Плата за божественность

??.??.???? Лололошка не помнил, как оказался перед этим входом. Одно мгновение назад он брёл сквозь чащу, поддавшись слепому импульсу. А теперь перед ним стояла низкая, заросшая землянка. Из почвы торчали ржавые металлические пластины, а рядом валялась искорёженная дверь, испещрённая вмятинами, слишком правильными, чтобы быть случайными. В голове, поверх привычного шёпота, пролетела ясная, чужая мысль: здесь пытались выжить. Быть может, там есть остатки человечности, до которых не добрался Лес? Лололошка отодвинул свисающие корни и шагнул внутрь. Воздух был неподвижным, холодным, влажным, наполненным запахом старой плесени и ржавого металла. Спуск вёл вниз, в абсолютную тьму. Ло осторожно, тихо спускался, цепляясь за холодные, обледеневшие поручни. И вдруг — свет. Как от керосиновой лампы — тёплый, яркий, мягкий. Лололошка услышал голоса: чёткие и напряжённые. Человеческие, живые. — Стој! Руке горе! Из-за угла вышли двое в камуфляже, с автоматами в руках. Их лица были напряжены, глаза практически не проглядывались. — Я... я просто заблудился, — хрипло произнёс Ло, и его собственный голос прозвучал неубедительно. Один из солдат, молодой парень с обветренным лицом, резко двинулся к нему, угрожая дулом автомата. — Провери то! — крикнул второй, старший. Молодой солдат грубо прижал Ло к стене. Его руки были грубыми, но тёплыми, живыми. Это точно человек, не призрак, не какое-то существо, сформированное из корней деревьев, не вылезшее из воды. Человек. Наверное, Ло почувствовал трепет счастья где-то в груди, пока это не выбил какой-то приказный тон. И, судя по всему, Лололошка не прошёл эту своеобразную проверку. Солдаты что-то говорили друг другу и по интонации было ясно одно — пиздец. Старший, тот, что находился позади, без предупреждения, поднял автомат. Грохот выстрелов оглушил его, отозвавшись в замкнутом пространстве громыхающим, окончательным рёвом. Ло почувствовал, как несколько дробей одновременно бьют его в грудь, в живот, по ногам, в голову. Невыносимая, разрывающая боль заставила его тело рвано дёрнуться и рухнуть на бетонный пол. Он лежал, захлёбываясь кровью, глядя в потолок, залитый ярким, неестественным светом. Солдаты стояли над ним и их фигуры стали расплываться. Последнее, что он увидел — лицо молодого парня, искажённое ужасом и... сожалением? Лололошка дёрнулся. Он в машине, тяжело дышал, сердце колотилось, а сознание ничерта не понимало. Он панически ощупал себя — грудь, живот. Ни ран, ни крови, ни боли. Это... это был сон? Галлюцинация? Всё было так реально, как воспоминание в подробностях. Он сжал голову руками. Что, блять, происходит? Лес не просто пугал его. Он играл с ним. Подсовывал ему кошмары, которые на ощупь, на вкус, на запах были настоящими, но за ними — ничего. Лес заставлял его переживать собственную смерть снова и снова. Зачем? Напомнить о смертности? О том, что его жизнь полностью зависит от веления Хозяина? О том, что Лес будет играться как и сколько захочет? Лололошке казалось, что он умирает не в первый раз. Лес даёт надежду. Лес отнимает надежду. Лес проникает в сознание, раскраивая ткань восприятия, чтобы сшить новую, угодную Ему. ?4.10.2000 Холод в салоне Волги вязкий, липкий. Он везде — на коже, в лёгких, в костях. Наверное, ещё немного, и всё покроется инеем. Лололошка сидел на заднем сидении, сгорбившись и прижимая к себе колени, лишь бы сохранить хоть чуточку тепла. Рядом с ним находится ружьё. Ло не хотел бросать оружие. Единственное, что даёт ему хоть толику защиты во враждебном мире. Единственная опора и крупица надежды, которая постепенно становится всё меньше. Перевязанные раны ныли тупой, однообразной болью, но ясности во взгляде она не приносила. Эта боль казалась сейчас такой смутной, пустой и далёкой, словно просто шумела на фоне. Ло не мог сомкнуть глаз, хотя чувствовал собственную усталость. «...