Спасение от (пустоты) любви

      Пекин.       Еще полтора года назад, в феврале Илья мог кататься здесь, бороться за уверенную вторую строчку пьедестала на равне с Великими Юдзуру Ханю, Нейтаном Ченом и приземлил бы, наверняка приземлил, свой четверной аксель. Прицепил бы к нему ещё четыре прыжка в четыре оборота. Да, неуверенные, кривые и нестабильные, но с таким восторгом приземленные на Чемпионате Америки, на отборе к Олимпиаде, что сомнений не оставалось. Он едет в Китай. И он сделает все на приделе своих возможностей.       Наивный, пылкий семнадцатилетний парень остался в Вирджинии, крича о том, что уходит, вешает коньки на гвоздик и сжигает их вместе со всеми мечтами, бронзовыми медальками, по’том, что он вылил на льду и в зале, болью в коленях, холодом и вечной погоней за только ему видимым идеалом.       Он сам выбрал фигурное катание. Выбрал жесткие, сводившие ноги под конец тренировочного дня коньки, что по неопытности сильно царапали лёд, награждая его титулами «некатабельный, бревно, попрыгунчик». Выбрал лёд, оставляющий синие отметины по всему телу вплоть до висков и затылка и, наверняка, это даром не прошло, вручая ряд отклонений, например, как ненормальная целеустремленность, доводящая до потери сознания в зале и новых травм. Выбрал драть на себе волосы в номере, когда снова не первый, снова мимо пьедестала, и все теряет свой смысл, становясь сплошной серой массой.       И он до сих пор забыть той ночи не может, когда все огни погасли, сея мрак по всюду, куда бы тот не бежал в поисках спасения. До сих пор маленькие, белесые шрамики на пальцах напоминают звенящий в ушах хруст стекла разбитого об столешницу стакана с водой. Он дрожал, в судорогах бился, смешивая осколки с кровью, выливающейся вместе с горячими слезами. Знал, что конец все это. Что не сможет больше.       Он не смог.       Смог Илья, возмужавший, распустивший крылья, словно Феникс, сильный. Четверной аксель приземлил на ближайшем в следующем сезоне старта, да так, что встали все, поражаясь мощью, раньше невидимой в этом добреньком пареньке. Золотую медаль на ЧСША в руках крутил, самодовольно ухмыляясь всем, кто вчера прижимал его к стене. И пусть ранки остались, и на международной их каждый раз все сильнее, и сильнее ковыряют, Илья обещает, клятву себе дает, что разберется, что выиграет.       Здесь.       В Пекине.       И везде, где появится.       Плотная толстовка и куртка федерации не давали замерзнуть, стоя над трибунами тренировочной арены. Свет тут на несколько тонов теплее соревновательного льда, людей в десять раз меньше и на льду ты не один, а в окружении таких же, взволнованных фигуристов, как ты, что создавало более комфортную обстановку для всех спортсменов и тренеров. Не смотря на немногочисленность зрителей женской, официальной тренировки, Малинин уверен, что его заметили. Осталось лишь дождаться фотографий во всевозможных пабликах.       Возможно они правы, это странно и подозрительно выглядит, но у Ильи традиция — пропускать первую тренировку. За это время он успевал отдохнуть с длинной дороги, привыкнуть к новому катку, осмотрев его от и до и настроится на приближающуюся работу.       В этот раз ему повезло больше, чем во Франции. Малинин застал не пустой лёд с заливочной машиной, а тренировку девушек, так ещё и последнюю разминку. Смотреть сверху, облокотившись об небольшой, железный заборчик было подобно кинотеатру. Включается музыка, кто-то катает программу, но при этом ни одна из шести спортсменок не останавливаются, продолжая бегать по льду, вращаться, прыгать и отрабатывать сразу две программы.       Арину, виной чего стало плохое зрение, замечает не сразу. По светлой макушке было тяжело определить Луна это или Кравчук, но стоило второй промчаться мимо дальней трибуны и зайти на четверной флип, как все встало на места. Протер глаза, прорисовывая не только цвет волос фигуристок, но и их рост, телосложение, тренировочная форма, и выяснил, что в сильнейшей разминке находятся три россиянки, Левито, Сакамото и Хендрикс. Тогда же сложился приблизительный порядок их выхода на лёд. Первой шла проскочившая в такой серьезный топ бельгийка, затем уверенно вступившая во взрослые Изабо, следом шли Акатьева и Петросян, с суммированными национальными соревнованиями после допуска на международную арену, предпоследней, не смотря на почти абсолютно лидерство в этом сезоне, шла Кравчук и сильнейшей оказывалась Каори, что неудивительно, всё-таки опыт решал многое.       