Плата за божественность

??.??.???? Сознание вернулось медленно. Тяжело, вязко и нехотя. Сколько он пробыл в этом забвении? Трудно сказать точно, но Джон уверен, что непозволительно много. Он чувствует под спиной нечто невероятно мягкое, как шерстяная подстилка. Но оно как будто дышало и шевелилось. Глаза открылись с трудом. Где-то там, наверху, бесчисленные ветви крон деревьев сплетались в причудливый узор, образуя нечто вроде купола, в сердцевине которого — круг, в котором прекрасно уместилась далёкая, бледная луна. Она наблюдает. Вокруг влажно и прохладно, но воздух такой рассеянный и лёгкий, как и должно быть в лесу. Никаких страхов и забот. Только единение. Никаких мыслей. Он лишь чувствовал, как нечто органическое прилипло у его коже мягкими, крошечными пальчиками, лишь для того, чтобы нежно прилипнуть, проникнуть под кожу и щекотать плоть. Это похоже на объятия, на срастание с самим Лесом. Это не вызывало отторжения. Так должно быть. Джону не хотелось уходить отсюда. Эта мягкая подложка манила остаться здесь навечно, а мягкий, одобряющий взгляд луны во светлом небе убаюкивал. Словно мать трепетно поёт колыбельную. И эта песнь ощутима всей плотью, но не ушами. В момент, когда Джон хотел вновь погрузиться в бессознательное, над ним склонилась тень, заслоняя свет луны. Эбардо. Его зелёные глаза, казалось, — единственное яркое, что здесь есть. Его пронзительный взгляд резко смягчился, будто он сбросил пелену с глаз. — Добро дош́о, Господине мој, — тихо произнёс Эбардо, но его голос прозвучал так ясно и отчётливо, прямо в сознании. Джон попытался что-то сказать, но вместо слов изо рта слетел только сдавленный, хриплый выдох. Он всё ещё чувствовал слабость и странную, остаточную раздробленность, будто его не разбудили, а собрали в первоначальный вид из праха. Эбардо же оглядел его тело с интересом, будто оглядывал процесс работы или её завершение. Он выждал несколько мгновений, чтобы сознание Джона окончательно к нему вернулось. — Данас је значајан дан, — в его голосе появилась торжественная, гордая нотка. — Круг се затвара. И отвара. Све што је старо мора дати место новом. Све што је дато... мора бити враћено. Эбардо медленно выпрямился, устремив взгляд куда-то вглубь чащи. — Морамо се припремити. В воздухе завитал аромат предзнаменования. Эбардо ничего не уточнял, но Джон понимал — ему досталась честь лицезреть нечто великое и могущественное. Он исчез из поля зрения, словно затерялся в густой, серой чаще, затянутой шлейфом тумана. Джон решил приподняться. Это далось с явной помехой. Тело ответило некоторой слабостью. Прикосновение сквозь тонкую ткань одежды начало отступать. Тончайшие нити, соединяющие его с ложем, одна за другой растворялись, оставляя на коже лёгкое, быстро исчезающее покалывание. Лишь только приняв сидячее положение, он смог понять, что лежал на некотором подобии постамента, сплетённое из мягких корней, опавших листьев и мха. Это живое, органическое сооружение нехотя отпускало его, слегка шевелясь, словно живое существо. Джон провёл ладонью по поверхности ложе, ощущая, как эти тоненькие нити тянутся к нему, щекочат кожу и желают зацепиться, остаться с ним навсегда. Босые ноги ступили на сырую землю. Деревья перед его взором стали скрипеть и расстилаться в дорожку, будто кто-то свыше убрал полосу, проложив под ноги мягкую подстилку мха. Лес вокруг вдруг показался притихшим, а привычное давление рассеялось, оставляя после себя лишь выжидающее спокойствие, словно всё вокруг замерло в предвкушении. На проложенной