Он предал тебя…» Этот звук прорезался сквозь щели автомобиля. Тихий, ядовитый голос, возникший в голове. Ло вздрогнул от этого, тревожно обернулся по сторонам, судорожно хватаясь за ружьё. Ему показалось..? «...он ступил в Дом… Почти по своей воле…» Слова ползли, как стремительно растущие корни, впиваясь в сознание глубже и крепче. Лололошка закрыл ладонями уши и зажмурился. Нет, это неправда. Он старался вытеснить этот голос воспоминаниями у костра, где Джон старался сохранить хоть каплю тепла; пытался спасти. Однако это воспоминание блекло, расплывалось. «Ты же чувствовал это… — сочувствующе, ласково произнёс голос. — …Он вкусил из чаши Леса…» Дыхание сбилось. Голос притворяется кем-то близким, Ло знает — это враг. Не нужно слушать. Голос исходит изнутри, будто это его собственные мысли, но Лололошка точно знает — они чужие. Он так не думает. Он надеется на спасение. Он надеется, что Джон скоро вернётся. Скоро всё будет хорошо. Ло боится смотреть в сторону Леса. Кажется, что оттуда в ответ посмотрит тысяча безликих глаз. Голодных, жаждущих; чтобы утянуть за собой. Лололошка издал сдавленный, глухой стон. Ему, в этом нескончаемом одиночестве, казалось, что Лес — единственный, кто его помнит. Помнит о его бессмысленном существовании. Голос утих, будто добился своего и решил уйти на покой. Лололошка осторожно поднял голову, боясь увидеть что угодно, отличное от предыдущей картинки. Но нет — всё тот же салон автомобиля, размытая дорога в лобовом стекле, ружьё рядом. Но пейзаж вокруг машины как-то изменился. Всё стало принимать зловещий, красно-бурый оттенок, словно кто-то редактировал фильтр фотографии. Лололошка осторожно подполз к стеклу, оглядывая улицу. Он понял, откуда исходит свет, но не мог поверить в происходящее. Он осторожно, с замиранием сердца, перелез на передние сидения, выглядывая в лобовое стекло выше. Он увидел. Луна. Она, ясная и яркая, висела в чистом небе, налитая красным. Излучаемый ею свет становился гуще и насыщеннее, практически физически давя на глаза. Луна словно была живой раной этой ночью, повешенной на всеобщее обозрение. Она хочет, чтобы на неё смотрели даже сквозь боль. «...Тебе здесь больше не место…» Ужас и горькое чувство предательства захлестнули с головой, смешиваясь воедино, формируя ненависть. Крепкую и навязчиво-давящую, без конкретного объекта. Ло вывалился из салона автомобиля, не забыв прихватить ружьё, и побежал вниз по деревне. «Он предатель, предатель, предатель,» — крутилось в голове. Багровый свет впитался в неподвижный воздух — тяжёлый и тёплый, как кровь. Ноги сами несли по пустой деревне. Тени лежали резкие, непроглядываемые. Окна старых изб смотрели на него слепыми, кровавыми глазами. Ло покрепче сжимал приклад ружья, убегая от одиночества в машине, навстречу чему-то неизвестному. Может, чтобы найти Джона. Чтобы крикнуть ему в лицо о всей своей ненависти из-за предательства.. Или выстрелить. Выстрелить..? Мысль вдруг оборвалась, словно чужая. Ло обессиленно прислонился к каменной кладке, рвано выдыхая. Может быть, Джон и не самый лучший человек, но смерти он не заслуживает. Ло уверен. Он вдруг огляделся по сторонам, с изумлением замечая колодец, на который, оказывается опирался. А он тут был раньше? Взглянув вправо, Лололошка заметил аккурат напротив церквушку, чей облик под багровым значительно изменился и принял ещё более печальный облик. Наверняка длинноногое чудовище всё ещё там. От колодца, из самого нутра зева, веяло холодом. Камни сухие, но замшелые. Свет луны скользил по потемневшему дереву, но не проникал внутрь. «Не пиј из бунара у који ћеш пљунути.» Фраза знакомая, но вывернута наизнанку. Как и всё в этом месте. Лололошка замер в недоумении, в попытках осмыслить услышанное. Но он и возмутиться не успел, как острая, колющая боль пронзила грудную клетку, заставив перевалиться через край. Практически бессильными руками он смог ухватиться за кладку