Арина, конечно, привлекала наибольшее внимание не только Малинина, но и всех, имевших возможность смотреть тренировки, в чем тот уверен. Недавняя юниорка шустро и энергично гоняла по льду, то раскатываясь, то повторяя шаги из дорожки, затем незаметно для всех выпрыгнула в тройной лутц, что успешно приземлила под аплодисменты. Тогда ей, видимо, стало мало тройного, а может ранее с тренерским штабом уже был намечен план, но фигуристка пошла на четверные. Лутц, флип, тулуп получились безупречно, получая заслуженную похвалу зала, а вот риттбергер не вышел. Поторопилась, выпрыгнула, собравшись в кривую группировку, и, даже так докрутив, рухнула на лёд, недовольно наклоняя голову.       Тренеры сразу подозвали к себе, комментируя ошибки, на что Кравчук, как увидел Илья, кивает несколько раз, вновь отъезжая и набирая скорость. Снова неудачно, прыгает с передней ноги, что вообще косит её в сторону. Но тренеры, наверняка, и это замечают, снова указывая ученице на ошибки. Опять с двух ног, опять падает.       Это злило Арину, что видно невооруженном глазом, особенно расходящимся по сторонам спортсменкам. Она заходит — падает, заходит — падает, и Малинин уже невольно сам начинает подпрыгивать у перегородки, но с исправлением собственно-намеченных ошибок. Видимо, их кроме него никто не замечает.       И вот, очередной заход, а Илья сгибается, разводя спину, словно сам сейчас скрутит этот вредный четверной. Как можно сильнее Арина вкручивается руками, пролетая надо льдом — долгожданное приземление. Арена аплодировала вместе с Ильей и проезжающей рядом Левито, что не упустила возможности увидеть победную улыбку ровесницы.       Получилось!       Неутолимая жажда побед, рекордов, четверных, овладевающая разумом, как какая-нибудь амеба: и грызет, и отвлечься не дает, и до бешенства доводит. Непредсказуемая дерзость, ронявшая все эмоциональные крики на право, на лево, что не раз давала девочке по носу. Моментальная вспыльчивость и яркие эмоции, перерастающие в лавину грубости, злобы и ненависти. Любовь к риску, от которого Кравчук брала все, шагая по тончайшему канату над глубокой пропастью без страховки. Нужно быть первой, титулованной, победительницей. Да даже эти светло-русые волосы, почти полностью окрашенные в блонд, раньше, в детстве имеющие натуральный ослепительно светлый окрас и светло- зеленые глаза, иногда казавшимися синими.       Арина слишком похожа на него.              Но Малинин по себе знает — изменится Ариша, повзрослеет, охладит пыл, но только бы не так, как Илья. Сдохнет же половина.       Этого он боится больше всего.       Каждый заслуживает свое. Вот Илья, мало тренировался, не дотянул, не допрыгнул до Олимпиады, падая с кровати ночью, словно с очередного четверного. Но чем заслужила Арина этот жалкий, идиотский спор? Тем, что кто-то случайно наткнулся на причудливую статью и посмеялся?       Ненавидит.       — По чему, Илюш, слюни пускаешь? — голос сзади пронзил ядро злобы, в нем накопившейся: челюсть снова свело, зубы заскрипели, вырисовывая острые скулы, а кулаки сжались. — По Олимпиаде или по Арише? — передразнил ласковое прозвище с отвращением Джун.       Малинин совершенно не хотел сталкиваться с Чха взглядами, вновь видеть его смазливо-противное, довольное личико, которое так и хотелось приложить к кафелю пола или железу ограды. До конца он держал полное безразличие, не оборачиваясь на едкий вопрос старшего, но когда фигурист сам подошел, бедрами облокачиваясь о турникет, Илья всё-таки бросил острый взгляд на «друга», вновь возвращаясь к созерцанию тренировки.       — Ненавидишь потому-что все это есть у меня? — Илья опешил.       Когда это, с какого момента и как за два дня Кравчук вдруг стала собственностью, предметом, вещью? Так к тому же ещё и его — мерзкого эгоиста.       Все, что видел Малинин, все, что ему так назойливо пытались показать, доводя до тошноты, были лишь смелые, часто грубые объятия, касания плеч, рук, волос и вещей, в приятности для Арины, которых Илья ой, как сомневался. Но та держалась, не обращала внимание на часто заходившие далеко руки, чем вызывала победную улыбку у Чха и ярость у Ильи.       Почему она так просто на все это ведется?       