Спасение от (пустоты) любви

      Тушка спортсменки почти-что рухнула на заднее сиденье желтой машины такси, чувствуя, как настойчиво усталость сводила перебитые ноги. Было больно, но не так, как болит новая травма или голова во время болезни. Болело сжимающей, безостановочной болью, которую обыграть в этой войне не было шансов. Стопы подергивались время от времени, отдавая разряды конечностям. Губы сжимались до синевы, вновь съедаемые фигуристкой, что от смущения и благодарной скромности могла лишь дергать стопами, хрустеть пальцами и ужинать кожаной оболочкой. Выходы из нагнетающего на нервную систему состояния сводились к одному — терпеть.       Илья сел также на заднее сиденье, но настолько прижался к двери, что Кравчук показалось, он пытается сбежать. Вот наберет машина скорость, заболтается водитель с сидящим спереди Романом Александровичем, и Малинин вылетит. Но зачем? Неужели, настолько страшно вечером сидеть рядом с Ариной в одной машине, тем более, когда ни у него, ни у неё сил нет даже не пропущенный ужин?       Столь приятный прием пищи маячил перед глазами, словно дразнил и наслаждался слюнями у губ фигуристки. Сколько перекусов и полноценных частей режима питания она пропустила за последние пару дней? Видимо не видимо, что было крайне стрессово для неё, привыкшей есть, что захочет и когда захочет. С другой стороны, если бы еда всё-таки попала бы в рот, то кросс бегался бы намного тяжелее, а прыжки с недосыпа не выпрыгивались.       В любом случае, голод — не тетка, заморит, подставляя в самый ответственный момент, а значит поесть всё-таки надо было. При чем, и сегодня, и завтра, и все три раза надо. — Я есть хочу, — сквозь разочарованную улыбку, пожаловался Илья.       Компаньон в таком деле крайне обрадовал девочку, заставляя чуть ли не захлопать в ладоши, когда Малинин добился внимания своего отца на его голод. Если она тут, в вполне комфортной обстановке семейного круга, на данный момент, состоящий лишь из отца и сына, поддержит Илью, то наверняка, добьется результата. Только смелости не хватало.       Думала ли Арина, смотря прошлогодний Чемпионат Мира, что будет ехать в одной машине с самим «quadgod» и его отцом? Нет.       Однозначно нет, а значит и подготовиться к такому ответственному событию забыла, не стала той Ариной Кравчук, что тренеров чуть ли не посылает. Осталась какая-то совсем другая девочка, что толи от глубокого уважения и почтения этой семьи, толи от усталости после тренировочного дня забилась в свой угол и лишь наблюдала за тем, как новоиспеченный друг боролся за свой и ее, в том числе, желудок. — Па-ап, мы же можем заехать куда-то по дороге? — периодически поглядывая на соседку и сиденью, пококетничал спортсмен. — Мы есть хотим. — Мы или ты, Илья? — усмехнулся Скорняков. Его явно забавляло поведение сына и крайне умиляло поведение Кравчук. — Ариш, ты есть хочешь же? — Малинин полностью перевернулся к ней одним резким движением, от чего светлая челка упала на лицо.       Кравчук чуть ли не взвизгнула от восторга. Её, в большей вероятности, покормят впервые за день и за это стоит благодарить улыбчивого товарища слева. Он довольно кивнул, словно мурлыча, когда увидел глаза, полные надежды на пропитание и благодарности. — Да, пап, мы хотим есть. — кивнул и улыбнулся Илья, мигом поворачивая голову на отца, а затем обратно на скромную подругу. — Столовая уже закрыта? — Ну да, — Роман Александрович вытащил телефон, видимо, ища что-то, — сейчас придумаем.       