камней. Несколько секунд воздух не наполнял лёгкие, а стук сердца переместился в уши. А потом он закашлялся — судорожно, сипло и громко. Во рту появился металлический привкус, а перед глазами поплыло, словно его тело само хотело нырнуть в этот колодец. «Видиш?» Лололошка нашёл в себе силы отшатнуться от колодца, падая на землю. В глаза больно впивается свет луны. Постепенно дыхание пришло в норму, как и боль в груди утихала. Ло стал замечать, что боль теперь не помогает ему… Значит, теперь всё наяву? Сознание всё ещё не приняло прежнюю чёткость, но даже так уже знакомый голос продолжал навевать: «Он не придёт…» «...Он выбрал не тебя.» Лололошка зажмурился и давил ладони в виски, но голос никак не умолкал. Он звучал внутри черепа, болезненно пульсируя по артериям. Тело потяжелело, словно желая слиться с землёй. «Он даже не узнает, что ты умер…» «...Помнишь?.. Для него ты уже мёртв…» Ло принял сидячее положение, хватаясь за ружьё. Это такое простое решение и мгновенный конец. Холод металла пронзил кожу. Он прижал приклад к плечу, упираясь дулом под челюсть. Пальцы нащупали курок. «Да… Вот так… Ты будешь свободен.» Дыхание не имело значения больше. В ушах жутко звенело, а весь мир сузился до слепого ощущения металла у шеи. «…Ему всё равно… Ты же знаешь об этом.» Палец напрягся. Вдруг из глубины памяти всплыл обрывок: тёплое плечо под щекой и тихий голос: «Я тебя никогда не забуду». Выстрел не прозвучал. Ружьё выскользнуло из ослабевших рук и глухо ударилось оземь. «...Слабак… Ты даже умереть не можешь…» ??.10.2000 Лололошка не мог сомкнуть глаз. Он не знал, сколько времени прошло. Дни менялись незаметно. Точнее… Всё было куда сложнее. В небе всё ещё угрожающе висела луна, бледная и обычная, не сменяясь с солнцем. Лишь бледнела в светлом небе, в подобие дня, и выделялась на тёмном небе ночи. Иногда смена происходила резко, словно случайное перелистывание фото — так же резко и неожиданно. И даже серый рассвет не вызывал облегчения, а лишь менял освещение пейзажа. Голос не утихал, он всё нашёптывал ужасные вещи, но Ло сидел в обнимку с ружьём, абсолютно неподвижно. Он не боролся больше, но и не позволял себе шевельнуться, ведь это значило совершить непоправимое. Движение — смерть. Вокруг машины рассыпана соль неровным кругом. Тогда, возвращаясь от колодца, он зашёл в дом Радича, где и нашёл полупустой, небольшой мешок. Ло даже не понимал, насколько безопаснее он себя чувствует из-за этого. Это просто отчаянное самосохранение, висящее на хрупкой ниточке. Всего лишь жалкая попытка отгородиться и символ разбитой веры. Ло не ждал спасения. Он ждал своего конца. Чувствовал, что это уже близко. И не ошибся. От чащи отделился силуэт. Знакомые очертания и походка. Сердце Ло на мгновение замерло, а затем забилось в тревожном трепете, что звон в ушах стоял. Это был Джон. Но… он не тот. И не тот, что был в реке. «...Видишь?.. Он явился. Но не к тебе… За тобой…» Это нечто иное. Джон оказался ближе, останавливаясь перед границей с солью. И так, будто… не мог переступить. У Ло, пробранного тревожной дрожью, мелькнуло искреннее недоумение и благодарность самому себе. Ведь тварь рядом с ним не могла подойти ближе. Тварь с лицом брата, в незнакомых одеждах. Эта льняная рубаха выглядела неестественно на нём. — Ло… что тут такое? Что ты сделал? — произнёс он. Это голос Джона, его интонация, но… в нём не было чего-то важного. Он не понимал, почему не может переступить. Последние остатки надежды окончательно рухнули. Настоящий Джон точно увидел бы, но только не этот. Лололошка опустил окно, не прерывая зрительного контакта с чудовищем перед ним. Высунулось ружьё, но Джон не дрогнул. Не выразил никакой эмоции. Просто безучасная пустота. Выстрел прозвучал оглушительно, в ушах зазвенело. Острая дробь попала Джону прямо в грудь, но он и не пошатнулся. Рубаха разорвалась, как и кожа, но… Крови не было. А дыра стремительно