С самого начала этого глупого спора Илья свято верил, что такая недоступная, закрытая ото всех снаружи девочка просто не обратит внимания, а ещё лучше пошлет куда подальше, что, как он понял было постоянной практикой. Даже когда она показалась в совсем другом свете, волнующейся, хорошей подруги, что готова была нестись по лестницам с головокружением, только бы помочь Соне или невероятно привязывающимся человеком, что не смотря на позор, который она может испытать, коронуясь прилипалой, хваталась за рукав его толстовки, Илья надеялся, что в этот тесный круг во время расширения не проникнет Джун и ему нельзя будет быть настолько близко, делать, что ему вздумается, не получая удары по рукам.       Желания опять подвели.       — С каких это пор Арина считается вещью, так ещё и твоей? — сквозь сжатые губы прорычал Илья, медленно поворачиваясь к ненавистному ему одиночнику.       — А хочешь чтоб была твоей? — Малинина окончательно взбесил Чха, но не успел он открыть рот, как его снова перебили. — Брось, Илья, она тебе нравится, вот почему ты так бесился осенью и бесишься сейчас.       Младший лишь сильнее поджал губы, пронося доводы корейца сквозь уши, улавливая лишь ее имя.       — Съебись, Джун. — рычит тот, кивая в сторону выхода, — Она все равно все узнает.       — Попробуй Илья, — гадкая улыбка засветилась во все его противное лицо, из-за чего Илья на секунду морщится, — там и до дисквалификации не далеко.

***

      Ночь — это время покоя, сна и отдыха даже у самых свирепых зверей в дикой природе. Ночь — это безопасность, покрывающая все живое темной, непроглядной завесой, скрывая от каждого то, что он видеть не должен. Ночь — это возможность забыться, потеряться, отбрасывая от себя все то, что так тяготило днем. Ночью тишина, не слышно: ни собственной ненависти, ни чей-то радости. Ночь уши закрывает, оставляя наедине с собственным пульсом и шумом крови, бегущей по венам. Ночь ослепляет глаза, даруя слепоту ко всему, что пугает. Ночь закрывает рот, уважая каждого, кого хранит.        Но только если спишь.       Арина глаз сомкнуть не может ещё с самого побега с вечерней прогулки, куда так сильно затаскивала Изабо и Вакаба под предлогом огромного желания выспаться перед короткой. На самом же деле, желание отвлечься от приближающегося соревнования в приятной компании жгло душу не меньше ноги, от которой отошел весь обезбол, а новый вкалывать нельзя — тупо не дотянет до завтрашнего выхода на лёд. К тому же, представлялся еще один шанс пересечься с Малининым, он то этих встреч избегал, как только мог, буквально сбегая с ужинов, завтраков, обедов, общих отдыхов, с этажа, на десять метров боялся к ней приблизится, оставаясь вдали наблюдать, шпионить. Но и такую благоприятную возможность Кравчук пропустила, падая на кровать, к которой на ближайшее время была просто прикована.       Часы на стене надоедливо тикали, приближая часы до Великого позора в короткой программе. Несколько раз спортсменка целилась в них, рядом стоящим стаканом, но тут же откладывала приятную мысль, вспоминая, что рядом, действительно, отдыхает Соня. Придется терпеть до утра.       Ужас, накрывший ближе к полуночи, оставлял ожоги от ледяного пота, по ней катившегося. Глаза, как назло, не закрывались, видя изменившееся тени на стенах. Вот, одна падает с трикселя, другая заваливает каскад, третья тянет к ней свои костлявые, темно-синие руки, душа серебром, а последняя — самая громадная толкает её в черную пропасть, вниз, с пьедестала.       Замерла.       Ей бы вскочить, убежать или хотя бы разорвать черную дымку руками, но и те прибиты к кровати. Как бы не посылал напуганный мозг команды к бегству, тело не отдавало и признаков жизни. Казалось, даже легкие перестали набирать и выпускать воздух, душа свою обладательницу. И Арина кричит, но из связок не выходит даже скрип, и Арина бьется в кровати, но не получает даже одного короткого качка.       Скованна.       А затем все исчезает.       Жадно глотая воздух, она подпрыгивает и садится на кровати, дрожа и стуча зубами от холода. Окно закрыто, сквозняка Акатьева не любила, а спортсменка обнимает себя руками, пытаясь хотя бы так отогреться, в себя придти.       Трясущимися руками выпивает такой же ледяной воды, что царапает горло и медленно, покачиваясь и цепляясь за каждый выступ, ползет ко льду.       