Ответ Скорнякова явно порадовал Кравчук, хоть девочка и пыталась прикрыть все позитивные эмоции. Она лишь продолжила вжиматься в дверь автомобиля, бегая глазами по всему салону, стараясь избежать попадания взгляда на Илью или его папу.       Малинин же, напротив, окончательно расслабился, выбираясь из своего убежища поближе к подруге. Взгляд стал смелее, увереннее, откровенно пытающийся что-то спросить или просто начать разговор, пока губы все кривились, не имея возможности приоткрыться.       Это было странно, хоть Арина и чувствовала, как ей казалось, почти тоже самое. Смущение перед именем усиливает смущение перед его обладателем — богом квадов, Ильей Малининым, что сейчас сидел и разговаривал настолько просто, что заставлял фигуристку теряться. Она то знает почему так неуверенно блуждает глазами по коже сидений, но совершенно не понимал почему так поступает Илья. Арина Кравчук — только вышедшая из юниорок спортсменка-беда, вносящая в спорт, разве что, скандалы, споры, недопонимания. Ее лишний раз высмеют за высокомерие и назовут «выскочкой, мелкой соплячкой», чем будут стесняться, уважать. Это настораживает ещё больше предложения поехать вместе, за что Кравчук, безусловно благодарна, хоть и чувствует теперь двойной должок.       Наконец, непослушные губы приоткрылись, горло напряглось и взяло воздуха, что увидела фигуристка боковым зрением, но тут же всю затею оборвал голос англоязычного водителя: — Извините за вопрос, но вы же из России? — спросил мужчина средних лет, отвлекая Романа Александровича от поиска в телефоне. — Не совсем, — торопливо кивнул Скорняков. Илья ответил также, вторя родителю. — Да, -тихо отозвалась девочка, когда поняла, что теперь все ждут реакции от неё. Пришла её очередь. — Как это? Я думал вы семья. — водитель откровенно удивился, округляя глаза и сводя брови.       В сумерках, при слабом освещение уличных фонарей назвать двоих, сидящих сзади спортсменов родственниками было реально. К тому же приятные, где-то мягкие, а где-то, наоборот, выраженные черты лица были схожи и с мужчиной сидящим на переднем сиденье, создавая иллюзию, что он их отец.       Но полумрак делал свое дело. Нетрудно было назвать светлые волосы фигуристов одинаковыми, потому, как они торчали в разные стороны, хоть оттенок девочки и был чуть темнее и больше походил на русый у корней. Ровно также, запросто можно было сказать, что у обоих одинаковые, светлые глаза, хотя у Арины они были зелеными, словно тропический лес, а у Ильи голубые, как чистое небо или спокойное море. Вишенкой на торте стала мимика. Нельзя не отметить, что когда спортсмены слабо улыбались, у них одинаковы поднимались уголки губ, образуя одни градусы. — Нет, нет, — на этот раз все ответили одинаково, только Роман Александрович, что-то спешно добавил на беглом английском, чего Кравчук так и не разобрала, но все отреагировали достаточно ярко.       Водитель и отец Ильи заулыбались, подмигивая, Илья, раскрасневшись, вскрикнул обращение: «Ну папа-а!» из-за чего Арина решила не переспрашивать и не лезть в семейные дела.

