падение в некуда, стоит на жалком огрызке скользкого камня, не дающем сделать даже шаг для побега. Летать она не умеет — остается стоять, озираясь по сторонам в поисках своей кончины.       Но было в этом ужасе что-то теснящее страх своим теплом и свободой. Оно накидовало мягкий купол, не давая никому тронуть её сейчас, когда мягкие, в отличии от её съеденных, губы укрывают неизвестным, страшно-приятным теплом, растекающемся по лицу ярко-розовым румянцем. Мокро, словно тронулся колючий лед, от того не больно, а хорошо, когда горячий выдох смещается, забирая чуть больше поверхности. Сладко, с привкусом молочного шоколада, но не приторно, от чего ещё меньше хотелось лишатся этого присутствия, заполняющего ежедневную пустоту, очень близкого, очень не правильного и очень… нравившегося. До дрожи сводившее тело удовольствием и восторгом, переливающегося яркими, разноцветными пятнами в глазах.       Сойдет с ума? Скорее всего. Но это не было так ужасающе, пока купол накрыл и защищал положенной на плечо чужой рукой. Хотя, какая она чужая теперь, после разрушения каменной крепости, спасающей от всего нового и опасного для пресной обыденности?       Сейчас на все было всё равно, даже если, увлекшись, упадет вниз по своей воле. Но Илья не даст, нет.       Потому он лучший друг.       — А…э… ты… у тебя хорошо получается. — проблеял раскрасневшийся ещё больше Малинин.       — Спасибо, — но купол исчез, а с ним и безопасность, от чего фигуристка почти подпрыгнула с места, убегая к двери.       Для восстановления крепости нужно было время.

      И Арина получила его, улетев на полторы недели в Канаду, где осталась совершенно одна: без полюбившейся компании и внимательных тренеров. Одна наедине с гудящей и работающей, впервые за почти семнадцать лет, голове, что без продыха складывала керпичики вокруг Арины. Признаться, хоть удовольствия от одиночества она не получила никакого, но в чем-то возвращавшем ее в реальность своим холодным ветром нуждалась. Многое поняла, многое оставила не объясненным, но думать полюбила, обещая себе заниматься этим делам в разы чаще, чем раньше.

«С днём рождения, Ариша! Счастья, здоровья и удачи в новом сезоне❤️💋» «С днëм рождения, Арина, пусть все твои мечты сбываются и в жизни было много классных и запоминающихся моментов💗» «С днём рождения, Арина! Пусть наша Ночная фурия всегда берёт верх! ❤️))»