Погасло основное освещение, лишь одинокие лампочки по четырем углам соревновательного льда спасали арену от мрака. Монотонный гам холодильника не оставлял огромные трибуны и каток в одиночестве, перебивая даже мысли в голове одинокой, в отличии от неживых предметов, Кравчук. Вот так сборище ненормальных, психованых параноиков, доводящих себя до пешей дороги на одной ноге. Одна Арина.       — Доброе утро.       Не одна?       Кравчук подпрыгнула от неожиданности, быстро стирая выступившие от недавнего кошмара слёзы и выпрямляя согнутую, правую ногу, чем попыталась изобразить полноценное здоровье, хоть вес и не перемещала, покачиваясь и держась об трибуны руками.       — Ну да утро, сейчас же уже 2 часа следующего дня. — обладатель непривычного, хотя и знакомого голоса выступил вперед, подсвечивая свое лицо.       — Здравствуйте, — выдохнула Арина, чуть отклоняясь вперед, все ещё вися на руках.       Наверное, это семейное — подкрадываться сзади так, чтобы было не слышно и не видно, в затем бросать довольные своим успехом в запугивании усмешки и приветствия. Роман Александрович, хоть и был старше, мудрее и сдержаннее сына, но подпрыгивание Арины его также обрадовало, прорисовывая довольную ухмылку. Теперь понятно в кого у Ильи юмор.       — Напугалась, да? — теперь усмехнулась и Кравчук.       — Да, и поняла, что это семейное. — прозвучало это мягко, с улыбкой, придавая доброжелательный, уважительный тон.       — Ну я то не так пугаю, как завтрашняя короткая с травмой правой ноги, — улыбка с лица Скорнякова не ушла, только глаза блестели и указали на болтавшуюся стопу девочки.       Арина обомлела, открывая рот и округлая глаза, когда поняла, что только что нарушила условие тренеров — чтобы никто не знал об открытой травме ноги, ибо та вылетит из штаба до начала соревнований. Кошмар накрыл её еще сильнее, вновь оставляя мурашки.       — Я… у меня н-нет тра…- заблеяла младшая, чувствуя, как уходит пол из-под ног, а сердце падает в образовавшуюся дыру.       Так ладно ещё попасться какому-то волонтеру соревнования, она попала в ловушку к непросто тренеру, имеющему связи со всеми остальными тренерами и федерацией, а ещё и к отцу Ильи, который уже подозревал неладное, но был обманут дважды.        Это конец.       — Я только что видел, как ты хромаешь по коридору. Вернее сказать, как ползешь на одной ноге, перелом? — Арина вцепилась зубами в губу, стопа вновь отдала прежней, острой болью, а глаза прикрылись, пытаясь одолеть страх к ней подобравшийся. — Дай угадаю, тренеры запретили тебе говорить, договорились с врачами, которые дали тебе допуск только с условием, что по приезду ты одеваешь гипс и прописали обезболивающие, которые ты колешь перед тренировками?       — Умоляю Вас, пожалуйста, никому не говорите, — взмолилась спортсменка, чуть ли не падая на колени перед Скорняковым.       Другого варианта решения этой проблемы запросто не было. Вернее, его вообще не было. Разве можно верить в то, что отец не расскажет сыну секрет его друга? Арина в это не верит, от того делает лишь жалкую попытку, что все равно лучше, чем ничего.       — Илья знает? — монотонно, не меняясь в лице, спросил мужчина.       Он был слишком спокоен, будто раскусил её ещё с самого приезда, ещё с самой новости о снятии с почти что всех стартов, что удивляло и пугало Арину одновременно. Значит и Илье мог рассказать ещё раньше, значит и обидеться он мог на неё из-за обмана, как предполагала Соня.       Пазл сошелся.       — Нет… наверное… возможно, но я не говорила, — выбирая в моменте ответила девочка и с надеждой посмотрела на тренера, от которого сейчас зависела вся её спортивная карьера.       — Не доверяешь ему? — Кравчук загнали в тупик.       Доверяет.       Больше всех доверяет, рассказывая все-все-все. Малинин знает о ней больше, чем все остальные вместе взятые, но от чего не рассказала про перелом?       Да кто её знает.       — Верю, но…       — Молодец. — сначала Кравчук подумала, что это сарказм, но видя искренне дружелюбное выражение лица, поняла, что Роман Александрович, действительно, её хвалит. — Не всем можно, но Илье верь.       Кравчук не смела подумать, что это просто огромная любовь к своему сыну, его восхваление на фоне остальных. Просто тоже Скорнякову верила почему-то. Плохой хорошего не воспитает. Да и где-то глубоко, на подсознании Арина также считала.       — Вы похожи очень. Он тебе поможет.       