***

— Ты ключи взяла? — резко обернувшись, спросила Акатьева.       Кравчук остолбенела с яблоком во рту и испугом в глазах, когда дверь с характерным щелчком закрылась, а ключ-карты в кармане явно не находилось. Соня также замерла, судорожно проверяя карманы зипки и небольшой рюкзак, хотя надежды уже не оставалось никакой.       Полная лажа. — Блин, — ругнулась старшая, слегка притопывая со злости и огорчения. — Мы можем хоть раз нормально выйти ничего не просрав, не проспав и не сломав?       Арина аккуратно отошла от деревянной двери, уступая Соне место для провидения всяких махинаций с ключом и повторно откусывая зеленое яблоко. Может разозленную старшую, что невольно и без поручения чувствовала ответственность за Арину и себя, в том числе, раздражали подобные хрустящие звуки определенно равнодушной Кравчук, но она держалась крепко: дергала железную ручку, нажимала на дерево всей своей незначительной массой тела, пусть и знала, что не приведет все это ни к чему благоприятному. Тогда её терпению и пришел конец. — Блять! — Кравчук высоко подняла брови. Слышать мат от такой светоши-Сони, что порой избегала стандартных «блин» было шоком. Материлась Акатьева только в экстренных случаях, например, на взвешивании, когда поднабирала пару грамм или на неудачной от слова совсем тренировке, но и то далеко не при людях. — Блять, блять, блять! Сука, заебала меня эта дверь.       Челюсть окончательно упала вниз, больше не подпуская к себе злополучное яблоко. Арина даже отступилась, прижимая себя и чемоданы к каменной колоне, боясь как-либо показать свое присутствие. И миссия была бы выполнена успешно если бы не Влад и Женя, вышедшие из угла, явно направляющиеся к паре спортсменок с лучистыми улыбками и камерой в руках Дикиджи. — Так, а сейчас мы приближаемся к логову Чемпионок, — Арина не успела и палец к губам прижать, прося о тишине, как раздраженная Соня обернулась на пришедших мальчиков. — Привет, привет.       Влад, улыбаясь, помахал всем рукой, пока Женя приветствовал каждую словесно. Кравчук молилась чтобы к Акатьевой не подходили и не трогали её и на всякий случай ещё раз отступила, прихватывая чемодан, чем вызвала непонимание со стороны одиночников. — Что случилось? — искренне поинтересовался Женя, когда обернулся и увидел Арину вжатую в ворот олимпийки. — Вы поссорились? Тебе прилетело? — Сейчас тебе прилетит, блять, — вновь ругнулась Акатьева, впечатывая плечо в дверь и рыча на подошедшего для объятий Дикиджи. Тогда опешили и они. — Сука, кто так строит вообще? — У нас там ключ остался, — почти шепотом объяснила Кравчук, когда на неё направились два шокированных взгляда. — и короткая сегодня. — А-а, понятно, — все еще под влиянием эмоций Сони, одиночники поплелись назад, — ты сбегай вниз, на ресепшене вроде могут дать запасной. Но поторопись, у вас уже двадцать минут на завтрак. — Двадцать? — не выдержала Арина, сбрасывая с плеч рюкзак и толкая от себя чемодан, что врезался в колону. — Серьезно? Это что за издевательство? — Что двадцать? — насторожилась Акатьева, отвлекаясь от попыток вскрыть электронный замок. — Осталось двадцать минут на завтрак, а у нас и то только десять, — на этот раз возмущалась и прежде спокойная Арина, чье яблоко было полностью съедено, а голод все также издевался над желудком. — Попадос, — сейчас уже можно было узнать прежнюю Соню, хоть и разбираться времени не было. Кравчук кинулась вниз, к ресепшене.       По дороге несколько раз проклинала расписание и тренеров, его утвердивших, ведь, так вместо положенного часа у фигуристок было лишь пятьдесят минут. Из них стоит вычесть первые двадцать, ведь сталкиваться с тренерами на любом приеме пищи не хотелось, так что уже водилось правило — приходить под конец их трапезы. Так есть можно было с меньшей опаской, хоть и не все. Например, в любое время, в любом состоянии запрещались макароны, пельмени, булки и фаст-фуд. Благо, на сборах их почти не предлагали и не дразнили, но вот тут почти вся запрещенка была, как назло, почти всегда.       Впрочем, любая еда — еда, и она, по законам жизни, каждому нужна: будь ты спортсменом или просто человеком. Вчера без завтрака и обеда было крайне тяжело добегать кросс и докатывать произвольную, значит, сегодня не стоит допускать подобных ошибок и нужно поторопиться.       Наконец, вся махинация с ключами была проведена успешно и под шутки Влада, заснявшего весь коллапс на свою камеру, небольшая группка поспешила вниз на завтрак. Закрытые чемоданы оставили у входа, там, где уже стоял багаж других спортсменов и разбрелись в поисках пропитания на сегодня.       