тропинке вдруг загорелась точка. Её яркий, приятный свет мягко рассеивался, мерцал в такт дыханию. Эти точки стали вспыхивать там, дальше, будто приглашая. Шаги утопали во мху без звука. А дом Эбардо стоял на своём месте. Но изба заметно изменилась. Её окружение осталось почти таким же. Стены, некогда тёмные от времени, теперь стали покрыты гипнотичным узором изо мха и корней, что окутывали дом от земли, вплетаясь с соседней органикой. На наличниках окон теперь вились дикие растения, украшая композицию алыми вкраплениями ягод. Из трубы вился густой дым. Вокруг пахло свежестью дождя и чем-то сладким. Мёд. Дверь была приглашающе распахнута. Джон вошёл в избу. Воздух внутри тёплый, обволакивающий. Эбардо стоял около печи, спиной ко входу, на его одеждах была видна игра озорного огня, что поглощал нечто пряное, почти дурманящее. Корни, овившие избу, пробирались и внутрь тонкими нитями. Они не казались враждебными. У них вообще нет цели, они просто сторонние наблюдатели. Эбардо медленно обернулся и его губы тронула тень улыбки. — Дом тебе очень рад, — он сделал шаг ближе. — Видиш ли како се припрема за прославу? — Что за праздник? — тихо поинтересовался Джон. Эбардо протянул руку к стене и коснулся молодых побегов, как бы оглаживая. — Велесова ноћ, Господине мој, — произнёс он, возвращая взгляд на собеседника. — Велес је стари, моћни. Он је Господар дивљих стаза и скривене мудрости. Чувар знања која леже испод коре, у сржи камена, у шепту реке. Стоило Эбардо приблизиться ещё, как можно было уловить тонкий аромат жжёной полыни, за которым тянулся тонкий шлейф чего-то резкого, душистого, дурманящего. — Његова ноћ је ноћ када се завеса између светова тањи. Када се мудрост мртвих може упитати. Эбардо мягким жестом раскинул руками в стороны. — Лес те је изабрао, Джон. Данас ћеш постати део нечег већег. Джон почувствовал это. Получить возможность обрести мудрость, превосходящую жизнь и смерть. Вход в бесконечный круг знания. Разве от такого можно отказаться? Его сердце обречённо пусто́ и требовало наполнения. — Что именно мне нужно будет делать? — поинтересовался он с полной готовностью и предвкушением. — Ти ћеш седити на месту Моћи, које ти је припремљено, — голос Эбардо понизился до интимного шёпота: — Вeлeс ће доћи кроз Шуму. Кроз земљу. Кроз тебе. Внезапно Эбардо умолк, взглянув в сторону ближайшего окна. Он вслушивался к чему-то, что было слышно лишь ему. Джон ничего не увидел в окне. — Време је. Эбардо скользнул в соседнюю комнату и довольно быстро вернулся, держа в руках свёрток из грубой ткани цвета древесной коры. Он протянул его Джону: — Облачи се, — Эбардо протянул свёрток Джону. — Остави своју стару кожу на поду. Оно више није потребно. Джон взял и развернул ткань. Внутри была одежда. Рубаха из небелёного льна, свободного покроя, с вытканными по подолу и вороту узорами. Они напоминали гипнотичные спирали, схожие с движением воды или ростом корней. Идентичного стиля штаны и широкий пояс из плетёной кожи, на котором висели резные, деревянные бусины и несколько птичьих перьев, окрашенных в тёмно-алый цвет. Ткань оказалась удивительно тёплой и приятной к телу. Ритуальные одеяния были ему как родные. Как вторая кожа, готовая вот-вот стать первой. Эбардо, окинув его взглядом, одобрительно кивнул. А затем он приглашающе протянул руку: — Сада... следи за мном. И не окрећи се. Кораци које остављаш иза себе више не припадају теби. И Джон последовал за ним, по едва заметной тропе, что вилась между деревьев. Он не оглядывался. Не чувствовал