***

      Стоя у калитки, открывающей проход на эшафот под последние ноты Майкла Джексона Аделии и безостановочно трясясь, как осиновый лист, Арина об этой помощи молит. Но не Илью — он не подходит к ней четвертый день подряд, а хотя бы Джуна, с коим попрощалась пару минут в коридоре, натягивая коричневые, короткие перчатки. Бесполезно поднимает напуганные глаза к трибунам, ища хотя бы намек на безопасность, но вместо того ещё больше убеждается, что провал будет громким и никакого намека на спасение запросто не существовало. Никто не вылечит ей стопу за минуту до выхода, никто не освободит от сковывающего ноги и руки страха.       Теперь точно одна и только от неё зависит, выкарабкается ли.       — Иди, — чуть подпихивает Этери Георгиевна, замечая ступор ученицы перед довольной прокатом Петросян.       Аделия светилась — все получилось на высшем уровне, даже такой опасный для неё, недавно изученный триксель взлетел до плюсов. Руки у той тряслись не от волнения и страха, тренеров она обнимала не от безисходности, а от чистой, заслуженной радости. Она, правда, сделала все хорошо: не разу не оступилась, не сбавила скорости и не не додержала обороты вращения, что так грозило бледной Кравчук.       Тошнит.       Почему ей все так просто далось?       Почему на она сломала ногу перед главными стартами сезона?       На ватных ногах, одну из которых спортсменка вообще слабо ощущала, Арина переступила порожек, держась за бортики стальным хватом. Холод пробирал до костей, разгоняя адреналин по венам и атрофируя необходимые сейчас мышцы. По вискам бьет разогнавшийся пульс, с каждым разом все сильнее застилая глаза черным полотном с разноцветными звездочками. Он ей мысль о неизбежном провале все глубже по темечку пускает.       Но пути назад нет.       Она уже кружила вокруг центра арены и синей надписи Grand-Prix Final, устраиваясь на начальную позу и проминая остатки мышц, костей и связок, что остались чувствительными и покалывали время о времени.              Когда зазвучало начала короткой программы бессознательное тело проткнули шампуром последствий, которые непременно бы накрыли, будь Кравчук не в себе, не с головой. Её крутили в многооборотных твизллах, толкали на перебежках, и тянули в разные стороны, изображая разнообразные хореографические фигуры, пусть сама Арина ничего не понимала, доверяясь мышечной памяти. Другого не оставалось.       Но стоит отметить, что спортсменка мало потеряла, отпуская мысли и контроль. Тело прекрасно справлялось и без нее, и хоть в движениях не было яркого артистизма и эмоций, которых так требовал Даниил Маркович, она прекрасно справлялась с технической составляющей.       Чистый, уверенный и главное — на плюсы выполненный тройной аксель заставил зрителя затаить дыхание перед громким всплеском аплодисментов. Радовалась и сама Арина, но расслабляться не думала. Приземленный самый тяжелый прыжок в программе внушал желание катать дальше, внушать радость болельщикам и страх сидящей перед телевизором в коридоре Петросян. Он вдохновлял. Он переключил выключатель и тот загорелся.       Сольный тройной флип с красивым длинным выездом, переходящим в небольшую подружку заряжает окончательно. Вот уже губы изогнулись в шаловливой улыбке, пуская по венам серотонин.       Спортсменка не скользит — летит, унося за собой скоростные вращения на четвертый и третий уровень. В глазах азарт, в губах полноценная улыбка, в теле сила, что до конца пряталась от страха и кошмара, упорхнувших, как перелетные птицы. Сейчас не их время. Время победы. Долгожданной победы.       Каскад вырвал у фигуристки восторженное «да». Его не услышат за криками и рукоплесканиями в такт мелодии, может не увидят на повторе программы, но в голове он оставил такой теплый след. Кравчук точно запомнит эту короткую с лучшей стороны, никогда она так её не катала.       Последнее вращение — финальная поза — осознание, что выбралась.       