заросла — изнутри, тонкими ветвями, что сплетались воедино, издавая скрип старой древесины. Джон наблюдал за этим, а стоило коже приобрести свой естественный оттенок, он поднял свой пустой взгляд на Лололошку. В этом лице не было ни боли, ни страха, ни гнева — ничего. Вообще ничего. Это не Джон. Сложно представить, что это за чудовище такое. Лололошка опустил ружьё, чувствуя лишь запах пороха и собственного отчаяния. А снаружи соляного круга был некто, кому даже не дать названия. — Ло… — произнёс он, плоско и ровно, словно отшлифованное дерево. — Пусти меня. Это же я. Лололошка испуганно, почти по-детски, замотал головой, спасительно впиваясь пальцами в ствол ружья так, что фаланги пальцев побелели. В глазах застыли слёзы, которым не суждено было скатиться по щекам. — Нет… — сломанным голосом прохрипел Ло. — Ты — не он. — Я всегда с тобой, помнишь? — слова были до одурения правильными, пробирающуюся в самую глубину души. Но они словно заучены, в них нет и части души. — Мы же братья. — Ты обещал, что мы будем вместе; что ты не забудешь… Помнишь? Оно смотрело его глазами, говорило его голосом, но за этим — ничего. — Помню. — Ты врёшь! — крикнул Ло настояще и живо. — Ты забыл меня! Ты… — его голос надломился, стал тише. — Ты ничего не чувствуешь. Повисла тишина. На Ло это существо смотрело с тем же мягким, но пустым безразличием. Оно лишь повторяло фразу, вложенную Лесом: — Ло… Это же я. Пусти меня. Человек, которого он знал всю жизнь, которого любил, просто исчез. И на его место стала бездушная кукла, которая шевелится и произносит имя, не понимая значения. Лололошка отполз на сидении подальше от окна, прижимая ружьё к себе. Его брат был живым мертвецом. Или это вообще не его брат. Хотя, в любом случае, кажется, Джон уже сгинул. Да и сам Ло — тоже. ??.??.???? Осознание копилось в нём тяжело и постепенно. Лололошка смотрел на это — на существо в облике брата, стоящее за соляной чертой. Оно ходило кругами и Ло не мог позволить себе упустить его из поля зрения. Иногда останавливалось на одном месте и долго смотрело. Безмолвно и недвижимо, словно деревянный тотем, созданный искусным мастером до мельчайших деталей. Просто стояло и смотрело. Оно редко что-то говорило. И в круг не могло зайти. Это просто пугающая игра или это действительно работает? Ло надеялся, что второе. Его разум отчаянно цеплялся за обломки реальности, что таяли, словно дымка. Лололошка не мог сосчитать дни и ночи, проведённые вот так, на одном месте, и не отводя взгляда от существа. Всё слилось в одно. Его главным страхом сейчас является это нечто. И Ло готов был бы сгнить в этой машине заживо, но что-то не давало умереть ему естественным путём. Лес не хотел. Он не давал уснуть от истощения, не давал сойти с ума окончательно. У Леса другие планы. Он держал его в этом подвешенном состоянии ясности и бесконечного страдания. И он хочет утащить Ло насильно, питаясь страхом и отчаянной попыткой зацепиться за жизнь. Хотя бы мимолётным ощущением. Умирать ведь всегда страшно. В нём не было паники. Остался только ужас — оно не уйдёт. Оно будет ждать до конца, пока Ло не подумает выйти сам. Пока не ступит за соляной порог. Чудовище не проявляло враждебности. Оно не проявляло вообще никаких эмоций. Оно будет ждать столько, сколько потребуется, чтобы сломить волю. Оно ходило по периметру границы, как дикое животное, заметившее добычу. Однако напасть не могло. Ло успел смириться с таким положением дел, но меньше ужаса в нём не стало. В какой-то момент, охваченный новой волной отчаяния, Ло снова высунул ружьё и выстрелил. Дробь раскрошила Джону руку, отрывая кусок плоти, что упал на землю с глухим дуком. А рана стремительно заросла неведомой флорой изнутри. И ничего не выдавало оглушительный выстрел, кроме отсутсвующего клока одежды. Это не регенерация живого существа — совсем нет. Это просто исправление ошибки. Полное искоренение, как