чего-то скверного — оно ему и не надо. В воздухе запахло чем-то праздничным, а ещё дымом костра и разнообразием яств. И вот, совсем скоро, сквозь частокол деревьев заблестела вода. Она уже не была такой чёрной и безжизненной — в ней бликовали весёлые, тёплые огоньки, обещая незабываемый праздник. Молодые мужчины и женщины, разодетые в белоснежные рубахи и платья, расшитые красным и чёрным. Их лица, освещённые факетами, были оживлены и радостны. Воздух стал гуще и насыщеннее. Звенел смех, слышались говоры на древнем наречии. Люди суетились у длинного стола, на который выставляли деревянные миски со свежими ягодами, рушники с хлебом, копчёное мясо на расписных, широких тарелках, разнообразное питьё в глиняных кувшинах. Здесь кипела самая настоящая жизнь. Молодая и буйная. Ни следа от немой, мёртвой деревни. — Видиш ли, Джон? — Эбардо обвёл рукой пирующих. Его голос прозвучал громко и торжественно, перекрывая гул голосов. — Шума знаје како се радује. Како слави живот. И она жели да ти будеш део те радости. На них оглянулись десятки пар глаз. В них не было враждебности или удивления, а лишь толика любопытства и всеобъятная радость ожидания. Они невообразимо красивы. Все — и юноши, и девушки. Их движения полны природной грации. Они пели на древнем языке, разговаривали за столом и смеялись — звонко и живо. Некоторые танцевали хороводами под музыку. Их тела извивались так плавно и изящно, словно реки и ветви. Эти люди были прямым воплощением радости Леса. Джон сидел на почётном месте. На грубо сколоченном, но обильно украшенном резьбой и живыми цветами кресле, стоящем во главе самого длинного стола. Ему подносили лучшие куски, его чаше не позволяли опустеть. Он ел и пил, и с каждым глотком странная слабость покидала его тело, сменяясь приятной силой. Такой, что, казалось, ему всё подвластно. Он наблюдал за пирующими. Они веселы и счастливы. Разговаривают, едят, суетятся, поют и танцуют. А пир набирал силу. Столы ломились от яств: дымящиеся кушанья из дичи с лесными травами, груды печёных корнеплодов, сладкие лепёшки с ягодной начинкой, сыры в виноградных листьях. В больших глиняных кувшинах плескался тёмный напиток, пахнущий мёдом, хмелем и тёплой землёй. Его разливали в деревянные и роговые чаши, и каждый глоток будто разжигал внутри мягкий, золотистый огонь. Хлеб, горячий, хрустит; плоды наливных фруктов и ягод не исчезали из мисок. Они необычайно сладкие. А мясо… оно тает во рту. Ничего подобного попробовать ранее не удавалось — Джон в этом уверен. Эбардо, сидевший справа от него, положил свою ладонь поверх его. Прикосновение было неожиданным. Пальцы Эбардо — длинные, изящные, прохладные — мягко легли на его запястье, едва касаясь кожи, словно опавший лист. В этом жесте была странная, почти интимная нежность. Джон замер, внезапно отрезанный от всей радости, чаша с мёдом в его другой руке чуть дрогнула. Он посмотрел на Эбардо. А его взгляд был устремлён на танцующих, но тонкие губы тронула едва заметная, знающая улыбка. Его большой палец медленно, почти незаметно, провёл по внутренней стороне запястья Джона — по тому месту, где под кожей стучит пульс. И ему казалось, что их кожу единяют тысячи незримых, но ощутимых нитей. — Видиш ли сада? — тихо произнёс Эбардо, его голос был таким же мягким, как и прикосновение. — Све ово... за тебе. Због тебе. Ти си срце ове ноћи, Джон. И после ње... ништа више неће бити као пре. Это обещание чего-то большего, чего-то вечного. И Джон, опьянённый мёдом, музыкой и этим гипнотическим прикосновением, был