Не распласталась на льду, как только вышла, не испугалась сильного выступления главной конкурентки и упала носом в грязь, взамен получая теплый овации зрителей. Крутится вокруг, стараясь уделить каждому поклон и приветствие, останавливаясь у самой маленькой трибуны.       От туда сразу понеслись отчетливые и совсем хромавшие русские комментарии, а разнообразие цветов кофт и флагов на них вышитых сразу дало понять Арине — здесь сидят спортсмены. Вот, Саша Байкова, прыгающая с небольшой игрушкой, которую впоследствии кидает на лёд — она так и не долетела. Вот, Джун, приобщившийся к Владу и Жене, что также аплодировали стоя, приподнимая русский флаг и крича: «Молодец». Вот… Илья?       Американец оказался замеченным совсем случайно, — настолько хорошо прятался между парниками и одиночниками. Его выдала светлая, золотистая шевелюра и синяя кофта Федерации, которую совсем недавно Кравчук видела на Изабо. Он стоял, подняв голову к экрану, транслирующему реакцию самой фигуристки на прокат, на публику — на все происходящее вокруг. А затем, увидев, что Арина приближается, кинул на лёд то, что придумал к груди все это время.       Чудом к ногам упала белоснежная, милейшая игрушка Дневной фурии с широко раскрытыми голубыми глазами и мягкими крыльями.       «Разве перестанет фурия летать, если заменить ей крылья?»       Улыбнувшись и кивнув последней трибуне, Кравчук выскочила со льда, оказываясь охваченной руками тренеров, что подавали чехлы и кофту. Это, конечно, приятно удивило Арину, заставив ещё раз ухмыльнуться про себя, а затем и напоказ, когда с губ холоднокровной женщины вырвалось: «не плохо». Это явно прогресс.       Перед телевизором удалось чуть побаловаться, показывая то сердечки, то лягушек из пальцев, то по-прочему забавлялся с камерой. Но стоило картинке с повтором чистой программы исчезнуть, как фигуристка замерла, прижимая забранную игрушку к себе.

94,25

      Рекорд? Рекорд!       Новый мировой рекорд и точное первое место, заставляющие засветившуюся спортсменку перед экраном с оценками, обнять Фурию и уткнуться, скрывая все вскрики радости, что так и норовили выбраться наружу. Ей визжать хочется, прыгая и смеясь, но только понимает, что в такой-то компании, в таком то месте не самый лучший вариант.       За то какой может быть вечером, — предвкушала Арина, …       …забывшая про ногу.       — Фух, это было тяжело, — пожаловался Влад, вновь падая на сиденья, раскидывая ноги и шумно выдыхая.       Волнение за соотечественниц держало всех, троих в уздах напряжения и волнения, но как только последняя фигуристка откатала, так еще с таким великолепным результатом, одиночники плюхнулись вниз, разваливаясь и делясь впечатлениями. Их было, правда, много.       Соня чисто откатала усложненный с этапов контент. На плюсы приземлила триксель и остальные тройные, занимая уверенное третье место на данный момент, которое, навряд ли, исчезнет после короткой Каори. Всё-таки японка не делает дорогостоящий аксель, а значит надежды полагает только на высокомпонентную дорожку и скоростные вращения.       От Аделии захватывало дух. Изначально, Дикиджи больше всего переживал за неё, зная, как та может сорвать усложнение из-за стресса или ненакатонности, но все обошлось и стесненная с первого места на второе Петросян не подавала виду, что как-либо не рада здесь оказаться. Точно не рада — это видно по косому взгляду на обнимающуюся с Акатьевой фигуристку, но на камере все по-другому.       Арина окончательно добила нервную систему троих, заставляя на время забыть про флаг в руках, которым надо было размахивать и впечатать в лёд, следя за каждым движением. Мало ли на каком-то выезде нога даст о себе знать, и пусть с трибун невозможно как либо помочь, все были уверенны, что должны хотя бы понять, что пепелом сделал свое. Но нет. Кравчук докатала прекрасно, а судя по восторженной улыбке в конце нога так и не заболела.       — Мне сил на произволку не хватит, — поделился старший, плюхаясь рядом. — Молодцы конечно.       — Да, вообще! — поддержал Дикиджи друга эмоциональным восклицанием, на лёд выходила Каори Сакамото и нужно было перекричать трибуны. — Но переживать заставили.       — За кого больше волновался? — без намека, а из чистого интереса спросил Семененко, неохотно поворачивая голову на товарища.       — За Арину конечно, — сидящий рядом чуть подальше от компании Малинин все-равно уловил имя спортсменки, прислушиваясь и чуть поворачиваясь к друзьям. Этого конечно никто не заметил. — а ты?       — За Арину? — переспросил Женя, видимо потеряв речь друга в шумном потоке возгласов и начавшейся музыки. В ответ ему последовал кивок. — Да, я тоже за неё.       Малинин хмыкнул про себя, устраиваясь еще поближе к разговорившейся компании. Кравчук, очевидно, пользовалась популярностью среди собственной сборной, иначе такого особенного отношения к ней он не мог обменить. Но, признаться, очень хотел.       — Я бы так не смог. — вдохновенно произнес Влад, а Илья поджал губы. — Вот ты представить себе можешь кататься с переломом?       Что-то внутри оборвалось, параллельно разрывая всю былую сдержанность и маску безразличия. Продолжать сидеть на месте, изображая, что он никак не относится к Кравчук и не было всех тех переписок каждый день и порою ночь, что ему все равно кто с ней, как с ней, когда, где, было невозможно.       — С переломом?! — воскликнул Илья да так, что взгляды российских спортсменов испугано уставились на него.       Повисло гробовое молчание даже на фоне играющей музыки и периодических аплодисментов зрителей. В одну секунду весь шум стал просто монотонной, серой массой, не имея никакого прежнего преимущества между собственным дыханием и повторяющимся «с переломом» в голове.

«Все хорошо, просто поняла, что не смогу»

      Злость на фигуристку и обида на себя закрадывалась все сильнее, и сильнее, чем заставила Малинина вскочить со своего места, уставившись на Влада и Женю. Где-то про себя он молился чтобы они сейчас сказали, что не про ту Арину говорят, что ошиблись и это не перелом, но пойманные с поличным просто стояли, ответно уставившись на американца. У них в глазах застыл ужас, когда оба переглянулись и осознали, что возможно стали причиной перехода Кравчук, а там и непременных ее проблем, если сейчас не сделают что-то с Ильёй. Остается или убить его, или упросить молчать, обещая исполнить любое его желание.       Но лицо — перекошенное яростью и окрашенное страхом смотрело на них далеко не так, чтобы можно было надеятся на пощаду. Малинину не внушить, что все это ерунда, что она лечится, просто потому, что это не так, а он их ложь за миллисекунду почувствует, уничтожая прям на этом самом месте.       Попали.       Но Женя, внимательно разглядывавшей Малинина, что с больной надеждой смотрел на двоих, начал переживать не за себя и неминуемый выговор от девочки, её тренерского штаба. Казалось, что Илье вовсе стало плохо — он замер, не дышал даже, пытаясь толи поверить, толи услышать, что все это не так, толи готовившийся ринуться вниз. Но даже если так, Семененко верил, что ничего плохого с Кравчук не случится. Доверял.       — Илья, знаешь, ты не должен был этого слышать, — отведя взгляд со старшего, Малинин вцепился глазами в Дикиджи. — Прошу…       — Прикинь, догадался, — вспылил американец, не отвлекающийся даже на завершение короткой Сакамото. — Что за перелом?       — Стрессовый, — также шустро и боязливо буркнул Влад, пытаясь оправдать собственную безответственность. — Правой стопы.       — Когда? — Влад был готов ответить на допрос, но его вновь перебили. — Дай угадаю, за две недели до Финала, когда снялась со всего?       — Да, — на этот раз вмешался и Женя, но говоря в разы увереннее Влада, чему Илья верит больше.       — Но его невозможно вылечить за две недели!       — Она и не вылечила, весь день на обезболе, а вечером дома, — Илья проматерился, отклоняя голову от собеседников.       Наверное, он сделает ошибку, догнав фигуристку в светлом коридоре отеля в компании Изабо, но приближаясь к довольным спортсменкам с невероятной скоростью, было поздно останавливаться.       — Арина! - пронеслось такое, действительно, грубое, по сравнению с «Аришей».       Левито и Кравчук вздрогнули, единомоментно проворачиваясь назад, откуда донесся пугающий выкрик. Они переглянулись, узнав в приближающемся человеке Малинина с сжатыми кулаками, острыми скулами и взъерошенными светлыми волосами, что говорили или об усталости, или об бешенстве. Обе приняли второй вариант, замирая и таращась на коршуна-Малинина.       — Ничего рассказать мне не хочешь? — наконец, пытке ожидания пришел конец.       Пух!       — Я пойду, ладно? — пропищала Левито тут же исчезая.       Никогда прежде Кравчук не видела Илью злым. Видела милым, дружелюбным мальчиком в жизни, который не совсем ещё и вырос в противовес своему возрасту и телу. Который вселял в людей веру, уверенность и всегда был рядом, поддерживая любые идеи друзей. Видела сильным на стартах, как морально, так и физически. В нем не было сомнений. Он первый. Но никогда и нигде не видела его в ярости, от чего дух из нее пропадает, а руки сами по себе нервно сцепляются внизу.       Казалось, вид злого Малинина пугал больше, чем нужна сейчас объяснятся, а затем собирать вещички из Штаба Тутберидзе. Взгляд испепелял, не оставляя и сантиметра, куда бы тот не проник, прожигая. Чуть склонившийся к ней лоб, дабы лучше видеть, лучше мучить, явно давал понять, что не она сейчас решит исход этой встречи, что не в её руках власть. Она слабая, не он.       Это она загнанная в мышеловку мышь.       Это хуже, чем стоять перед короткой. Пусть, её не трясло внешне, а лишь царапались пальцы, её трясло и выворачивало внутри. К горлу подошел царапающий ком, не дающий и звука выдавить, зубы вцепились в и без того убитые губы с большей силой, а дыхание прекратилось.       — Тебе Роман Александрович сказал, да?       И почему она тогда поверила байкам о чудном сыне, посчитав их положительным ответом на просьбу не рассказывать?       Доверилась? Получи.       — Ты поэтому со мной не разговариваешь?       Илья изменился в лице. В момент всё ослабло, холод льда растаял, демонстрируя сжатой Кравчук знакомое, мягкое, но очень удивленное выражение.       — Подожди… что?       — Ты подозревал раньше, от того обиделся на меня, игнорируя каждый раз, а теперь, когда Роман Александрович подтвердил тебе все, ты и вовсе ненавидишь меня?       — Нет, нет, нет, — замотал головой фигурист, широко открывая ошарашенные глаза. — Ариш, я не обижался на тебя, это тут не при чем…       — Да? — теперь и Кравчук больше не была загнанной в угол жертвой. — А что же тогда при том, Илья? Ты же молчишь, ты же на все мои попытки заговорить мычишь. Ну так скажи: надоела, ответила как-то не так, обидела чем-то.       Кажется, теперь Арина кошка.       Но только Илья не мышь.       — Это мои проблемы. — уверено, даже строго заключил старший, заставляя Кравчук угомониться и остыть. — Ты не виновата в том, как я веду себя с тобой. Но я обещаю, что, как только я все решу, то все будет, как было. Просто подожди.              С одной стороны радость - Илья не бежит, не в телефоне, а настоящий и разговаривающий с ней. С другой - волнение и непонимание. Почему не сейчас, почему так?       - Пожалуйста позволь мне также переписываться и общаться, но как сейчас, чтобы никто не видел, - избегая «вдвоем» попросил Илья, но по-другому. Моляще.       - Конечно. - Кравчук даже не думала отказать.       - Тогда поговорим? - игриво улыбаясь и закидывав руку на плечо девочки, подмигнул Илья.       - Ой, нет, только не делай так, - рассмеялась младшая.