Соня лишний раз старалась не обращаться к Арине, хоть и отвечала на все вопросы вполне дружелюбно, привычно. Все равно, её слишком откровенное волнение, проявлявшееся то в подпрыгиванье пальцев на руках, то длительными гляделками с каким-либо предметом, то в постукивание по подносу, было прекрасно видно. Оно витало в воздухе, словно серая туча, грозясь затронуть своим излучением и младшую, что, следуя своим традициям, старалась вообще не думать про приближающееся начало первого международного, взрослого соревнования в её жизни. Поэтому Кравчук не особо приставала к Акатьевой, получая благодарные взгляды взамен на молчание.       Девочка была и не против молчать, когда ложкой за ложкой вычищала тарелку каши, иногда отпивая воды из новой бутылки. Безопасность собственной спортивной карьеры все-таки должна была присутствовать в любом виде, в любом месте. А ещё должна присутствовать безопасность собственной жизни, которая как-то чересчур стремительно разрушалась при виде направляющейся к их столику Этери Георгиевны. — Едите значит, — ещё не подойдя к столу, прикрикнул тренер и ложки мгновенно упали в почти полные тарелки. — Подъем, наелись уже.       Девочки недоверчиво переглянулись, сначала анализируя свою тарелку, из которой исчезло разве что три ложки, затем соседскую с тем же результатом. Неужели, это значит, что завтрак на сегодня закончен? — Вы меня не слышите обе? Акатьева, Кравчук живо встали и поскакали на выход, позавтракали на сегодня. — спортсменки не спешили, раздражая этим главного тренера. — Но мы же только сел… — попыталась оправдаться Арина, как высокое тело женщины склонилось над ней, одной рукой отодвигая поднос. — Кравчук, сколько можно жрать? — у Акатьевой глаза выпали, уступая очередь бровям. — Ты себя видела? Ты какими силами пять четверных собираешься катать, если из-за стола себя поднять не можешь?       Сказать ли, что вся еда, успевшая и не успевшая перевариться за последним дни в желудке юной спортсменки, перевернулась, перемешалась и встала у горла огромным, каменным комком, что царапал слизистую и клянчил выпадение слез? Наверняка стоит, ведь, теперь не хотелось не пить, не есть, не заходить сюда, не разговаривать о еде. Теперь то, что урчало в животе, под ребрами, обращаясь к своей хозяйке, урчит на душе, за ребрами. Оно хнычет, кричит толи от гнева, толи от обиды, что вырваться на тренера не может. Оно к чертям ломает всю сильную, независимую оболочку.

***

— Так, ну а интерес и волнение в Макаллене подогревается, ведь на лёд выходит последняя, сильнейшая разминка, — объявил комментатор.       На лёд друг за другом выскочили три девочки Тутберидзе, пусть и не имевшие статус на международной арене, но набравшие наивысшие баллы на отечественном старте, и известные всему миру: Эмбер Гленн, Луна Хендрикс и Каори Сакамото. Мгновенно все разлетелись, занимая определенные участки, части льда для отработки тех или иных элементов. Кто-то решил сначала вращаться и скользить дорожку, другие заходили на тройные, приземляя их без проблем.       Накал, действительно, становился все ярче, и ярче, грозясь разразиться ярким, алым пламенем ненависти и гнева вперемешку с ноющим волнением. Арина проезжала мимо тренеров, даже не пытаясь развернуться и послушать наставления, когда те, буквально, кричали ей в спину о том, что очень дерганая и торопится.       Плевать, она их ненавидит.       Столько слез было выплакано на домашнем льду, столько пота стекло с неё за десять лет совместной работы, столько крови пролилось в больницах с новыми травмами, что теперь их грозные, важные лица больше не были чем-то авторитетным. Они просто ненавистные, в них смотреть нет никакого смысла и желания, все равно короткую выиграет.       По другому теперь никак.       Это месть.       Её подавать нужно в виде униженной Петросян с, дай Бог, бронзовым местом КП и наичистейшим, рекордным прокатом. — Видно, очень видно, как девочки переживают. — вновь вмешался комментатор. — Наше первое международное соревнование, для наших девушек — это первое взрослое, международное соревнование, конечно же волнительно для них. — Как ни странно, сейчас мы наблюдаем, что волнуется и наша Фурия, прежде непоколебимая любым стартом, — второй комментатор подхватил идею коллеги, разглядывая имена, что высветилось табличкой на экране. — Да, в этот раз она выходит не как сильнейшая, не последним номером, интересно повлиять ли это на качество проката.       Разгон, заезд, прыжок с левой ноги лицом вперёд, руки в стороны, полтора оборота — бабочка. — Ой, как жалко, поторопилась, — на экране сверху, пусть и не точно, но приближают Кравчук. Матерится. — Самое главное сейчас — не зацикливаться на ошибках, надеюсь, больше она на триксель не пойдёт.       Разгон, заезд, прыжок с левой ноги лицом вперёд, три с половиной оборота — падение.