«С днем рождения, Ариша! Счастья, здоровья и чтобы все запланированное на сезон сбылось ♥️»       Телефон осветился многочисленными комментариями с сердечками, хлопушками и прочими смайликами, освещая натянутую до ушей улыбку от созерцания стольких приятных слов. Болельщики всегда отличались особенными поздравлениями, которые не успевала репостить Кравчук, но в этом году, толи от того, что её было мало, толи от того, что вышла на международную, их было в разы больше, поздравления теплее, а эмоции от их получения ярче. Только ради прочтения всех вдохновляющие покорить космос комментариев стоило иметь и праздновать собственный день рождения.       Листая череду комментариев, Арина старалась заметить и лайкнуть каждый, хотя число, уже приравнивающееся к тысяче, росло. Пришлось выйти, давая себе отдохнуть и расслабить заболевшие от улыбки щеки, но не успела девочка закрыть инстаграм, как сверху, среди сторис заметила появляющиеся аватарки Даши, Ильи, Сары, Сони, Саши, с ней, хоть и мало в последнее время, но лучше всего среди взрослых общалась Арина, находя всегда нужные слова для поддержки квадов. И видно было, что Трусова не расстраивалась своей замене, возможно, очень хорошо это маскировала, а, наоборот, радуется на каждом соревновании за успешные приземленные четверные, печатая бывшей одногруппнице поздравление, волнуется, если пропадает и часто зовет на мероприятия, от которых, по причине тренировок, была вынуждена отказаться младшая фигуристка. Однако, видеть её историю с отметкой собственного аккаунта была очень приятно и благодарственный ответ был отправлен срочно.                    Дальше последовали дистанционные поздравления от более близких знакомых, их фигуристка открыла первее, вновь освещаясь счастливой гримасой. Люди, сидящие рядом в автобусе от аэропорта, наверняка пристально наблюдали за ней. Молодая девочка, поздно вечером, — часы в верхнем левом углу показывали 00:03, — в автубе от аэропорта, в небольшом, наверняка, чужом городе, что видно было по торчащему воротнику кофты российской сборной, с чемоданом под ногами, улыбается, не отрываясь от телефона, — да, определенно, она привлекала внимание уставших после дороги людей.       Кравчук тоже недавно еле открывала глаза, но стоило 00:00 высветится на экране, как посыпались сообщения, разрывая телефон вибрацией, что не унималась до сих пор.       Сейчас же она чуть ли не пищала от счастья, созерцая только что вышедшую сторис Джуна, где по середине была размещена та же их совместная фотография с Канады, а в углу милейшее поздравление на английском: «с днем рождения, любимая девочка!». Следом Дашино со совместным видео с прогулки, где обе смеялись, чуть ли не крича, а потом, нагнав собак, бежали до ближайшего мини маркета, и надписью «будь счастлива, Ариша!». Сторис Ильи встретило россыпью совместных забавных фотографий, видео и поздравления в углу. На каждом снимке счастливые спортсмены, корчили рожицы, дурачились на льду, записывали влоги с прогулок после тренировок, а разноцветные буквы поздравления украшали и без того вспыхнувшие радостные эмоции — «Ариша, с днем рождения! Будет счастлива и пусть все, о чем, ты мечтаешь сбудется.» а снизу ещё одна, что заметила Кравчук чуть позже: «Фурия, я жду параллельный аксель». Ладно, плевать, с этим моментом, которым девочка бесконечно гордится — разберется потом, а пока, вжимается в стул, блистая от счастья. Сара тоже не осталась в стороне, как и большинство других друзей с международной и национальной арены. Отметки были и под сторис Изабо, Миши Шайдорова, Влада, Жени, Сони, Эмбер и даже, чем Арина окончательно была добита, Нэйтана Чена. Поздравление с днем рождение и отметки её, как одной из любимых, нынешних спортсменок заставило застыть на месте, проверяя зрении, а убедившись в его наличие лайкнуть, репостнуть и закидать Олимпийского Чемпиона благодарностями. Чуть позже, уже подъезжая к нужной ей остановке, Арина заметила личные поздравления не только от всех вышеперечисленных людей, но и от американских тренеров. Даже Раф расстарался на добрые слова, чему фигуристка не могла не порадоваться.       В отеле старалась идти, как можно тише, отложив всю трепещущую радость, впервые возникшую в день рождение, дабы не разбудить невиновных спортсменов и людей, живущих в соседних номерах. Ровно также аккуратно ковырялась с ключом, боясь разбудить, наверняка, уже заснувшую после тренировок Дашу. И она бы поверила в это, ведь, стоило ей переступить порог и оставить чемодан у входа, не нашла ни одного горящего света. Но в ту же секунду свет ослепил, крик, выпрыгнувших из угла спортсменов оглушил, а крайне мягкий торт с желе из ягод и кремом, полетевший в лицо, наверняка, с рук Садковой, окончательно выбил.       Комната заполнилась громкими криками «с днем рождения», смехом и смущением Арины, раскрасневшейся, даже убирая с распущенных волос торт. По очереди кажды подходил обняться, поздравить лично и поинтересоваться, все ли хорошо, на что спортсменка не могла реагировать не положительно — радушно благодарила, обнимала в ответ, предупреждая, что грязная очень, что вообще не смущало ни одного и стесняясь отводила взгляд от скачущей вокруг Даши с телефоном.       — Я же обещала, что твое семнадцатилетие мы отметим гораздо круче, — сразу видно было, кто руководил всем этим парадом, чем Арина, утягивающая подругу в объятия, была не удивлена.       — Спасибо огромное! Дашуля, я тебя люблю, — искренне объявила именинница. — Я тебя испачкаю, но и ладно, — уловив смешки подруги, Кравчук потянула сильнее.       — А меня ты не любишь? — надув нижнюю губы вмешался Илья, все время, вновь оказывающий ближе остальных.       — Обожаю, Илюш, обожаю, — и здесь Кравчук не врала, отвечая на протянутые ей руки, явно не боявшиеся крема, висевшего на передних прядях. — Спасибо огромное.       — Подожди благодарить, ещё не вечер, — хоть Малинин и отпустил руки, давая подруге ответить Саре, глаза так и остались на небрежно натянутой кофте, испачканным волосам и светящихся глазах.       В общем атмосфере счастья и веселья тонула вся усталось и сонливость. Сара достала сохраненный кусок торта, деля его на пять ровных частей и оставила его на прикроватной тумбочке, отправляясь на поиски приборов, пока все жадно облизывались, а Арина пыталась отмыть волосы и одежду.              — Ой-ей-ей, — вызывающе протянула Арина, — Дарья, я набираю Этери Георгиевну, вы на ночь глядя решили закинуть тортика. — изобразив пальцами телефон и важно сев рядом с компанией, на кровати, Кравчук рассмеялась вместе с остальными.       — А Вы, Арина, прям таки не съедите маленький, — отметила последнее слово Даша, демонстрируя крошечный размер пальцами, — кусочек вашего любимого, ягодного торта на свой день рождение?       — Я не ем сладкое, — продолжила важную манеру фигуристка, чем забавляла остальных.       — Да ты вообще не ешь, что теперь, остаться без праздника? — вмешался Илья с такой жалобной манерой, окончательно доведенный, возможным отсутствием сладкого, от чего все легли, хватаясь за живот. — Давай-ка, закрой глаза.       Это забавляло, не меньше параллельных шуток и усмешок, однако, ожидать от Малинина можно было, что угодно, а значит фокус явно был, просто Арина, прикрывшая веки ещё его не догоняла.       — Открой рот.       И тут она его послушалась, хотя нежеланные воспоминания о спортивном зале наплыли внезапно и мощно. На этот раз спортсмен ограничился вставлением ей в рот ложки с тортом, который уже не выплюнешь, не достанешь, а вкус, усиленный долгими голодовками и отсутствием почти всей еды в рационе, ввел в восторг. И опять же от рук друга, не желавшего останавливаться на одном куске, и подносящего к губам второй. И так пока весь отведенный ей кусок не оказался в торжествующем желудке подруги.       — Вот и всё, — встряхнув руки, заявил Илья, принимаясь за свою долю. — Ты не видела, а значит ничего не ела.       Размышления об этом поступке друга, Кравчук отложила на потом, уступая место свободной радости, не ограниченной ничем, пока рядом смеялись, ели и были самые близкие люди.