будто и не было. Ло стрелял ещё. В живот и лицо. Выстрелы оглушили его до той степени, что слух отказывался улавливать звуки. Лололошка только видел. Видел, как лицо существа раздроблено и кроме тёмной, неразборчивой массы, ничего не было. Но оно заросло, восстанавливая лицо в точности как было. Лес не позволяет повредить свою куклу. Как не позволял и умереть. Ло понимал, что был в ловушке соляного круга под наблюдением неподвижного существа, которое вечно, без устали, караулило его. В голове не укладывалось, что какая-то соль и машина — стали единственным спасением, пусть за этим скрывалось лишь долгое ожидание неизбежной гибели. Оружие бесполезно. Всё бесполезно. Лололошка только мог смотреть в ответ, слушать голос Леса и чувствовать собственное сердцебиение, как знак, что он ещё жив. «...Он будет ждать вечно… А у тебя вечность вряд ли есть…» Во рту сухой привкус пыли. Ло даже пытался с этим существом поговорить, но оно молчало, не реагировало. И даже не отвечало заученной фразой. Просто мёртвая статуя. Просто иногда ступает по кругу неторопливым шагом. Оно не уставало, не голодало и не спало, словно заведённый механизм. Или преданный тюремщик. Лололошка следил за ним взглядом. Смотрел за существом, что имеет знакомые черты лица; глаза, в которых нет прежнего взгляда. Нет прожитых вместе воспоминаний, нет чувств и эмоций. Ло больше не испытывал к существу ненависти или страха — только жуткую, всепоглощающую усталость. Он привязан к призраку того, кто был самым дорогим человеком на свете. Это хуже смерти. И даже с этим пониманием Ло не хотел выходить отсюда. Не хотел умирать. Существо, сделав шаг, вдруг остановилось, выпрямилось. Что-то не так. Ло внимательно наблюдал, сжимая ружьё покрепче. Тело существа будто стало терять свою чёткость, но никак на это не реагировало, лишь смотря под ноги. Это произошло почти мгновенно, как будто сквозь землю провалился. Его руки, ноги, туловище и голова мигом распались на извилистые переплетения корней и исчезли в земле, будто почва сама утянула его на глубину. От этого тюремщика ничего не осталось. Лишь чуть разрыхлённая земля и одежда. Тишина. Абсолютная. Ло не расслаблялся. Он ждал, что оно появится снова. Он ведь по-прежнему в ловушке. Ничего не происходило. Быть может, Лес вернёт это чудовище в любой момент. Или явит нечто иное, более жуткое. Лололошка остался в одиночестве, с пониманием, что весь кошмар приходит и уходит по воле непостижимого Леса.

…

???

Сколько времени уже прошло в этой тишине? Ло не мог представить. Луна не исчезала, менялось только небо: то тёмное, то светлое. В салоне невыносимо холодно, но он сидел, поджимая колени к груди, чтобы сохранить неумолимо ускользающее тепло. Ружьё находилось меж ног, упиралось прикладом в сидение и касалось шеи. Ло хватался в это ложное наследство, как в единственное спасение. Он заметил, что раны на руках зажили. Больше не кровоточат и не болят. Под состарившимися бинтами была чистая кожа. Абсолютно чистая, даже без тоненького, крошечного намёка на шрамы. Лололошка не смотрел в зеркало. Он боялся увидеть себя. Любого. Даже самого обычного. Видел в лобовом стекле фигуры немых жителей. Жителей. Смешно. Ло вспоминается тот момент с кругом стариков, что были лишь марионетками на незримых нитях. Тут всё ими связано. Это единая система. Но… что если вывести из строя кукол? Может быть, получится хоть немного ослабить влияние Леса? Они ведь не раздельны. Всё — всё, — что его окружает подвластно Лесу. Это единый организм, захвативший всю реальность. И если это верно, то рана, нанесённая одной части, отзовётся болью везде. Эта мысль навязывалась и никак не давала покоя. Страх растворился в новой, бредовой мысли. Голос, что ещё подавал признаки жизни, пытался протестовать, но он оказался отвергнут как нежданный гость. Ло отделил ружьё от своего тела, смотря на это теперь не как на способ самообороны, а