«Дура, дура, что ты творишь, идиотка?»

      Бешеная скорость набиралась по всему льду для тройного прыжка, что не сложился уже два раза. Холод царапал влажные после падения ноги, трепал рванную юбку все ещё неперешитого платья к короткой, а губы со всей мощью сжимались до боли и выделения маленьких капелек на их поверхности.       У Арины перед глазами этот чертов триксель, что сейчас не на шутку действовал на нервную систему, возбуждая её на самоубийство при такой скорости и злобе на все и на всех. Перед ней больше не проносятся цветные платья конкуренток, недовольные лица тренеров, — глаза размыты выступившими из-за эмоционального коктейля слёз. Не чувствует Арина холода, хоть и ноги обдувал крайне холодный воздух, не чувствует, как появляется новый синяк, — она со всей ненавистью и обидой несется на триксель.       Разгон, вынос левой ноги, переход на неё, толчок, Эмбер.       Американка появляется незаметно и не из-за того, что внимание Арины сейчас было расфокусированно, а потому-что резко изменила ход, обрезая свою дорожку шагов на половине, и затормозила прям перед лицом выпрыгивающей Кравчук, что не могла больше идти на прыжок, дабы не покалечить конкурентку и себя. Зато прекрасно могла вставить ей даже на английском, чем и занялась. — Что за? Ты что творишь? — слеза незаметно свалилась с ресниц на щеку, прочерчивая дорожку к губам, что изгибались в недовольных рожах. — Совсем уже страх потеряла?       Но, на удивление, Гленн отреагировала очень спокойно. Ни грамма испуга, вины, удивления, напротив, мягкая еле-заметная улыбка в глазах, под которой пробегают слова в строчку «получилось», что ставит девочку в ступор. Эмбер кивнув, что все поняла и выслушала, заметно замученная далеко не просто тренировками, поехала продолжать дорожку, отбивая у младшей все желание прыгать сейчас.       Российская фигуристка ещё не раз обращала свой взгляд на одну из самых взрослых, опытных спортсменок в Мире, что пережила Олимпиаду, Чемпионаты Мира, Четырех континентов и Гран-при, что застала еще Сашу Трусову, а теперь выходит на один лёд с «наследницей». Гленн совсем другая: не похожа ни на одну только что вышедшую из юниорок девушку, рвущуюся к победе любой ценной, она не была убитой, в ней все еще переливались огоньки прошлых побед и надежд, пусть, не ослепляют они своим светом, но она и не была жива, в ней спорт корнями разросся, прорастая сквозь туловище и ноги, прикрепляя к ней коньки и необходимость быть на льду, но и не было в ней той ненависти, что Кравчук с испугом наблюдала сначала в Алене, затем в Саше, и совсем недавно в Ане. Все они захлебнулись, их потопила Этери Георгиевна, а Эмбер сама смотрела на Тутберидзе так, будто хочет убить, что определенно нравилось Арине. Она, вообще, за эти пару мину начала восхищать младшую.       Да, этот восторг не мог унять бурю страхов, переживаний, обид и желаний, но он отнял у него права наносить смерть. Максимум хаус и разруху вокруг себя, ведь Аделия уже качается, стоя на льду и замечая за спиной у тренеров, у выхода, яростный взгляд одногруппницы. Хорошо, что Соня могла это понять и защитится, не вылезая Буре на дорогу, скрывая свое существование до последнего, до дружеского удара по плечу, когда младшая испытывала борт на прочность, а Акатьева, исполнив свою усложненную программу чисто, улыбаясь подбирались к выходу. — За шесть минут, как ты поняла, похудеть невозможно, — зубы стиснулись до придела, — за три подавно, так что не старайся пробежать программу, выкатывай, сиди, думай. — пожал плечами главный тренер. — Если умеешь, конечно.       