готов этому обещанию верить. Эбардо не убрал руку. Она так и лежала на запястье Джона, холодная и живая, как корень, пускающий ростки в тёплую почву. Пир продолжался, но для Джона это всё отступило на фон, а его мир сузился до этого прикосновения, до зелёных глаз, смотрящих куда-то в вечность, и до тихого голоса, шепчущего, что все пути, кроме одного, уже закрыты. Эбардо, наконец, плавно обернулся и наклонился ближе. Его тёмные волосы почти коснулись щеки Джона, но лишь прикрыли его лицо от пирования. Губы оказались совсем близко к уху. Кожу обдало лёгким дуновением. — Знаш ли... — прошептал Эбардо. От его дыхания по коже Джона побежали мурашки. Шёпот был столь тихим, как мысль, рождённая в глубине сознания. — ...Да сам мислио да ће неко као ти... онај који се борио логиком против самог хаоса... једном завршити као најдрагоценији украс моје гозбе? Джон склонил голову так, чтобы окончательно отречься от радости пира и слушать бесконечно льющийся шелест Леса. — Твоја душа... она је била толико упорна. Толико јака. Сваки њен отпор је само чинио слађом у мом устима. И сада... је окусити као љубавник који коначно добија пољецај свог возљеног. Эбардо отклонился назад. Лишь на сантиметр, чтобы уловить чужой взгляд, полный заинтригованного ожидания и предвкушения. А свой собственный наполнен такой искренностью, что кому угодно стало бы не по себе, но только не Джону. — Бићеш уметнут у мене, Джон. И коначно... ћу знати мир. Слова Эбардо повисли во сгустившемся воздухе между ними, как дым тлеющих ритуальных трав. В опустошённом от прошлого сознание Джона не нашло ни одной ассоциации, только стойкое понимание предназначения. — Желиш ли моју душу, Газда? — спокойно, в надежде на подтверждение, прошептал Джон. Воздух, кажется, совсем застыл, будто сам Лес притаил дыхание, услышав эти слова. На устах Эбардо расцвела улыбка, полная странной, безмерной нежности; лишённая торжества и жадности. — Да, драги мој, — ответил он так же тихо. Его палец снова провёл по запястью Джона. — Желим је од оног тренатка када си први пут крочио у моју Шуму. — А шта ћу ja добити заузврат, Газда? — задал вопрос Джон, с нотой тающей хитрости, как последний отклик прежнего перед полным растворением. Это произнесено скорее кокетливо, чем вопрошание об условиях сделки. Эбардо наклонился к нему вновь, касаясь губами мочки уха: — Све, драги мој. Све што си икада жудио, а ниси ни знао да постоји. Заборавићеш питање «зашто». Изгубићеш осећај тежине зване «ја». Бићеш... део ветра који шепуће кроз грање. Део корена који пије из земље. Део мисли која се рађа у сржи дрвета. Добићеш вечност која не траје. Вечност која једноставно jestе. И моју љубав, Джон. Она је вечна као и сама Шума. Джон не успел издать звука и был поглощён волной прикосновений. Со всех сторон к нему потянулись руки, утягивая из-за стола. Их было десятки — молодых, сильных, умелых; они касались плеч, спины, рук. И в этом не было насилия, лишь ритуальная торжественность. Велёлые голоса зазвучали вокруг наперебой, сливаясь в единый поток древних напутствий. Одни руки нацепили на шею гирлянды цветов: белых, словно снег, и алых, как кровь. Другие возложили на его голову пышный венок, сплетённый из гибких ветвей ивы, ярких ягод рябины и свежих, ароматных трав. И вместе с этим Джон ощутил на голове тяжесть — так ощущаются оленьи рога. Настоящие, ветвистые, украшенные лентами, нитями и бусинами. И его повели. Не грубо, не насильственно, а приглашая к месту. К пьедесталу из корней. Одни руки вложили ему в ладонь