жестокий способ решить всю проблему. Если Лес — это бог, то его прихожане являются источником силы. Если он убьёт всю паству, то, быть может, бог ослабнет. Может, хоть на мгновение, но дрогнет та стена, что отделяет его от настоящего мира; проявится граница, за которую можно будет ступить. Но Ло хотел действовать. Что угодно, пока той твари нет. Сидеть и ждать смерти ему больше не прельщало. Ему хотелось побороться за свою жизнь. Воздух на улице холодный, рассеянный и влажный; пах гнилью и сладкой полынью. Решительность стала железной и неоспоримой. Он не уверен, действительно ли сможет подкосить работу системы, но жажда мести охватила больной, взмякший разум. Лололошка осторожно вышел из круга, лишь бы не нарушить свою спасительную оболочку, на случай, если придётся вернуться. Ржавые петли дверей жалобно скрипели. Рвалась ткань. Хлюпала влажная почва под ногами. Разбивалось стекло, хрустели осколки под подошвой. Лололошка заглядывал в каждую щель и в каждый угол этого проклятого места, методично отнимая жизни, если таковое можно так вообще назвать. В любом случае, Лололошка не видел в них людей. Значит и существовать им незачем. И незачем заполнять землю. Незачем отравлять. Ло одаривал дробью даже тени, что, кажется, шевелились. Стрелял во всех. Старуха в кресле. Мужчина в сарае. Некто в церкви. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Они ослепительно громыхали, силясь содрогнуть реальность. Патроны не заканчивались. Лололошка даже не думал об этом. Единственное, чем его голова забита — полное уничтожение. И с каждым выстрелом тишина становилась иной. Напряжённой. Будто Лес затаил дыхание, ощущая каждую рану, нанесённую Его плоти. Ветви деревьев застыли без движения. Всё. Лололошка больше никого не нашёл. Он перестрелял всех, кого смог. Всех, до кого достал. Ствол ружья накалился, а руки измазаны пороховой копотью. Он стоял на перекрёстке, взглянув на луну. Её яркий свет оглядывал новоявленного убийцу с любопытством. Зловещая тишина ласкала уши. Ло ждал ответа. Любого сдвига в пространстве. Ждал, что стена реальности дрогнет. Ждал чего угодно. Но было пусто. Глухая тишина. Лололошка стоял, прислушиваясь к своему сердцу, чей сбитый ритм отдавался в горле. Ну же? Крик. Гнев. Трещина в небе. Что угодно. Он ощущал сжатую концентрацию пространства, будто вот-вот — и раздавит. И вдруг — целенаправленный шорох за спиной. Ло медленно обернулся. Джон. Тот, что часами, днями, неделями — кто знает? — караулил за соляной границей. На его одежде не было ни следа от прежних ранений. Его лицо выражало пустоту и безграничное спокойствие. Ло понял. Это конец. Его бойня, не успев начаться, закончилась. Лололошка мог бы поднять ружьё, выстрелить в голову и наблюдать, как рана затягивается живыми корнями. Это лишь продлит пытку и ничего не изменит. Ружьё упало на землю с глухим стуком. Ло не чувствовал страха, только ужасную усталость. Надежда оказалась ложной. Джон сделал шаг вперёд. Ещё один и ещё. Его движения были столь плавными и точными, лишёнными всякой человечности. Лололошка не сопротивлялся. Он смирился со своей участью — просто стоял и смотрел в абсолютно чужие глаза, ища хоть бы крупицу того, что делало бы это чудовище его братом. И не находил ничего. Джон приблизился к нему, поднял руки, беря за плечи. Мягко и почти нежно он провёл пальцами к шее, к горлу. Холодные пальцы сомкнулись. В этот миг последний клочок воздуха застрял в лёгких. Чужие пальцы нечеловечески вдавили острыми когтями под кадыком. Ло почувствовал, как его кожа и мышцы рвутся, как трескается хрящ с отвратительным хрустом. Булькающий, клокочущий хрип вырвался из разорванной глотки. Ло захлёбывался собственной горячей кровью, что обильно заливала дыхательные пути, и сам он не видел перед глазами уже ничего. Чувствовал, как когтистые пальцы проникают глубже в горло.

…

«Не бој се, Дете. Бићеш део вечне гозбе.»