Ненавидит!       Про эмоции, нужные программе, речи не шло. Фигурисика отдавалась лишь жгучей ненависти, что пробирала до костей, вымораживает их изнутри, так и норовя сломать, уронить.       Триксель. Дыхание уже давалось тяжело, сбивчиво, а сердце билось, заглушая ритм музыки, когда Кравчук ответа левую ногу, а затем переместив вес, взлетела, всё-таки поднимая руки, хоть и чувствовала какой ошибкой они сейчас стали. Приземление — степ-аут, из-за скосивших ось рук.       Флип, хоть и чисто, но он уже не мог сгладить всего печально представления об этом прокате у самой Арины. Она поняла, что никакого рекорда не будет, хоть и продолжила бороться за плюсы.       Каскад лутц + тулуп тоже не вызвал каких-либо ошибок или недочетов, он был чистым и завершал прокат.       Овации зрителей больше не выглядели такими яркими, энергичными и приподнимающими, хоть и были теплы. Вялая, Арина поплелась к борту с тренерами, даже не пытаясь как-либо ответить на аплодисменты, кроме стандартных равнодушных поклонов. Встретила её вполне ожидаемая реакция тренеров на подобный прокат со степом на тройном, хотя завтра предстоит произвольная с четверными.       С каждым шагом в КиК, с каждым словом Сергея Викторовича, отмечавшего все провалы и сражения в этом прокате, с каждым комментарием Даниила Марковича, что не боролась, что не пыталась и раскисла и с каждым острым, точечным намеком на набор в весе, раз так тяжело пошел сегодня стабильный тройной аксель вся злость, ненависть и волнение скатывались в огромный, серый клубок, что разрастался на глазах. Вот оно — серое, пасмурное облако над головой Акатьевой, что было волнением, а теперь, потемнев ещё больше, превратилось в тоску и огорчение. Огромную обиду.

85,86

      Бам, бам, бам, — железом стучит в груди механизм, ударяющийся об костяную преграду из раза в раз. Ржавеет оно от слез, стекающих холодным водопадом где-то внутри, под многократной оболочкой обыкновенной усталости, волнения и «небольшого» расстройства, что не все получилось сегодня. Только ото лжи воротит больше, чем от всякого напоминания еды и чего-либо съедобного, ведь никакое это не расстройство. Это огромная, словно снежный ком, накопительная обида на всех. На тренеров, на Аделию, чье имя сейчас поднимается над её, одаривая бронзой после короткой, на триксель, на себя.       Да. Она ненавидит это все, желает стереть и забыть, как позор, что сейчас её пожирает с каждой секундой пребывания в КиКе. И наверняка, глаза, смотрящие на оценки, ну уж слишком безразличны и согласны, что никак не было характерно Арине, выдают, что эта болезнь не «расстройство», а огромная, возникшая из ниоткуда «ненависть». Смертельное заболевание, кстати. Саша, Алёна, Аня, можно перечислять бесконечное количество людей, которых оно подкосило и убрало напрочь, но догадывается ли об этом ребенок?       Знает ли Арина, что в погоне за «золотым шлемом» из чемпионских титулов и медалями, за четверными и рекордами, она наступила на мину?       Думала ли она, почему Саша кричит: «ненавижу», а Алёна выбирает какое-то здоровье вместо отборочного на Олимпиаду?       Догадывается ли почему все в этом соревновании «не такое»: мутное, темное, холодное, больное?       Нет.       