массивную чашу из тёмного дерева, в которой плескалась чёрная, густая жидкость, пахнущая землёй и железом. И из центра прорастал хрупкий, бледно-зелёный росток. В другую руку ему сунули букет: колосья пшеницы, полевые цветы, ветви ивы. Тогда всё внезапно стихло, как и началось. Десятки чужих рук отпустили его, гул голосов стих, а пирующие отхлынули на несколько шагов, с любопытством и удовлетворением оглядывая своё новое божество. Джон держал в своих руках противоречивые символы жизни и смерти. Повисло молчание и абсолютная тишина. Почтительная. Даже ветер стих. И только луна, повисшая прямо над головой, становилась ярче, будто являлась кульминацией. В наступившей тишине был слышен лишь трепет собственного сердца и тихий, влажный шёпот корней под босыми ногами. Все взгляды были прикованы к нему. Эбардо, оказывается, стоял аккурат напротив. И тишину прервал именно он, вознеся руки и свой взор вверх: — Нек се круг затвори! Нек Живот поново зацвета! Толпа тут же сомкнулась в широкий круг. Люди схватились за руки, образовав огромный хоровод, и пустились в пляс. В их движениях была плавность и грациозность, наполненная древней силой; с мерными притопами и покачиваниями. Голоса пирующих слились в единую, завораживающую, понятную только им, песнь. Джон стоял в центре этого праздника, ощущая себя его виновником. И его захлестнула волна странной, безличной радости. В этот же миг он ощутил холодное прикосновение у своих лодыжек. Он осторожно взглянул вниз. Из пьедестала выползли тёмные, скользкие корни, овивающие ноги. Они не сдавливали, не оставляли синяков, но держали неумолимой, мёртвой хваткой. И их форма была слишком уж знакомой — так выглядит изгиб пальцев и рук, сжимающие конечность. Сквозь шум и гул песен, в разуме вспыхнул далеко знакомый голос: «Ты сгинешь… вместе со мной…» Росток в чаше дёрнулся, почернел, его листочки скрутились; а через секунду не осталось и пепла — он безжизненно впитался в вязкую жидкость. А потом, за спиной, вспыхнул горячий огонь, будто кто-то случайно опрокинул факел. Песни и пляски не прекратились. Наоборот — стали интенсивнее, побуждая пламя разгораться сильнее. Оно охватывало его вокруг, отрезая пространство. Эбардо стоял по ту сторону, вне всей пляски, один. В ожидании, с застывшей на устах безмятежной улыбкой. И теперь она казалась лишь изгибом на старой коре дерева. Боль, пусть и приглушённая дурманом ритуала, вдруг сорвала пелену с глаз. За ноги его действительно держали руки: бледные, измазанные во влажной земле, со шрамами и кровью, цепкие, знакомые. «...Ты обещал, помнишь?.. Мы всегда будем вместе…» Джон попытался рвануть из хватки, но напрасно. Горло было парализовано: ни крика, ни стона. Огонь уже жадно облизывал его волосы и кожу, норовясь поглотить. А перед собой он увидел не человека. Это тёмная фигура, простирающаяся ввысь и сотканная из материи Леса в самые тёмные, студёные ночи. Её очертания были текучими и нестабильными. То это была ясная фигура, то нечто древнее с сухими ветвями на чём-то, что должно быть головой; и корнями вместо ног, что впивались в землю, в самую сердцевину бесконечно растущей системы. В этом нечто проглядывались многочисленные, плывущие кольца, как у старого дерева. Единственное, что было стабильно — зелёные огоньки на месте глаз, что горели ярко и бездушно, всепоглощающе. Сложно было назвать это взглядом, но это точно был акт наблюдения прирастания новой ветви. Уже — сухой и безжизненной. Это не было отдельным существом. Это и есть Лес. Он прошептал: — Касно је.