Единственное, что она понимает — это собственное желание провалиться сквозь землю, залезть в какой-то шкаф, как в детстве, чтобы никто не видел и разрыдаться. Просто так, не имея видимого повода, проявляя слабость и глупость, в который раз, но сильно, долго и долгожданно.       Бежит.       …Бронзовый значок срывается с груди, словно самый раздражающий шерстяной свитер, что колется, раздражая кожу под ним. Он суется поглубже в карман, когда Арина на грани нервного, а то поди ещё какого, срыва, проноситься по украшенным коридорам первая. Ей плевать, что Соня еле поспевает за раздраженной собственным провалом Кравчук, ей плевать на то, как ядовито улыбается Петросян, крутя в пальцах серебряный значок. На все Арине плевать, как никогда.       Приходится зашагать ещё быстрее, чуть ли не переходя на бег, ведь небольшая группка вышла к общей зоне, где собирались спортсмены-участники соревнований, что захотели посмотреть короткую женщин. Любой контакт, с кем-либо сейчас сделает только хуже, при чем, как для смельчака, подошедшего к летящему Монстру, что для самого животного, и Арине очень везло по началу - никто не горел желанием ей мешать, напротив, толпа раздвигалась.       Но нет перед Ариной выползла светлая макушка Малинина, явно желающего поздравить с «неплохим» прокатом, не смотря на проигрыш. Его то, сейчас для красоты сегодняшнего дня и не хватало. - Ариша, поздравляю! -протянул руку фигурист, - очень хорошее начало международного сезона, ты большая молодец, это было здорово! - и для правдоподобности вытаскивает большой палец.       Зубы заскрипели, лишь задерживая бомбу медленного действия, что готовилась разорвать наивного душку - Илью. Словно у хищного, невменяемого зверя, потерянные глаза обернулись острием ножа, протыкающего даже без слов и действий, и это заметно по тому, как сползла улыбка одиночника с его глаз.       Но Монстру мало - ей нравится упиваться чужой болью и отчаянием, а того, что продемонстрировал терпеливый Илья, откровенно не хватало до сытости и восторга. - Отстань. - рычит младшая, со всей яростной силой, с ней кипевшей, отталкивая протянутые руки. - Не лезь.       О да, внутри, наконец, разлилось чувство чужой слабости и ничтожности, насыщая сполна и до удовлетворения в виде свободы от постоянного, назойливого стука механизма об ребра. На этот раз «шалость» удалась, как нельзя лучше, сужая зрачки до животного придела, образуя мурашки на шее сзади, где все также - наивно стоял пробитый Илья.       Из него текла кровь. Настоящая, алая, вкусная кровь стекала по синей кофте федерации, а руки все также торчали, пусть и ближе к себе из-за толчка. У него глаза разбились, роняя добродушные, светлые осколки на пол, по которому прошла Петросян, топча его ухмылкой.       Получил?… навязчивый тупица.       Нож из груди достать страшно, кажется, что прямо сейчас обвалиться и упадет, так и не оторвавшись от убегающей Арины. Вдохнуть не может, - больно, а Соня, единственная, кто остановился, положив руку на плечо и заставив посмотреть на неё, вынимает холодные оружие, сгибая окровавленного Илью пополам. - Илья, - голос тихий, спокойный, явно знающий на себе, хоть ему и кажется, что так в Соню Кравчук ножи не вставляла. - Д…да? - хрипит старший, стараясь не поднимать стыдливо-влажные глаза на Акатьеву. - А, да, п…поздравляю тебя с победой в короткой. Мо…молодец. - Ты не виноват, - Малинин может быть и дальше что-то проблеял в ответ на свои поздравления, но стал, как вкопанный. - Не бери пожалуйста в голову, ладно? И не трогай её пока, хорошо? Тебе же лучше будет.